Глава 1. Навье шевеление и княжья доля
Последний осенний луч медленно сползал по расписной стене светлицы, как усталая змея. Сумерки, густые и влажные, наползали из углов, забирались под лавки, липли к потолочным матицам. Весняна Всеславна сидела у красного оконца, но не глядела на потухающий мир. На коленях ее лежала стопка сшитых между собой тонких церов1, испещрённых острыми чернильными письменами из «Летописца Заповедных Случаев» – толстой кожаной книги в деревянных застёжках, что хранилась в железном сундуке под её кроватью. Она водила подушечкой указательного пальца по строчкам, беззвучно шевеля губами.
«…и придоша Навьи тени къ Смородине-реке, и гласъ издаша тонокъ и жалостенъ, аки комариный пискъ в ночи…»
Она читала не для утехи - «Летописец» был её учебником, долгом и проклятием с тех пор, как волхв2 Квасимир признал в ней дар колдовской. Княжнам её рода полагалось знать три вещи: прясть лицевую и закладную ткань, вести счёт казне по цифирным доскам и читать знамения в старых текстах. Третье было самым важным.
Она дочитала абзац и отложила цер. В светлице стало совсем темно, только в красном углу теплилась лампадка перед медным складнем с ликом Богородицы, а под ним – резным чуром3 домового. Иконы привезла после замужества ее мать, княгиня Мария Чудородная, умершая в родах. Старая служанка Марии Адаса пока была жива учила юную княжну грамоте по Ветхому Завету, однако чужая вера в девочке так и не прижилась, да и отец был против. На их земле не верить в Навь прямая дрога в лапы смерти.
За дверью в сенях заскрипели половицы, Весняна сразу узнала эту тяжелую размеренную поступь, которую не спутать с лёгкой девичьей или торопливым топотом служивых. Весняна не шелохнулась, лишь прикрыла глаза.
В светлицу вошёл князь Всеслав Миронович, её батюшка. На тёмно-синий богато расшитый кафтан, подпоясанный широким ремнем с золотыми бляхами, был накинут подбитый соболиным мехом охабень4 с золотой же обережной вышивкой. Весняна поняла – прибыли гости, хотя и не было назначено, но князь в обычный день в мехах и золоте щеголять привычки не имел. Это отличало отца и от иных бояр к месту и не к месту красующихся богатством. Борода, седая и густая, как старый мох, лежала на груди двумя плетенями. Лицо, когда-то, говорят, видное, теперь напоминало дубовый чурбан, изъеденный временем и заботами. Глаза – светлые, холодные, как зимний лёд на озере – обвели светлицу и остановились на дочери.
— Вставай, дщерь, – сказал он, и голос его был глух, словно доносился из-под пола.
— Батюшка, – тихо отозвалась Весняна. Порядок приветствия требовал встать и поклониться, но в её жилах застыла упрямая тяжесть – она еще злилась на отца за вчерашний несправедливый выговор и наказ три дня безвылазно читать “Летопись”. Сглотнув горечь, Весняна медленно поднялась с лавки, но не поклонилась. – Чего изволишь князь?
Князь не ответил сразу. Его взгляд скользнул по церам на лавке, по простому девичьему станку с недотканным полотном, лавкам, сундуку с приданым в углу. Всё было как всегда. И всё было не так.
— Следуй, Ягиня ждет – бросил он коротко и развернулся, выходя в сени.
Сердце Весняны сжалось от предчувствия – Ягини не приходят в гости, Яга посылает свой дух образ только по делу, но она сдержала вопросы только крикнула служке принести роскошный корзень5 из тонкой шерсти, да золотую фибулу в тон богатой вышивке и поясу кафтана. На долю позже они уже шли по длинным, тёмным переходам княжьего терема. Под ногами мягко поскрипывали сосновые половицы, пахнущие смолой и сыростью, из-за дверей доносились обрывки разговоров, запахи ужина, плач младенца из челядной6. Обычная жизнь и она шла сквозь неё, как призрак, неясный страх сжимал сердце будто стальными тисками. «Быть беде», – только и билась в голове мысль.
Они не пошли ни в горницу для приема гостей, ни в гостевой терем, а почему то спустились по крутой лестнице в подклет7. Но князь не повёл её к кладовым. Они прошли дальше в самую глубь подклета пока батюшка не остановился перед массивной старой дубовой дверью, окованной полосами железа. На двери был выжжен знак – переплетение трёх треугольников, «Навье око». Знак, который её род использовал только для самого страшного.
Князь отворил дверь, та поддавалась с трудом скребя по земляному полу, а внутри уже ждала гостья. В комнате пахло сухими травами, воском и чем-то ещё – сладковатым, приторным запахом тлена, который не перебивали даже дымящиеся в углу курильницы с полынью и зверобоем и вся эта удушливая смесь смешивалась с затхлым запахом сырости. Весняна чувствовала наступающую от запахов головную боль и все сильнее тревожилась. В центре стоял простой деревянный стол, а на нём – открытая коробья, окованная потемневшим серебром.
Рядом со столом, на табурете, сидела старуха в тёмном платье, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем борозды на пашне. Это была Бабка Костяница, старая проводница и знахарка, а так же одна из Ягинь постоянно живущая в Яви. Она что-то шипела над глиняной чашкой с тлеющими углями, но замолкла, когда они вошли. Её глаза, мутные, будто затянутые плёнкой, уставились на Весняну.
Князь подошёл к коробье.
— Смотри, дщерь, – сказал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, похожее на усталую жалость. – Смотри и понимай.
Он достал из коробьи предмет, завёрнутый в кусок тонкой, пожелтевшей от времени холстины, развернул и положил что то на стол. Весняна приблизилась вглядываясь, и почти отшатнулась с ужасом – на столе лежала кукла, да непростая.
Она была сшита из потемневшего льна, набита, судя по запаху, сухой полынью и крапивой. Но лицо… Лицо было вышито с такой чудовищной, болезненной тщательностью, что Весняна узнала его сразу – видела на портретах предков. Тонкие, строгие брови, высокие скулы, знакомый изгиб губ и маленькая родинка над левой бровью. Это было лицо второй княгини рода и последней ткачихи с колдовским даром, умершей в этом же тереме ровно век назад и жившей более ста лет. Так гласила родовая книга.
На кукле были надеты роскошные княжеские одежды – женский кафтан с широкими рукавами, как тот что был на самой весняне, из под кафтана виднелась нижняя рубаха с узорным подолом, а тряпичные ножки украшали кожаные красные сапожки, поверх одежи искусно сшитая неизвестной мастерицей соболиная шубка, а голову украшали убрус8 и жемчужное очелье9. Наряд – точная копия того, в котором Варвару похоронили, судя по описи в том же «Летописце». Весняна особо тщательно помнила его от того как тогда удивлялась – почему вдову хоронили в одеждах замужней, богатых и ярких. Теперь эта кукла словно живая будто смотрела на нее своми глазами нитками. Но самое страшное было другое. В грудь тряпичной фигурки, в самое сердце, было воткнуто пять длинных, тонких игл. Иглы почернели от старости, но острия их блестели в свете лампады зловещим, живым блеском.
— Знаешь, что это? – спросил князь.
— Наветная кукла, – прошептала Весняна. Голос ей изменил. – На порчу и смерть.
— Нет, – вмешалась Бабка Костяница, её скрипучий голос заполнил маленькую комнату. – Не на смерть, дитятко. На жизнь долгую-предолгую. Это – Кощеевы Пряслицы.
Весняна почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Она знала это имя из самых страшных разделах «Летописца».
Каждая игла, – продолжала старуха, тыча костлявым пальцем в куклу, – это год жизни, что прабабка твоя Варвара отдавала супротив воли. Иглу вынимали, на её место – нитку её же жизни вплетали. В узор, что зовется Снедью Кощеевой. Чтоб спал он, не просыпался, а род твой – жил и земли этого удела, чья судьба стать безжизненной ледяной пустыней были плодородны и многолюдны. А она здесь, круглый год в терему ткала узор, а в самую длинную темную ночь отдавала по году жизни уже добровольно.
Князь взял куклу в руки. Казалось, тряпичное тело ещё хранило остатки тепла.
— В Нави шевеление, дочка, – сказал он, и теперь в его голосе звучала неподдельная, звериная усталость. – Знаки все налицо: реки вспять пошли в болотах, иней на могилах в летнюю пору выступил, тени у погостов в полночь говорящими стали. Кощей просыпается – волхвы сказывают, после зимнего солнцестояния совсем очнётся. Удержать его можно только одним – новым узором. Новой Снедью.
Он посмотрел прямо на Весняну. В его ледяных глазах она увидела не отцовскую любовь, а расчёт атамана, бросающего последний резерв в пролом.
— Дар в тебе проснулся, да посильнее, чем у Варвары, а значит быть тебе следующей ткачихой. Ты начнёшь узор через седмицу, после зачина новой луны, а силу в узор вольешь в день зимнего солнцестояния. Будешь ткать его в своей светлице. Год за годом, нитка за ниткой. Пока… – Он запнулся, впервые за всё время. – Пока не состаришься или не закончишь.
«Или не умрёшь», – закончила про себя Весняна. Она смотрела на иглы, торчащие из груди тряпичной Варвары. Представляла, как её собственная жизнь, её молодость, её мечты о мире за стенами терема будут превращаться в бесконечные, удушающие ряды узлов и петель. Она станет живым памятником, вечной княжной в башне, о которой будут шептаться, но которую никто не увидит.
— А если… если я не смогу? – спросила она, и её собственный голос показался ей чужим, тонким, как паутина.
— Сможешь, – безжалостно отрезала Бабка Костяница. – Родовая кровь обяжет, а не захочешь… – Она кивнула на куклу. – Иглы в тебя воткнут. И пойдёт сила твоя помимо воли, да только быстрее кончится и больнее будет. Бабка твоя пять годов противилась, но вошла в разум и долг исполнила.
Князь завернул куклу обратно в холстину, с нежностью, которой Весняна никогда от него не видела. Положил в коробью, закрыл крышку.
— Готовься, дщерь, – сказал он, уже снова превращаясь в правителя, а не в отца. – Через седмицу волхвы придут с первыми нитями. Ты знаешь, как ткать, а остальному научат, когда придет время.
Он вышел, не оглядываясь. Бабка Костяница ещё посидела, что-то бормоча над своей чашей, потом поднялась и, ковыляя, вышла за ним, притворив не до конца тяжелую дверь.
Весняна осталась одна в тёмной, пропахшей смертью комнате. Она стояла, не двигаясь, прижимая ладони к лицу. В ушах звенело, перед глазами плясали пятна – то ли от темноты, то ли от накатившей тошноты.
«Нет».
Мысль возникла не сразу. Сначала был просто ужас, животный, парализующий. Потом – горечь, а за нею холодная, тихая ярость. На мир, на холодную мудрость Ягини, на Кощея, посеявшего зло на ее зщемле и, наконец, на отца, отдающего родную дочь на съедение. Снедь Кощеева не просто так называется – ее жизнь станет его пищей на век. Сто лет за еще сто лет покоя.
Нет! Она не станет как Варвара, не будет покорно сидеть взаперти, словно живой мертвец и потомки ее не будут!
Она медленно отняла холодные ладони от лица. Взглядом зашарила по комнате и увидела на столе, рядом с местом, где лежала коробья, маленький, забытый предмет. Ножницы. Обычные, для кройки, с тупыми концами, но острыми лезвиями. Кто-то из челяди, должно быть, оставил, когда готовил здесь что-то для ритуала. Весняна взяла ножницы. Металл был холодным и увесистым – сгодится отбиться от слуг если придется.
Она вышла из подклета, поднялась по лестнице в свои покои. В светлице теперь было тепло и светло видно служки зажгли огонь, озноб бивший ее от холода и страха поутих. Дрожащий свет очага озарял знакомую обстановку: станок, сундук, лавки, книги. Её мир, любимая светлица с самым красивым оконцем, с расписаными дивными сценами из Ветхого Завета стенами – ее покойная матушка Мария специально приглашала с родины стенного мастера. Старые слуги говорили, будто матушка любила подолгу разглядывать узоры играя нежные мелодии на кинноре10, привезенной с родины. А теперь светлица, хранящая самые теплые воспоминания станет ей холодной тюрьмой.
На станке лежал начатый узор – не обережный, не магический, а просто красивый, для свадебного убруса, который она тайно ткала для себя, мечтая… О чём? Теперь это не имело значения. Восемнадцать лет она жила княжной, наследницей, ее готовили занять место княжеское после отца зная, о том, что дар ее не благословение, а погибель. Сердце на части рвало от мысли, что князь, всегда суровый, но все же родитель, годами растил ее как свинью на убой, затуманивая глаза иной судьбой.
Она подошла к станку, взяла в руки тонкий заморский шёлковый платок, труд многих дней. Её труд. И без колебаний, твёрдым движением поднесла его к пламени лампады. Огонь лизнул край и запах горелой ткани заполнил светлицу – резкий, чужой, освобождающий.
Весняна смотрела, как пламя пожирает узор, как коробятся и чернеют нити, как рассыпается пеплом её «долг» перед родом, её «девичье счастье». Она чувствовала, как вместе с тканью в её душе рвётся что-то важное – последняя тонкая нить, связывавшая её с жизнью послушной княжны. Она бросила горящий лоскут в очаг, где он вспыхнул и мигом догорел.
В сенях, за дверью, послышались шаги. Быстрые, твёрдые, уверенные. Не отцовские, не челядинские – шаги человека, который идёт по долгу и не ждёт сопротивления, шаги стража. Она не знала его имени, но знала суть: князь говорил, что придут к ней волхвы-чуровцы через седмицу. Видно, поторопились, чтоб не сбежала. В дверь постучали три раза твёрдо, неумолимо.
— Княжна Весняна Всеславна! По слову отца твоего и воле совета волхвского! Отвори!
В мужском, молодом, но лишённом юношеской мягкости голосе звучала сталь и камень, знание своей правоты. Волхв-чуровец, ее тюремщик.
Весняна не ответила. Она отошла от очага, взяла в руки тяжёлые ножницы, не как инструмент, а как оружие, знала что не поможет, что мужик ее скрутит в счет, но не могла сдаться без боя. Встала посреди светлицы, спиной к догорающим углям, лицом к двери. Сердце колотилось, дико и громко, но руки не дрожали, в глазах, налитых отражением пламени, не было слёз, а в голове тревожно бегали мысли в поисках спасения.
Дверь содрогнулась от мощного удара и старая древесина затрещала. Замок не выдержит ещё двух таких.
Глава 2. Первая ночь и жгучие нити
Второй удар в дверь прозвучал как громовой раскат в тесной светлице. Дубовая доска, окованная железом, прогнулась, и щель между косяком и полотном стала шире. Весняна отшатнулась, сжав в руках ножницы так, что костяные рукояти врезались в ладони.
— Княжна! Последний раз говорю – отвори добром! – прогремел голос из-за двери. Теперь в нём не было ничего, кроме приказа.
Добром? Какое могло быть добро в заточении на сто лет? Весняна окинула взглядом светлицу. Оконце – широкое, должна пролезть, а иного пути и нет только через ту самую дверь, за которой стоял её страж. Только прыгать боязно, да и не успеет, волхв вот вот выбьет дверь!
Или… нет.
Её взгляд упал на очаг. Угли ещё тлели, и среди них чёрным пеплом лежали остатки её узора. Она сожгла работу, но не дар – ее живая пряжа сама суть ее жизни. И хотя ее учили вливать силу лишь в простейшие узоры, вышитые на грубой ткани, но она самая искусная ткачиха княжества и знает, что надо делать. Тонкая, дрожащая нить страха и ярости, которая пульсировала у неё под кожей, просилась наружу.
Третий удар! Но добротная дубовая дверь несмотря ни на что выдержала, железный замок прогнулся сильней и сквозь открывшуюся щель Весняна могла видеть нечеткий мужской силуэт.
