Казимиров в бегах. Вар-Гуревич разрушен чегиром. Мамонт-Ной гремит цепями и в клетке на его плечах живёт болезнь бешенец. А у Панны и Скрипки были малые доли, они их уже получили и хранят в надёжных тайниках до лучших времен.
Но ничего, второй шанс бывает лучше первого и в этот раз они распорядятся сокровицей по умному, и не на этой больной земле, а за морем. Вдали от Проклятого Поля, злых царей, жестоких магнатов они подарят вторую молодость какому нибудь доброму овидскому старику миллионщику, и заживут, как белые люди в мирном и цивилизованном крае. Так Левша думал, но не видел этого в будущем. Хоть глаз выколи, ничего не видел впереди.
Так что сейчас Левша и сам нуждался в хорошем крепком часе, а с прекрасной сестрицей в самом покойном укромном месте — это будет втройне хорошо. Хороший крепкий час окончательно вернет его внешнему миру, прекратится в голове ветер с метелью чужих слов, погаснут в памяти миражи чужих жизней, с верхнего этажа выйдут вон чужие люди, наконец он останется один в своем маленьком доме, хрустальный череп снова станет костяным, он превратится обратно в настоящего мальчика и может быть увидит в окне кусочек будущего..
Но полночь пройдет и сделает его рассыпчатым и слишком мягким, а наверху от него требуются совсем другие свойства. Так или иначе, лучше и более чем достаточно было ограничиться одним часом. А потом поспешить наверх, чтобы решить дела. Не хватало еще явиться через пару дней, со всеми сокровищами, в наилунном расположении рассеянного духа. Люди сходят с ума при одном виде сокровицы, и рассчитывать лучше на собственную ясную голову, чем даже на старую дружбу.
Росинку он выбрал по размеру вторую с конца и посмотрел на Иванку. Она мечтала уже о "Звезде" и теперь старалась не показать виду. Ничего, разочарование скоро отступит. Все разочарования, обиды, досады, зуды, незаметная головная боль и подозрения в скупости.
Левша перечеркнул знаком себя и приборы настольной мастерской и, закрыв глаза, стал читать соответствующий псалом Юному Мону "Приветствие при начале строительства города". Иванка обвязалась простыней, собрала волосы наверх, обнажив красивую шею, и запела гимн "Сопутствие".
Левша допел, спрятал в браслет остальные росинки, выбранную положил на ладошку мерных часов, настроил огонь горелки в основании малой машины — зазвенели струны подачи.
Иванка, певшая умело и ровно, следила за каждым движением Левши, и когда стрелки-лучи показали без четверти двенадцать, то она удивленно вскрикнула посреди песни — эта маленькая росинка была так тяжела, что из нее можно было сварить целых два часа. На какой же глубине он ее добыл?
Левша стал подбирать лигатуры, смешивая их в чашке над огнем. В этом Иванка разбиралась не очень, видела только, что в смеси преобладают голубые частицы тайципика, что, кажется, говорило о том, что часы получатся ясными, как зимний день. Левша зыркнул на нее, Иванка ойкнула и снова запела.
Левша, вооружившись ручкой, записной книжкой, лунным справочником и звездной схемой, принялся высчитывать разницу текущего времени от полного веса выбранной росы и от ближайшей календарной даты пересечения, с учетом суммарного возраста обоих, с поправкой на глубину их подземного нахождения. Несколько раз сбившись и исчеркав несколько страниц записной книжки, Левша все же закончил расчеты, взял из чемодана сборник василисковых гимнов и передал их Иванке. “Двенадцатый или сорок четвертый?” — спросила она, приняв книгу и полагая, что Левша будет готовить "Полыницу", задумчивую и светлую, как довоенное воскресное утро, или "Лирику", похожую на ночное купе в поезде, что едет домой. Но Левша сказал читать семнадцатый гимн. Иванке пришлось потрудиться немного, чтобы сообразить, что под этот гимн варится "Темная комната", и снова удивилась. Никогда раньше он не готовил для них этого расширителя. Иванка лишь однажды пробовала его с Лисовской — тогда узнала ее поближе.
"Темная комната" — это самый откровенный состав, он стирал грань между двумя и обнажал наготу, скрытую под покровами голого тела. "Темная комната" не откроет ни ее, ни его секретов, все неудобное, что может привести к стыду или раскаянию, останется тайным, об этом можно не беспокоиться.
Под действием расширителей человек становится равен замыслу о себе, в нем на время сгорает вся накипь жизни, слетают всякие искажения, несовершенства и все, что мешает изъясняться предельно ясно, а "Темная комната" еще и наиболее укромна, в ней люди теснее и ближе друг другу, чем где-либо.
Малая машина цветка была подготовлена, гимны спеты, расчеты произведены, и Левша выставил пламя под горелкой на нужную величину, повернул ручку подачи тока на двенадцать, поставил тигель на огонь и уложил на него толстую красную нить. Один конец он взял сам, другой конец передал Иванке. Затем он накрыл чашу куполом.
Иванка перебралась на подушки Левши и села рядом. В чашке на огне началось кипение, и черные нити дыма стали подниматься над ней и покачивались, как подводные растения.
Левша и Иванка посмотрели друг на друга, глубоко вздохнули хором и пригубили концы нитей.
Иванка сразу упала на подушки, а Левша вдруг услышал, как скрипнула колонка связи и раздался искаженный эхом голос Панны:
— Левушка, надеюсь, ты там. Удача. Пошла удача! Казимиров приехал. Как сможешь, поднимись ко мне. Только, пожалуйста, тихонько, от тебя сегодня много шума, маленький хулиган. Казимиров в городе!
Левша едва дослушал до конца сообщение Панны, как его стало сворачивать улиткой. Казимиров в городе — это первое, что нужно вспомнить по пробуждении. Он только успел схватить молитвенник и на последней странице написать Казимиров в… — буква “в” не получилась, линия не замкнулась на ее брюшке, а кометой улетела поперек страницы. Слово “городе” осталось в голове, как заклинивший патрон в патроннике.
Теперь и Левша упал на подушки и сжался в комок. Предстояло пережить не самые приятные ощущения — вход в "Темную комнату" очень болезнен. Первым делом расширитель стаскивает с гостя его толстую звериную шкуру, которая греет его от стыда и защищает от бесконечных неудобств, от ужасных складок на простынях, которые врезаются в тело и вредят миллионам клеток, от разъедающего воздуха, в котором ржавеет железо, а тело тлеет годами. Теперь все старые и новые ушибы, царапины, воспаления, болезни и зачатки болезней ощущаются как горящие внутри и на поверхности пульсирующие нарывы. С мозга будто сдирают шапку на сильном морозе, и мысли бросаются в его теплые звериные недра. Все тело будто покрывает горячей стеклянной ватой. Кости размякают, как у вареной курицы, и их будто жуют злые голодные кошки. Привычный и обычно малозаметный шум в голове превращается в грохот на втором этаже, там наверху — неприятные соседи, совершенно чужие люди, сумасшедшие старики гулко ссорятся, и что-то неровное громко катается по полу. А внизу из сердца, как юркие черви, густыми гроздьями выбираются самые гнусные воспоминания, и все это тянет и рвет в разные стороны, как рыболовные крючки, и не сбежать, и не спрятаться, ведь везде ты, и ничего кроме тебя. И вот, когда уже хочется умереть, но и умирать некуда, наступает тишина.
Не забыть бы только о Казимирове.
Но ничего, второй шанс бывает лучше первого и в этот раз они распорядятся сокровицей по умному, и не на этой больной земле, а за морем. Вдали от Проклятого Поля, злых царей, жестоких магнатов они подарят вторую молодость какому нибудь доброму овидскому старику миллионщику, и заживут, как белые люди в мирном и цивилизованном крае. Так Левша думал, но не видел этого в будущем. Хоть глаз выколи, ничего не видел впереди.
Так что сейчас Левша и сам нуждался в хорошем крепком часе, а с прекрасной сестрицей в самом покойном укромном месте — это будет втройне хорошо. Хороший крепкий час окончательно вернет его внешнему миру, прекратится в голове ветер с метелью чужих слов, погаснут в памяти миражи чужих жизней, с верхнего этажа выйдут вон чужие люди, наконец он останется один в своем маленьком доме, хрустальный череп снова станет костяным, он превратится обратно в настоящего мальчика и может быть увидит в окне кусочек будущего..
Но полночь пройдет и сделает его рассыпчатым и слишком мягким, а наверху от него требуются совсем другие свойства. Так или иначе, лучше и более чем достаточно было ограничиться одним часом. А потом поспешить наверх, чтобы решить дела. Не хватало еще явиться через пару дней, со всеми сокровищами, в наилунном расположении рассеянного духа. Люди сходят с ума при одном виде сокровицы, и рассчитывать лучше на собственную ясную голову, чем даже на старую дружбу.
Росинку он выбрал по размеру вторую с конца и посмотрел на Иванку. Она мечтала уже о "Звезде" и теперь старалась не показать виду. Ничего, разочарование скоро отступит. Все разочарования, обиды, досады, зуды, незаметная головная боль и подозрения в скупости.
Левша перечеркнул знаком себя и приборы настольной мастерской и, закрыв глаза, стал читать соответствующий псалом Юному Мону "Приветствие при начале строительства города". Иванка обвязалась простыней, собрала волосы наверх, обнажив красивую шею, и запела гимн "Сопутствие".
Левша допел, спрятал в браслет остальные росинки, выбранную положил на ладошку мерных часов, настроил огонь горелки в основании малой машины — зазвенели струны подачи.
Иванка, певшая умело и ровно, следила за каждым движением Левши, и когда стрелки-лучи показали без четверти двенадцать, то она удивленно вскрикнула посреди песни — эта маленькая росинка была так тяжела, что из нее можно было сварить целых два часа. На какой же глубине он ее добыл?
Левша стал подбирать лигатуры, смешивая их в чашке над огнем. В этом Иванка разбиралась не очень, видела только, что в смеси преобладают голубые частицы тайципика, что, кажется, говорило о том, что часы получатся ясными, как зимний день. Левша зыркнул на нее, Иванка ойкнула и снова запела.
Левша, вооружившись ручкой, записной книжкой, лунным справочником и звездной схемой, принялся высчитывать разницу текущего времени от полного веса выбранной росы и от ближайшей календарной даты пересечения, с учетом суммарного возраста обоих, с поправкой на глубину их подземного нахождения. Несколько раз сбившись и исчеркав несколько страниц записной книжки, Левша все же закончил расчеты, взял из чемодана сборник василисковых гимнов и передал их Иванке. “Двенадцатый или сорок четвертый?” — спросила она, приняв книгу и полагая, что Левша будет готовить "Полыницу", задумчивую и светлую, как довоенное воскресное утро, или "Лирику", похожую на ночное купе в поезде, что едет домой. Но Левша сказал читать семнадцатый гимн. Иванке пришлось потрудиться немного, чтобы сообразить, что под этот гимн варится "Темная комната", и снова удивилась. Никогда раньше он не готовил для них этого расширителя. Иванка лишь однажды пробовала его с Лисовской — тогда узнала ее поближе.
"Темная комната" — это самый откровенный состав, он стирал грань между двумя и обнажал наготу, скрытую под покровами голого тела. "Темная комната" не откроет ни ее, ни его секретов, все неудобное, что может привести к стыду или раскаянию, останется тайным, об этом можно не беспокоиться.
Под действием расширителей человек становится равен замыслу о себе, в нем на время сгорает вся накипь жизни, слетают всякие искажения, несовершенства и все, что мешает изъясняться предельно ясно, а "Темная комната" еще и наиболее укромна, в ней люди теснее и ближе друг другу, чем где-либо.
Малая машина цветка была подготовлена, гимны спеты, расчеты произведены, и Левша выставил пламя под горелкой на нужную величину, повернул ручку подачи тока на двенадцать, поставил тигель на огонь и уложил на него толстую красную нить. Один конец он взял сам, другой конец передал Иванке. Затем он накрыл чашу куполом.
Иванка перебралась на подушки Левши и села рядом. В чашке на огне началось кипение, и черные нити дыма стали подниматься над ней и покачивались, как подводные растения.
Левша и Иванка посмотрели друг на друга, глубоко вздохнули хором и пригубили концы нитей.
Иванка сразу упала на подушки, а Левша вдруг услышал, как скрипнула колонка связи и раздался искаженный эхом голос Панны:
— Левушка, надеюсь, ты там. Удача. Пошла удача! Казимиров приехал. Как сможешь, поднимись ко мне. Только, пожалуйста, тихонько, от тебя сегодня много шума, маленький хулиган. Казимиров в городе!
Левша едва дослушал до конца сообщение Панны, как его стало сворачивать улиткой. Казимиров в городе — это первое, что нужно вспомнить по пробуждении. Он только успел схватить молитвенник и на последней странице написать Казимиров в… — буква “в” не получилась, линия не замкнулась на ее брюшке, а кометой улетела поперек страницы. Слово “городе” осталось в голове, как заклинивший патрон в патроннике.
Теперь и Левша упал на подушки и сжался в комок. Предстояло пережить не самые приятные ощущения — вход в "Темную комнату" очень болезнен. Первым делом расширитель стаскивает с гостя его толстую звериную шкуру, которая греет его от стыда и защищает от бесконечных неудобств, от ужасных складок на простынях, которые врезаются в тело и вредят миллионам клеток, от разъедающего воздуха, в котором ржавеет железо, а тело тлеет годами. Теперь все старые и новые ушибы, царапины, воспаления, болезни и зачатки болезней ощущаются как горящие внутри и на поверхности пульсирующие нарывы. С мозга будто сдирают шапку на сильном морозе, и мысли бросаются в его теплые звериные недра. Все тело будто покрывает горячей стеклянной ватой. Кости размякают, как у вареной курицы, и их будто жуют злые голодные кошки. Привычный и обычно малозаметный шум в голове превращается в грохот на втором этаже, там наверху — неприятные соседи, совершенно чужие люди, сумасшедшие старики гулко ссорятся, и что-то неровное громко катается по полу. А внизу из сердца, как юркие черви, густыми гроздьями выбираются самые гнусные воспоминания, и все это тянет и рвет в разные стороны, как рыболовные крючки, и не сбежать, и не спрятаться, ведь везде ты, и ничего кроме тебя. И вот, когда уже хочется умереть, но и умирать некуда, наступает тишина.
Не забыть бы только о Казимирове.
