Весняна бросила ножницы на пол, не до них. В ее голове родился смелый, убийственный план побега, но не рискнуть нельзя. Она подбежала к очагу, упала на колени и, не раздумывая, сунула обе руки прямо в огонь, едва не поджигая широкие рукава кафтана. Боль пришла мгновенно, острая и жгучая, но за ней пришло другое – щемящая пустота в груди, из которой полезло что-то тонкое и колючее. Её ярь11 рожденная из гнева, страха, отчаяния и боли – самых сильных человеческих чувств. Они материализовались в воздухе перед её лицом в виде тусклого, дрожащего сияния – как будто она выдохнула светящийся туман. Магия не требовала станка или ниток. Только воли, боли и чего-то живого.
Ломай! – донёсся приказный крик из-за двери, и четвёртый удар, самый сильный, отшвырнул полотно двери внутрь светлицы. В проёме, окутанный клубами холодного пара с сеней, стоял человек.
Он был высок, широк в плечах. Одежка явственно выдавала в нём волхва – длинная плотная рубаха с яркой опояской ушитой красными оберегами, поверх рубахи шкура непонятно какого животного. В одной руке он держал короткий, тяжёлый топорик-чекан, в другой – железный светец с тлеющей лучиной. Пламя выхватило из темноты его лицо – молодое, с жёстким, неподвижным ртом и глазами, которые сразу нашли её в полумраке. В этих глазах не было ни злобы, ни жалости будто не живой перед ним человек, а вещь, что князь велел принести. Только теперь вещью она и была, снедью для страшного колдуна.
Весняна не стала ждать, пока он переступит порог. Она вскинула обожжённые, покрытые пеплом руки и вцепилась взглядом в ту самую дрожащую в воздухе светящуюся пустоту, что родилась из её боли.
Путаница! – выдохнула она не заговор, а просто слово-желание, слово-приказ самой себе.
И «пустота» ожила, не сплелась, не соткалась – она рванулась от неё к порогу, как щупальце диковинного заморского спрута, мгновенно сплетаясь в хаотичную, колючую сеть из полупрозрачных, бритвенно-острых нитей. Они заполнили весь проём двери, зацепились за косяки, за пол, за потолок, загораживая вход не стеной, а смертельной паутиной.
Страж, сделавший было шаг вперёд, отпрянул, но не от страха. Он резко отвёл руку с топориком, чтобы не задеть эту трепещущую завесу. Его глаза, в свете лучины, сузились от удивления, а потом – от холодного расчёта.
Так вот как, – пробормотал он, и его голос впервые прозвучал почти человечески. – Живую пряжу рвёшь без станка, да без узора глупая! Себя же погубишь.
Но Весняна его уже не слушала. Её захлёстнула волна страшной, выворачивающей наизнанку усталости. Из носа потекли тёплые, солоноватые струйки. В глазах помутнело. Она поняла, что он прав – этим диким, неконтролируемым выбросом силы она рвала собственную душу. Но иного выхода не было.
Она отползла от очага, нащупала спиной стену и, держась за неё, поднялась на ноги. Сеть у двери ещё держалась, но уже теряла чёткость, нити начинали таять, как утренний туман. У неё остались считаные доли, времени на боль нет.
Она рванулась к своему сундуку. Схватила первую попавшуюся под руки тёплую вещь – роскошную сизую шубку, оставшуюся от покойной матери. Накинула на плечи поверх корзеня, не было времени думать об удобстве. Потом увидела на лавке забытый узелок – в нём лежали её девичьи безделушки, но также и кое-что полезное: кресало, кремень, маленький глиняный горшочек с солью (чтобы «нечисть не сглазила»), и нож – маленький, но острый, для резки ниток. Она втолкнула узел за пазуху.
Сзади послышался резкий, хрустящий звук – будто рвали грубый холст. Страж прорвал её «Путаницу». Он действовал не магией – просто взял и разрубил завесу топориком, отступая от летящих во все стороны искр и жгучих, как крапива, обрывков магических нитей.
Весняна метнулась к единственному окну. Она могла пролезть но…высоко. Она сунула руку в узелок, нащупала горшочек с солью. Высыпала половину на ладонь.
— Наизнанку, да навыворот! – крикнула она старый заговор от морока, от страха, от всего. И бросила горсть соли в окно, в ночь. – Чур меня и страх и нечисть!
Она не знала, сработает ли это. Но соль была чистой, освящённой субстанцией, и в мире, где границы между явью и навью тонки, даже такой простой обряд мог… сдвинуть что-то. За её спиной тяжёлые сапоги загрохотали по полу. Он был уже в светлице.
Весняна, не оглядываясь, вскочила на лавку под окном, схватилась за ставни выдавливая наружу со всей силой и почти вываливаясь вслед за ними. Подоконец скреб ей бока, рвал дорогую ткань кафтана, но она нашла наконец упор ногой, отпустила ставни и прыгнула. Вывалилась тяжело ударившись о землю, так что дух вышибло. Ночи в ревун12-месяц за стенами терема были не просто холодными – они были живыми, влажными, пропитанными ледяным дыханием приближающейся зимы. Она свалилась с в холодную, мокрую от инея траву под стенами терема на глаза выступили слезы от удара, из горла вырывался силый хрип. Весняна с трудом перевернулась на живот, скребя по земле дрожащими руками, поднялась на четвереньки. В голове звенело и гудело, перед глазами рябило, а тяжелое чувство удушья грозило отнять последние силы.
Из окна за её спиной вырвался луч света и обрезанный крик: «Стой!» И этот крик как ничто подтолкнул ее вверх на ноги и бежать, бежать как можно быстрее, забыв о боли выталкивать из груди последний воздух.
Она не оглянулась, убрус чуть не слетел с головы, но поправлять некогда и побежала. Не по дороге, ведущей к воротам – там наверняка была стража. А в противоположную сторону, к глухой, задней стене княжьего двора, за которой начинался частокол, а за частоколом – лес. Дремучий, старый, про который в «Летописце» писали: «Лесище то тёмное, а в нём пути-дороги только у лешего знаемого».
Её княжеские сапожки на тонкой подошве сразу промокли, насквозь пропитавшись ледяной росой. Тяжёлая шубка волочилась по земле, подол нижней рубахи быстро намок и тянул вниз. Сзади, на стене, уже загремели рога — подняли тревогу, залаяли псы. Но лес близко. Всего сто шагов через пустырь, заваленный бревнами и кучами жухлой ботвы.
Она добежала до частокола, ощетинившегося острыми кольями, лихорадочно шаря в темоте глазами в поисках лаза, через который девки бегали на опушку собрать для нее сладких лесных ягод. Нашла быстро, но как назло лаз был завален хворостом, треснутыми брёвнами и землею для защиты от зверья. Она бросилась растаскивать хворост и брёвна руками и откидывать землю мыском сапога. Колючки и занозы впивались в обожжённые пальцы, но она почти не чувствовала боли. Сзади уже слышались крики и лай собак, приближавшиеся с двух сторон.
Последнее бревно она откатила в сторону и протиснулась в узкую, вонючую сыростью дыру под частоколом. Земля была ледяной и липкой. Шуба зацепилась за сучок, она дёрнула, раздался звук рвущейся шерсти – но она была на той стороне. Еще немного по опушке и лес, а там ее не найдут, не сразу. Весняна ускорилась из последних сил влетая в чащу, но тут же споткнулась о ближайшую корягу и кубарем пролетела еще несколько шагов, сдирая лицо о мелкие камешки, торчащие корни и жухлую траву.
Темнота здесь была иной. Не просто отсутствием света, а плотной, почти осязаемой субстанцией. Стволы вековых елей и сосен стояли чёрными, безмолвными стражами. Ветви сплетались над головой в непроглядный полог, сквозь который не пробивалась ни одна звезда. Воздух стоял неподвижный, мёртвый, и пахло хвоей, гниющим деревом и чем-то ещё – звериным, настороженным.
Весняна замерла на земле. Ее била мелкая неконтролируемая дрожь. От холода, от страха, от истощения. Из носа ещё сочилась кровь, она вытерла её рукавом – на дорогой ткани осталось тёмное, ржавое пятно.
Она сделала несколько глубоких, неровных вдохов, пытаясь успокоить бешеный стук сердца и выровнять наконец дыхание. Нужно идти, ещё немного и ее догонят нельзя оставаться на самом краю леса. Нужно уходить как можно дальше и глубже. Но куда? Она знала этот лес только по картам в отцовской горнице и по страшным историям из книг. Здесь водились лешие, кикиморы болотные, волки-оборотни. И ещё – люди. Банды беглых холопов, лихие люди, охотники за головами. Княжна в дорогих, хоть и изорванных одеждах, одна в ночном лесу, была для них лакомой добычей.
Но и возвращаться нельзя. Никогда, если она хочет жить, даже с болью с переломанными костями, но дышать и быть свободной.
Она осторожно поднялась, опираясь на ствол сосны, попыталась сориентироваться. Луны нет да и звёзд не видно. Одно правило из «Летописца» всплыло в памяти: «В незнаемом лесу ищи текучую воду. Ручей приведёт к реке, река – к людям или к гибели, но не оставит в чащобе на съедение духам».
Она прислушалась. Сквозь шум в собственных ушах ей почудился слабый, едва уловимый звук – не песня, не речь, а тихий шорох бегущей воды где-то справа.
Она пошла на звук, продираясь сквозь бурелом и колючий кустарник. Её наряд был совершенно непригоден для этого. Тонкая шёлковая рубаха под кафтанов быстро промокла от пота и ночной влаги и теперь ледяной плёнкой прилипла к телу. Подол ее цеплялся за каждый сучок, рвался о коряги. Дорогие сапожки из мягкой кожи быстро превратились в две ледяные, налитые водой и болью ловушки. Только шуба хоть как-то спасала от пронизывающего ветра, пробивавшегося сквозь деревья.
Она шла долго – время в лесу потеряло смысл. Звук воды стал громче, и вот она вышла на мелкий, каменистый ручей. Вода в нём чёрная, как чернила, лишь кое-где поблёскивала отражением тусклых звезд. Она с жадностью припала к воде, но, прежде чем пить, сунула палец и капнула туда из горшочка щепотку оставшейся соли – «на очищение». Потом пила, захлёбываясь, ледяную, до зубной боли, воду. Она утолила жажду, но голод остался – пустой, сводящий спазмами живот.
На противоположном берегу ручья виднелась небольшая поляна, а на ней – тёмный, бесформенный холм. Присмотревшись, Весняна поняла – это старая, заброшенная охотничья избушка. Скорее всего, бортничья, для летнего проживания. Крыша провалилась, стены покосились, но это было хоть какое-то укрытие.
Она перешла ручей по скользким, обледеневшим камням, едва не упав несколько раз, и подошла к избушке. Дверь, вернее, её остатки, висели на одной петле. Внутри пахло плесенью, мышами и пеплом — кто-то тут был не так давно. Может, те же охотники. А может, и не охотники.
Но выбора не было. Она втиснулась внутрь, не имея сил сдвинуть старую дверь. Темнота внутри хоть глаз выколи, сюда не дотягивался слабый звездный свет, скрытый за кронами деревьев. На ощупь она нашла глиняный, холодный очаг в центре, рядом — кучу сухого хвороста и бересты, оставленную предусмотрительными (или ленивыми) предыдущими гостями. Вот теперь пригодится кресало и кремень из узелка.
Её обожжённые в золе руки плохо слушались, пальцы дрожали. Она сыпала искру на клочок сухого трута, раздувала его слабым дыханием. Раз, другой, третий… Наконец, появился крошечный тлеющий уголёк. Она, затаив дыхание, перенесла его в кучку бересты и сухих сосновых иголок. Задрожал первый, робкий язычок пламени. Огонь разгорелся, осветив жалкое внутреннее убранство низкой избушки: полатей13 не было, лишь грубо сколоченный стол и такие же лавки, да чёрные от сажи стены. Но это было укрытие от ветра и холода.
Тепло было самым желанным, самым прекрасным чувством на свете. Весняна сбросила промокшую шубу и, дрожа, разделась до рубахи, повесив кафтан и корзень на жерди у огня сушиться, сложила возле роскошные украшения: золотой пояс, фибулу, обруч, наручи и сняла убрус позволив косе свободно лежать на грязном полу. Сапоги стаскивались с околевших ног с огромным трудом. Ступни под чулками оказались белыми, почти синими от холода, с множеством ссадин и царапин.
Она села как можно ближе к огню, закутавшись в шубу, которая хоть и была сыровата, но всё же грела. Но голод не давал покоя, живот сводило и к горлу подступала тошнота. Обед Весняна пропустила в знак протеста отцу, да и к завтраку повати не притронулась, а колдовство забрало последние силы. Она порылась в своём узелке. Кроме кресала и ножа, там нашлись две сухих, твёрдых как камень лепёшки (их дала ей на прошлой неделе старая ключница, «чтобы в дороге не проголодалась» — видно, провидица была), и горсточка сушёных ягод. Пища скудная, но она съела всё, медленно, смакуя каждую крошку, запивая водой из ручья, которую принесла в забытом у землянки полугнилом туеске.
Постепенно дрожь утихла, сменилась тяжёлой, ватной усталостью. Но спать было нельзя. Нужно было думать что делать дальше? Куда идти? Она, княжна, умеющая читать древние тексты и ткать магические узоры, не знала простейших вещей: как ловить рыбу, как ставить силки на дичь, как отличить съедобный корень от ядовитого. Её знания бесполезны здесь, в лесу. Или… не совсем.
Она посмотрела на огонь. На его живой, постоянно меняющийся язык. Ее учили, что «живая пряжа» могла рождаться не только из её собственной жизненной силы, но и из элементов из язычка пламени, например. Но, когда она просила научить прясть из нитей яри волхв Квасимир только отечески похлопывал ее по голове: «не торопись княжна, ярь не просто колдовская сила она из жизни рождается, неумело истратишь срок жизни сократишь». И до сих пор дар, за который ее восхваляли, за который отдала жизнь матушка оставался для нее неизведанной силой. И теперь она знает почему – ее жизнь залог мира и ее дар всегда предназначался для Кощея. Но это часть нее, сама ее жизненная суть и Весняна не могла ненавидить и презирать свой дар. Значит надо учиться чувствать его как в тогда в светлице, но не через боль и ярость, не через пустоту, а через тепло и любовь к миру.
Она протянула к огню дрожащую руку. Не сунула её в пламя, а просто подержала ладонь рядом, чувствуя жар. Закрыла глаза, попыталась унять остатки страха, отчаяния, гнева. Вместо этого она начала вспоминать простое тепло печи в светлице, запах печёных яблок, который шёл из поварни по осени, мягкий свет лампады на её столе, когда она читала. Что то простое, греющее изнутри, тянущееся из ее души к пальцам.
Не боль, не вырванная с мясом нить ярости, как в тереме, а что-то тонкое, золотистое, послушное. Как луч солнца, пойманный в кулак. Она открыла глаза: между её ладонью и пламенем тянулась тончайшая, светящаяся жарким золотом нить. Она была тёплой на ощупь, почти невесомой.
Весняна осторожно взяла её друкой рукой, наматывая на пальцы как на веретено. Это была настоящая, живая пряжа, рождённая из элемента огня и её воспоминаний. Не такая сильная, как та, что рождалась из её гнева, но и не такая опасная. Что можно сделать с одной тонкой тёплой нитью?
Она посмотрела на свои промокшие, замёрзшие ноги. Идея пришла сама собой. Не сложный узор или оберег, а просто утепление. Она начала водить кончиком светящейся нити над кожей своих замёрзших стоп. Нить не ткалась, не вязалась — она ложилась, как паутина, прилипая к коже, образуя призрачный, почти невидимый, но тёплый слой. Весняна чувствовала, как ледяная боль в ногах отступает, сменяется приятным, согревающим покалыванием. Это был простейший утилитарный узор — «Теплец», только вышитый не на ткани, а прямо на теле.
Работа заняла у неё, может, половину часа она не знала, время слилось в одно мгновение одновременно длинное и короткое.
