- А сколько весит мешок? - спросил Рита.
- Тебе зачем? - пожал плечами Буратина, загнанный в ступор странным вопросом.
- Как зачем? Ты говорил, что план стоит штуку за десять грамм, вот мне и надо знать сколько там веса. - Рита ухмылялся, как учитель объясняющий решение простейшей задачи остолопу.
- А-а, во-он ты про чё? - улыбнулся Буратина, понимая, что рыбка уже на крючке. - Так я не знаю, сколько он весит.
- Значит нужно его взвесить.
- Слушай , Ри…Гриша, ты хочешь купить этот мешок? Если да, то какая разница сколько он весит. Во всяком случае, не полкилограмма, хотя даже их хватит, чтобы уже окупить твои вложения. Я думаю там килограмм восемь, не меньше.
В голове у Риты заработал калькулятор, который высчитывал, сколько в восьми килограммах доз по десять грамм, умножал это количество на тысячу, а из полученной суммы вычитал издержки в количестве пятидесяти тысяч. Скорее всего, результат ему понравился, потому что уже через пару часов сделка состоялась. Бабка Геракла была бы в шоке, если бы узнала, во сколько оценили незаслуженно забытый на чердаке чайный сбор.
Мы несказанно радовались неожиданной прибыли, хотя и предполагали, что будет дальше. Мы лишь не могли знать, что всё произойдёт настолько быстро.
Уже следующим вечером Рита во всю глотку орал Буратине, чтобы тот возвратил ему деньги. Ему было не суждено стать наркобароном. Перед тем, как начать реализовывать товар, он решил попробовать его со своими товарищами. Один из товарищей рассказывал потом, как они в составе пяти человек пошли в детский садик и там в беседке, где днём играют детишки приступили к дегустации запретного зелья. Рита с видом знатока натрамбовал в папироску бурой травы, а потом, расставив друзей по кругу, пускал им паровозов. Парни кашляли и плевались, едкий дым драл им глотки, но они через силу вдыхали его, не смотря на текущие из глаз слёзы. Рита и сам сделал несколько огромных затяжек от которых, чуть не изошёл соплями. Откашлявшись и отчихавшись парни стали ждать прихода, который почему то никак не хотел наступать. Некоторые говорили, что их зацепило, и они даже начинали хихикать, но Рита с каждой минутой ожидания прихода становился всё мрачней. Расходились друзья молча. Никто из них, в том числе и Рита не хотели признаваться друг другу, что несколько минут назад они как малые дети дымили не пойми чем. На самом деле, Рите повезло, что он не успел ничего продать, так бы он ещё крепко получил по щам.
На законное требование вернуть деньги, Буратина отвечал, что не мог знать какой у дядьки товар, ведь он его не пробовал, так как не является наркоманом. Вообще, откуда Рите знать, как прёт с настоящей травы, если он сам говорит, что её никогда не пробовал? Если он так хочет, пусть спрашивает деньги с дядьки, который теперь на свободе. Буратина с удовольствием организует им встречу. Да чего там, если Рита считает себя правым, он может смело заявить в милицию. Написать заявление, так мол и так, обманули, подсунули палёный план…
Разумеется, Буратина не собирается возвращать всю сумму за сомнительный товар, ведь деньги он отдал дядьке. Но так и быть он возьмёт назад мешок за десять косарей. Рита полный дурак, что отказывается от прибыли. Он ещё пожалеет, когда узнает, что Буратина реализовал всё до последнего грамма, а покупатели (настоящие покупатели, а не те лохи с которыми он дегустировал план), высоко оценят товар.
В итоге Рита продал мешок назад и успокоился уже тем, что вернул хотя бы десять штук.
- Ну эту историю я помню, - смеётся Светка. - Вот вроде нормальный с виду парень, не дурак, а никак не мог понять, что его разводят какие-то оболтусы.
Смеяться хочется ещё, поэтому мы продолжаем вспоминать истории связанные с Ритой.
Вспоминаем про то, как играли с ним в карты. Азартный и доверчивый Рита не догадывался, что из семи, или восьми сидящих за столом игроков, только он один играет сам за себя. Это был спектакль для единственного зрителя, который мы давали каждый летний вечер. Актёры играли свои роли самозабвенно. Они проигрывали друг другу, крупные суммы, психовали, сокрушались, иногда даже дрались . Но вся цель спектакля состояла в том, чтобы вытянуть из зрителя очередную крупную сумму. Рита, который погружался в игру с головой, ни разу не задавался вопросом, почему каждый раз в течении игры он был самым успешным, но почти каждый день покидал стол с пустыми карманами. Если бы он задался этим вопросом, то присмотрелся бы к людям вокруг. Эти люди, распыляя его внимание эмоциями и скандалами, по очереди спали в его картах. За спиной у Риты постоянно находился человек, который давал остальным маяки, указывающие остальным, какая у него карта. Он не подозревал, что в тот момент, когда в очередной раз заходит в ворота детского садика, где проводились чемпионаты по «Сваре», все сидящие за столом мысленно кричали «Ура» и аплодировали. Это были аплодисменты от актёров своему беззаветному зрителю и спонсору.
20
Марафон весёлых историй может продолжаться бесконечно, но его, сама того не зная, обрывает Светка.
- Интересно, а где сейчас этот Рита?
Лицо Буратины вдруг становится серьёзным.
- Председатель совета директоров концерна «Строй-Альянс». Слышали о таком?
- Кто же не слышал, - говорю я, - они даже у москвичей на слуху. Ни фига себе, куда наш Рита залетел.
Мне почему то становится грустно. «Так кто здесь неудачник?» - звенит в голове подростковый ломающийся голосок Риты.
Буратина глубоко вздохнув, хлопает себя по ляжкам и встаёт из шезлонга. Он берёт бинокль и долго молча смотрит вокруг на серую гладь реки, по которой, как пар над кастрюлей с горячим молоком, стелется тонкая туманная пелена.
- Светает уже, а Ленина не видно. - Грустно говорит он.
- А ты по нему уже соскучился? - Светка единственная из нас, кто ещё сохранил весёлый настрой. Она не может понять нашего резкого перехода от весёлого настроения к унынию.
- Мне бы хоть он совсем не появлялся. - отвечает Буратина. - Ну ладно, светает уже. Пойду я немного покемарю, а то третью ночь толком не сплю. - Он машет рукой и , как-то по стариковски ссутулившись, медленно сползает по лестнице.
- Что-то случилось? - спрашивает Светка.
Случилось. Мы только что вернулись назад в настоящее. Там мы были весёлыми героями, а здесь печальные неудачники.
- Так, ничего! Просто немного взгрустнулось. - Я пытаюсь вложить в улыбку как можно больше нежности, прижимаю её, закутанную в плед к себе, приближаюсь к ней, трусь трёхдневной щетиной о нежную щёчку, вдыхаю цветочный аромат. Теперь нам уже точно никто не помешает. Я могу сделать это прямо сейчас, но меня опять что-то держит.
- Знаешь, мне так хорошо рядом с вами - с тобой, с Серёжкой. Я снова в том времени, снова молодая. - Изогнутые сердечком губы рядом с моими глазами. Увидев эти губы однажды, я понял, что это мой идеал совершенства. Нужно подать шею вперёд на какие то два сантиметра и я овладею этими губами. И это уже перестанет быть мечтой, а за двадцать с небольшим лет, я уже как-то с ней сроднился.
- Тебя жена не потеряет?
Она подыгрывает мне, помогает подольше не расставаться с мечтой.
- Нет…если даже и потеряет, или не сможет дозвониться на умерший телефон, будет уверена, что ничего страшного не случилось.
- А что для неё самое страшное относительно тебя? - тёмные глаза смотрят не моргая. Они сканируют, изучают то, что с одной стороны им хорошо знакомо, но видимо претерпело некоторые изменения.
Я вздыхаю, кусаю губу, сажусь, закуриваю, смотрю на гладь воды, подсеребрённую встающим солнцем.
- Самое страшное для неё это то, что как раз сейчас происходит.
Она не задаёт глупого вопроса, «а что же сейчас происходит», а молча смотрит как я пускаю дымные кольца.
- Почему же она так уверена, что с тобой не может этого произойти.
- Потому что она меня знает. За все годы, что мы вместе с моей стороны не было ничего серьёзнее мелких интрижек и загулов с проститутками.
- Ты говоришь, что она тебя знает. Получается, не знает? - Чёрные зрачки расширяются, им нужно набрать мощность, чтобы просветить меня насквозь.
- Она знает меня настоящего, а здесь я…- Я чувствую, что запутался. - То есть здесь я настоящий…
- Здесь, или там?
- Знаешь, мне кажется, что как раз в то время мы были настоящими, а всё, что было потом, лоск, шелуха, капустные листы, в которые мы оборачивались слой за слоем, пока не превратились в огромные круглые качаны. Находясь здесь, я вспоминаю всё до мелочей, словно я и не покидал этого двора, будто сейчас ещё конец двадцатого века. Всё что было после, как щелчок пальцев. Р-раз - я звонко щёлкаю большим и безымянным пальцами. - Двадцать лет пролетело. А что было в эти двадцать лет? Телеги в супермаркетах, совещания, договора, счета, отчёты, пьяные пятницы, больные понедельники, отпуск в Турции, очередной запой… Знаешь, ещё немного, и я не захочу возвращаться.
- Но остаться здесь не получится, - грустно пропевает она, берёт у меня почти докуренную сигарету, делает глубокую затяжку и выбрасывает её за борт. - Всё это, большая иллюзия, и рано, или поздно, но нам придётся возвращаться в свои жизни. Поверь, через два три дня, всё это забудется, как сон. - Говоря это Светка почему то тяжело выдыхает.
- Не забудется! - я мотаю головой, глядя на спокойную воду, облизывающую борт яхты. - Ты права, это иллюзия, а иллюзия это то, что крепко сидит в мозгах. Это то, что останется до конца, то, что умрёт последним…
Я ложусь на спину и кладу голову ей на колени. Сейчас мне так хорошо, словно после долгих странствий я наконец-то вернулся домой. Глаза непроизвольно закрываются, но спать нельзя, потому что, возможно это последняя ночь. Нет я не засыпа-аю, я-а, я хочу немного полетать. Если хочешь, давай со мной…
21
Мы выпархиваем за борт и на бреющем полёте скользим над серой рябью воды, разрывая туман на мелкие клочки, как вату. Я крепко держу её за руку, чувствуя небольшое сопротивление, словно её тянет назад. Она боится улететь и не вернуться. «Не бойся, мы быстро. Только одним глазком…разве тебе никогда этого не хотелось? Это недалеко, нам нужно только лишь перелететь реку и попасть на тот берег. Мы почти на месте, вот видишь…узнаёшь?».
Под нами небрежно разбросанные, как костяшки домино, прямоугольные крыши пятиэтажек, покрытые рваным в клочья рубероидом. Небольшие, заросшие тополями и высокой травой дворики, как в снеге, утопают в тополином пуху, у подъездов сиротливо стоят покрытые пылью машины, по большей части «копейки», «шохи» и «девятки». Видишь, вон там, где крыши образуют квадрат? Это наш двор, узнаёшь? Внутри заваленного пухом квадрата, два квадратика поменьше, это деревянные беседки, между ними небольшой кружок карусели. Беседки стоят в разных концах двора, словно две сторожевые башни. В одной беседке собирается братва, а во второй - местные колдыри, которых мы называем «Синяками». Давай опустимся пониже, посмотрим, кто там у нас в первой беседке. Слышишь, на гитаре брякают? Да это же Батон. Он в очередной раз откинулся с зоны и сейчас даёт концерт малолеткам, которые слетелись всем двором. Голос и исполнение у Батона не очень, зато репертуар. Где он берёт эти песни, никто не знает, во всяком случае, здесь их никто не слышал. Сейчас он завывает, исполняя свою козырную:
«А это было в старину,
Да под Ростовом на Дону,
Базары, блядь, базары, блядь, базары,
А это было в старину,
Я в третий раз попал в тюрьму,
На нары, блядь, на нары, блядь, на нары.»
Исколотые синим пальцы щипача звонко с отскоком бьют по струнам, а подростковый голосок больше подходит для исполнения репертуара «Ласкового мая». Сам Батон худой как велосипед, несмотря на тёплую погоду одет в вытянутый полосатый свитерок, заправленный в серые шаровары. На маленькой лысой голове словно коровья лепёшка, мостится старая дерматиновая кепка, в уголке тонких губ намертво приклеенный бычок папироски. Среди восторженных зрителей пухлый кудряш Жужа, который в жёлтой футболке и натянутых чуть ли не до подбородка синих трико походит на Карлсона; а так же два шкета Плесень и Сломанный. Плесень держит на коленях небольшой магнитофон «Весна». Он записывает концерт, а потом будет продавать кассеты пацанам.
Во второй беседке сейчас только два синяка Ботинок и Кощей. Синяки сидят друг напротив друга в позах кучеров и мучительно думают. Они решают задачу, где взять третьего. А вон он третий. Из-за угла дома выруливает Троцкий. Так его назвали за интеллигентный вид и за то, что любит попиздеть. У Троцкого огромная ни разу не стриженная грива кудрявых волос, зато он всегда чисто выбрит и носит очки. Одет он как обычно с иголочки. Клетчатый пиджак накинут на голое тело, вместо бабочки, копна выпирающих на шею волос, триколи с лямками и вытянутыми до земли коленками. Из верхнего кармашка пиджака свисает блестящая цепочка. Если потянуть за эту цепочку, чаще всего можно вытащить прицепленный за неё хвост сушёной воблы, а в хороший день и всю воблу целиком. Как истинный интеллигент Троцкий педантично относится к закуске. Сейчас когда компания соберётся полным составом, они пойдут штурмовать «Кишки». Это гастроном так называется. Если повезёт, может им удастся разжиться парочкой бутылок «Агдама» или «Анапы». Если же не повезёт, придётся включать мозговой штурм. Есть вариант мотануться на «Оборону» за пивом. Только вот толку с него мало. А вот если даже пива не будет, придётся переходить к крайним мерам. В гараже у Кощея стоит «НЗ» - канистра с клеем «БФ». Если клей налить в большую кастрюлю, засунуть туда большое сверло и быстро его крутить, словно добываешь огонь, густая клеевая масса окажется на стальных витках инструмента. В кастрюле же останется прозрачная жидкость. Это спирт, почти ничем не отличающийся от импортного «Рояля». Разница будет лишь в том, что после употребления этого напитка изо рта неделю будет нести жжённой резиной. Но разве же это беда? На работу синякам не надо, да и целоваться они ни с кем, кроме как друг с другом не планируют.
Недалеко от беседки синяков, засели два шкета в шортиках и белых панамках. Шкеты раздобыли огромную хозяйственную коробку спичек и сейчас поджигают сугроб, образованный пухом. Сначала идёт лёгкий дымок и вот уже во все стороны разбегаются огненные дорожки. Синяки, увлечённые утренним совещанием, очень поздно замечают, что вход в их резиденцию объят пламенем.
- Бля! Ах вы шкеты…- Кощей топчет горящий пух остроносыми ботинками «Прощай молодость». - Санька, я отцу всё расскажу.
Ага, можно подумать, отец Саньки, который работает главным инженером завода, лучший друг Кощея. Да они встречаются в лучшем случае, когда отец Саньки возвращается с работы, а Кощей валяется пьяный возле подъезда. Весь их контакт может состоять в том, что один просто перешагнёт другого и пойдёт дальше.
Из открытого окна на первом этаже раздаётся баритон Высоцкого:
«Чуть пом-мм-медленнее кони,
Чуть пом-ммм-ммм-медлен-нее…»
Это батя Геракла опять грустит в очередном запое. Синяки облизываются, глядя на развевающиеся на ветру занавески. Даже до них доносится сладкий запах сивухи. Но сейчас соваться к Валерьяну Ивановичу (звать его можно только так), опасно. В минуты творческого кризиса он может и покалечить. Вот когда из его окна доносятся весёлые песни Володи, типа:
- Тебе зачем? - пожал плечами Буратина, загнанный в ступор странным вопросом.
- Как зачем? Ты говорил, что план стоит штуку за десять грамм, вот мне и надо знать сколько там веса. - Рита ухмылялся, как учитель объясняющий решение простейшей задачи остолопу.
- А-а, во-он ты про чё? - улыбнулся Буратина, понимая, что рыбка уже на крючке. - Так я не знаю, сколько он весит.
- Значит нужно его взвесить.
- Слушай , Ри…Гриша, ты хочешь купить этот мешок? Если да, то какая разница сколько он весит. Во всяком случае, не полкилограмма, хотя даже их хватит, чтобы уже окупить твои вложения. Я думаю там килограмм восемь, не меньше.
В голове у Риты заработал калькулятор, который высчитывал, сколько в восьми килограммах доз по десять грамм, умножал это количество на тысячу, а из полученной суммы вычитал издержки в количестве пятидесяти тысяч. Скорее всего, результат ему понравился, потому что уже через пару часов сделка состоялась. Бабка Геракла была бы в шоке, если бы узнала, во сколько оценили незаслуженно забытый на чердаке чайный сбор.
Мы несказанно радовались неожиданной прибыли, хотя и предполагали, что будет дальше. Мы лишь не могли знать, что всё произойдёт настолько быстро.
Уже следующим вечером Рита во всю глотку орал Буратине, чтобы тот возвратил ему деньги. Ему было не суждено стать наркобароном. Перед тем, как начать реализовывать товар, он решил попробовать его со своими товарищами. Один из товарищей рассказывал потом, как они в составе пяти человек пошли в детский садик и там в беседке, где днём играют детишки приступили к дегустации запретного зелья. Рита с видом знатока натрамбовал в папироску бурой травы, а потом, расставив друзей по кругу, пускал им паровозов. Парни кашляли и плевались, едкий дым драл им глотки, но они через силу вдыхали его, не смотря на текущие из глаз слёзы. Рита и сам сделал несколько огромных затяжек от которых, чуть не изошёл соплями. Откашлявшись и отчихавшись парни стали ждать прихода, который почему то никак не хотел наступать. Некоторые говорили, что их зацепило, и они даже начинали хихикать, но Рита с каждой минутой ожидания прихода становился всё мрачней. Расходились друзья молча. Никто из них, в том числе и Рита не хотели признаваться друг другу, что несколько минут назад они как малые дети дымили не пойми чем. На самом деле, Рите повезло, что он не успел ничего продать, так бы он ещё крепко получил по щам.
На законное требование вернуть деньги, Буратина отвечал, что не мог знать какой у дядьки товар, ведь он его не пробовал, так как не является наркоманом. Вообще, откуда Рите знать, как прёт с настоящей травы, если он сам говорит, что её никогда не пробовал? Если он так хочет, пусть спрашивает деньги с дядьки, который теперь на свободе. Буратина с удовольствием организует им встречу. Да чего там, если Рита считает себя правым, он может смело заявить в милицию. Написать заявление, так мол и так, обманули, подсунули палёный план…
Разумеется, Буратина не собирается возвращать всю сумму за сомнительный товар, ведь деньги он отдал дядьке. Но так и быть он возьмёт назад мешок за десять косарей. Рита полный дурак, что отказывается от прибыли. Он ещё пожалеет, когда узнает, что Буратина реализовал всё до последнего грамма, а покупатели (настоящие покупатели, а не те лохи с которыми он дегустировал план), высоко оценят товар.
В итоге Рита продал мешок назад и успокоился уже тем, что вернул хотя бы десять штук.
- Ну эту историю я помню, - смеётся Светка. - Вот вроде нормальный с виду парень, не дурак, а никак не мог понять, что его разводят какие-то оболтусы.
Смеяться хочется ещё, поэтому мы продолжаем вспоминать истории связанные с Ритой.
Вспоминаем про то, как играли с ним в карты. Азартный и доверчивый Рита не догадывался, что из семи, или восьми сидящих за столом игроков, только он один играет сам за себя. Это был спектакль для единственного зрителя, который мы давали каждый летний вечер. Актёры играли свои роли самозабвенно. Они проигрывали друг другу, крупные суммы, психовали, сокрушались, иногда даже дрались . Но вся цель спектакля состояла в том, чтобы вытянуть из зрителя очередную крупную сумму. Рита, который погружался в игру с головой, ни разу не задавался вопросом, почему каждый раз в течении игры он был самым успешным, но почти каждый день покидал стол с пустыми карманами. Если бы он задался этим вопросом, то присмотрелся бы к людям вокруг. Эти люди, распыляя его внимание эмоциями и скандалами, по очереди спали в его картах. За спиной у Риты постоянно находился человек, который давал остальным маяки, указывающие остальным, какая у него карта. Он не подозревал, что в тот момент, когда в очередной раз заходит в ворота детского садика, где проводились чемпионаты по «Сваре», все сидящие за столом мысленно кричали «Ура» и аплодировали. Это были аплодисменты от актёров своему беззаветному зрителю и спонсору.
20
Марафон весёлых историй может продолжаться бесконечно, но его, сама того не зная, обрывает Светка.
- Интересно, а где сейчас этот Рита?
Лицо Буратины вдруг становится серьёзным.
- Председатель совета директоров концерна «Строй-Альянс». Слышали о таком?
- Кто же не слышал, - говорю я, - они даже у москвичей на слуху. Ни фига себе, куда наш Рита залетел.
Мне почему то становится грустно. «Так кто здесь неудачник?» - звенит в голове подростковый ломающийся голосок Риты.
Буратина глубоко вздохнув, хлопает себя по ляжкам и встаёт из шезлонга. Он берёт бинокль и долго молча смотрит вокруг на серую гладь реки, по которой, как пар над кастрюлей с горячим молоком, стелется тонкая туманная пелена.
- Светает уже, а Ленина не видно. - Грустно говорит он.
- А ты по нему уже соскучился? - Светка единственная из нас, кто ещё сохранил весёлый настрой. Она не может понять нашего резкого перехода от весёлого настроения к унынию.
- Мне бы хоть он совсем не появлялся. - отвечает Буратина. - Ну ладно, светает уже. Пойду я немного покемарю, а то третью ночь толком не сплю. - Он машет рукой и , как-то по стариковски ссутулившись, медленно сползает по лестнице.
- Что-то случилось? - спрашивает Светка.
Случилось. Мы только что вернулись назад в настоящее. Там мы были весёлыми героями, а здесь печальные неудачники.
- Так, ничего! Просто немного взгрустнулось. - Я пытаюсь вложить в улыбку как можно больше нежности, прижимаю её, закутанную в плед к себе, приближаюсь к ней, трусь трёхдневной щетиной о нежную щёчку, вдыхаю цветочный аромат. Теперь нам уже точно никто не помешает. Я могу сделать это прямо сейчас, но меня опять что-то держит.
- Знаешь, мне так хорошо рядом с вами - с тобой, с Серёжкой. Я снова в том времени, снова молодая. - Изогнутые сердечком губы рядом с моими глазами. Увидев эти губы однажды, я понял, что это мой идеал совершенства. Нужно подать шею вперёд на какие то два сантиметра и я овладею этими губами. И это уже перестанет быть мечтой, а за двадцать с небольшим лет, я уже как-то с ней сроднился.
- Тебя жена не потеряет?
Она подыгрывает мне, помогает подольше не расставаться с мечтой.
- Нет…если даже и потеряет, или не сможет дозвониться на умерший телефон, будет уверена, что ничего страшного не случилось.
- А что для неё самое страшное относительно тебя? - тёмные глаза смотрят не моргая. Они сканируют, изучают то, что с одной стороны им хорошо знакомо, но видимо претерпело некоторые изменения.
Я вздыхаю, кусаю губу, сажусь, закуриваю, смотрю на гладь воды, подсеребрённую встающим солнцем.
- Самое страшное для неё это то, что как раз сейчас происходит.
Она не задаёт глупого вопроса, «а что же сейчас происходит», а молча смотрит как я пускаю дымные кольца.
- Почему же она так уверена, что с тобой не может этого произойти.
- Потому что она меня знает. За все годы, что мы вместе с моей стороны не было ничего серьёзнее мелких интрижек и загулов с проститутками.
- Ты говоришь, что она тебя знает. Получается, не знает? - Чёрные зрачки расширяются, им нужно набрать мощность, чтобы просветить меня насквозь.
- Она знает меня настоящего, а здесь я…- Я чувствую, что запутался. - То есть здесь я настоящий…
- Здесь, или там?
- Знаешь, мне кажется, что как раз в то время мы были настоящими, а всё, что было потом, лоск, шелуха, капустные листы, в которые мы оборачивались слой за слоем, пока не превратились в огромные круглые качаны. Находясь здесь, я вспоминаю всё до мелочей, словно я и не покидал этого двора, будто сейчас ещё конец двадцатого века. Всё что было после, как щелчок пальцев. Р-раз - я звонко щёлкаю большим и безымянным пальцами. - Двадцать лет пролетело. А что было в эти двадцать лет? Телеги в супермаркетах, совещания, договора, счета, отчёты, пьяные пятницы, больные понедельники, отпуск в Турции, очередной запой… Знаешь, ещё немного, и я не захочу возвращаться.
- Но остаться здесь не получится, - грустно пропевает она, берёт у меня почти докуренную сигарету, делает глубокую затяжку и выбрасывает её за борт. - Всё это, большая иллюзия, и рано, или поздно, но нам придётся возвращаться в свои жизни. Поверь, через два три дня, всё это забудется, как сон. - Говоря это Светка почему то тяжело выдыхает.
- Не забудется! - я мотаю головой, глядя на спокойную воду, облизывающую борт яхты. - Ты права, это иллюзия, а иллюзия это то, что крепко сидит в мозгах. Это то, что останется до конца, то, что умрёт последним…
Я ложусь на спину и кладу голову ей на колени. Сейчас мне так хорошо, словно после долгих странствий я наконец-то вернулся домой. Глаза непроизвольно закрываются, но спать нельзя, потому что, возможно это последняя ночь. Нет я не засыпа-аю, я-а, я хочу немного полетать. Если хочешь, давай со мной…
21
Мы выпархиваем за борт и на бреющем полёте скользим над серой рябью воды, разрывая туман на мелкие клочки, как вату. Я крепко держу её за руку, чувствуя небольшое сопротивление, словно её тянет назад. Она боится улететь и не вернуться. «Не бойся, мы быстро. Только одним глазком…разве тебе никогда этого не хотелось? Это недалеко, нам нужно только лишь перелететь реку и попасть на тот берег. Мы почти на месте, вот видишь…узнаёшь?».
Под нами небрежно разбросанные, как костяшки домино, прямоугольные крыши пятиэтажек, покрытые рваным в клочья рубероидом. Небольшие, заросшие тополями и высокой травой дворики, как в снеге, утопают в тополином пуху, у подъездов сиротливо стоят покрытые пылью машины, по большей части «копейки», «шохи» и «девятки». Видишь, вон там, где крыши образуют квадрат? Это наш двор, узнаёшь? Внутри заваленного пухом квадрата, два квадратика поменьше, это деревянные беседки, между ними небольшой кружок карусели. Беседки стоят в разных концах двора, словно две сторожевые башни. В одной беседке собирается братва, а во второй - местные колдыри, которых мы называем «Синяками». Давай опустимся пониже, посмотрим, кто там у нас в первой беседке. Слышишь, на гитаре брякают? Да это же Батон. Он в очередной раз откинулся с зоны и сейчас даёт концерт малолеткам, которые слетелись всем двором. Голос и исполнение у Батона не очень, зато репертуар. Где он берёт эти песни, никто не знает, во всяком случае, здесь их никто не слышал. Сейчас он завывает, исполняя свою козырную:
«А это было в старину,
Да под Ростовом на Дону,
Базары, блядь, базары, блядь, базары,
А это было в старину,
Я в третий раз попал в тюрьму,
На нары, блядь, на нары, блядь, на нары.»
Исколотые синим пальцы щипача звонко с отскоком бьют по струнам, а подростковый голосок больше подходит для исполнения репертуара «Ласкового мая». Сам Батон худой как велосипед, несмотря на тёплую погоду одет в вытянутый полосатый свитерок, заправленный в серые шаровары. На маленькой лысой голове словно коровья лепёшка, мостится старая дерматиновая кепка, в уголке тонких губ намертво приклеенный бычок папироски. Среди восторженных зрителей пухлый кудряш Жужа, который в жёлтой футболке и натянутых чуть ли не до подбородка синих трико походит на Карлсона; а так же два шкета Плесень и Сломанный. Плесень держит на коленях небольшой магнитофон «Весна». Он записывает концерт, а потом будет продавать кассеты пацанам.
Во второй беседке сейчас только два синяка Ботинок и Кощей. Синяки сидят друг напротив друга в позах кучеров и мучительно думают. Они решают задачу, где взять третьего. А вон он третий. Из-за угла дома выруливает Троцкий. Так его назвали за интеллигентный вид и за то, что любит попиздеть. У Троцкого огромная ни разу не стриженная грива кудрявых волос, зато он всегда чисто выбрит и носит очки. Одет он как обычно с иголочки. Клетчатый пиджак накинут на голое тело, вместо бабочки, копна выпирающих на шею волос, триколи с лямками и вытянутыми до земли коленками. Из верхнего кармашка пиджака свисает блестящая цепочка. Если потянуть за эту цепочку, чаще всего можно вытащить прицепленный за неё хвост сушёной воблы, а в хороший день и всю воблу целиком. Как истинный интеллигент Троцкий педантично относится к закуске. Сейчас когда компания соберётся полным составом, они пойдут штурмовать «Кишки». Это гастроном так называется. Если повезёт, может им удастся разжиться парочкой бутылок «Агдама» или «Анапы». Если же не повезёт, придётся включать мозговой штурм. Есть вариант мотануться на «Оборону» за пивом. Только вот толку с него мало. А вот если даже пива не будет, придётся переходить к крайним мерам. В гараже у Кощея стоит «НЗ» - канистра с клеем «БФ». Если клей налить в большую кастрюлю, засунуть туда большое сверло и быстро его крутить, словно добываешь огонь, густая клеевая масса окажется на стальных витках инструмента. В кастрюле же останется прозрачная жидкость. Это спирт, почти ничем не отличающийся от импортного «Рояля». Разница будет лишь в том, что после употребления этого напитка изо рта неделю будет нести жжённой резиной. Но разве же это беда? На работу синякам не надо, да и целоваться они ни с кем, кроме как друг с другом не планируют.
Недалеко от беседки синяков, засели два шкета в шортиках и белых панамках. Шкеты раздобыли огромную хозяйственную коробку спичек и сейчас поджигают сугроб, образованный пухом. Сначала идёт лёгкий дымок и вот уже во все стороны разбегаются огненные дорожки. Синяки, увлечённые утренним совещанием, очень поздно замечают, что вход в их резиденцию объят пламенем.
- Бля! Ах вы шкеты…- Кощей топчет горящий пух остроносыми ботинками «Прощай молодость». - Санька, я отцу всё расскажу.
Ага, можно подумать, отец Саньки, который работает главным инженером завода, лучший друг Кощея. Да они встречаются в лучшем случае, когда отец Саньки возвращается с работы, а Кощей валяется пьяный возле подъезда. Весь их контакт может состоять в том, что один просто перешагнёт другого и пойдёт дальше.
Из открытого окна на первом этаже раздаётся баритон Высоцкого:
«Чуть пом-мм-медленнее кони,
Чуть пом-ммм-ммм-медлен-нее…»
Это батя Геракла опять грустит в очередном запое. Синяки облизываются, глядя на развевающиеся на ветру занавески. Даже до них доносится сладкий запах сивухи. Но сейчас соваться к Валерьяну Ивановичу (звать его можно только так), опасно. В минуты творческого кризиса он может и покалечить. Вот когда из его окна доносятся весёлые песни Володи, типа:
