Артюр уже собрал вещи и держит узел в руке.
— Ах так! — орет Поль.
И запирает дверь на ключ. Хватает стул, с грохотом ставит его спинкой к двери, тяжело падает на него. В руке — револьвер.
— Уезжаешь, да! Получай же!
Рембо у стены. Он бросается, было, вперед, чтобы отобрать оружие и уже протягивает руку.
Раздается грохот. Артюр вскрикивает от боли — пуля попала ему в запястье.
Верлен стреляет еще раз, на этот раз мимо — пуля рикошетит от пола и застревает в стене.
Все происходит на глазах мадам Верлен.
Она бросается к Рембо, чтобы перевязать ему руку. Усаживает на кровать. Кровь идет, не переставая, платок промокает насквозь, капли стекают на пол. Артюр бледен, губы его плотно сжаты, он морщится от боли, но молчит.
Поль бросается на соседнюю кровать, плечи содрогаются от рыданий.
Протягивает Артюру револьвер:
— Возьми, ради Бога! Убей меня!
— Нужно обратиться к врачу, — говорит Стефани. — Пойдемте!
Втроем они направляются в больницу святого Иоанна.
Рембо объясняет, что случайно поранился, неосторожно обращаясь с оружием. Ему делают перевязку, дают успокоительного и приглашают прийти на следующий день — надо извлечь пулю.
Всю дорогу до гостиницы Верлен плачет и кается.
— Ничего, — говорит Рембо. — Это не помещает мне сесть на вечерний поезд.
Он упрям, как стадо быков.
Верлен в отчаянье. Значит, все было напрасно? Все рушится! Все потеряно! Он потерял Матильду и теперь теряет Артюра!
Стефани спешно выдает Рембо деньги на дорогу. Артюр больше не собирается в Париж, он намерен вернуться к матери в Шарлевиль. Вроде бы компромисс найден. Но Поль не хочет, чтобы Артюр покидал его.
Верлен вызывается проводить его до Южного вокзала. Лучше бы ему остаться в отеле!
Роковой для Поля путь: от Гран-Плас до Руппской площади. На полпути Верлен вдруг выходит вперед и поворачивается лицом к Рембо.
— Умоляю тебя, останься.
Артюр молча идет вперед.
— Я не пущу тебя! — кричит Верлен и резко сует руку в карман.
Его лицо искажено яростью. Это уже было сегодня. В кармане револьвер!
Рембо бросается бежать. На посту на площади стоит полицейский. История даже сохранила его имя: Огюст-Жозеф-Мишель.
Артюр указывает на Поля:
— Помогите, он хочет меня убить!
Некоторые слишком строгие биографы склонны осуждать Рембо: струсил, побежал, сдал друга. Однако опасения Артюра были не беспочвенны: в комиссариате полиции в коробке Верлена оказалось всего 47 патронов — револьвер был заряжен. А в том, что Поль вполне в состоянии нажать на курок, Артюр уже убедился на собственной шкуре.
Итак, всех троих ведут в участок, где они вынуждены дать объяснения. Показания эти сохранились, и, читая, поражаешься, насколько люди способны противоречить сами себе и врать, невзирая на логику событий. Верлен тут же рассказал о своих планах самоубийства из-за бракоразводного процесса с женой, и о том, что жена обвиняет его в безнравственной связи с Рембо, что является бесстыдной ложью. Его друг, несмотря на все его мольбы, тоже решил его покинуть, чем привел в полное отчаяние, и Поль выстрелил в него в минуту помутнения рассудка. И вообще был пьян и ничего толком не помнит.
— Мне непонятно, почему отъезд друга мог повергнуть вас в такое отчаянье, — резонно замечает следователь. — В каких вы были отношениях?
— Это клевета! Гнусные слухи, распускаемые моей женой!
Через несколько дней «гнусные слухи» подтвердила медицинская экспертиза.
Рембо то обвиняет Верлена в подготовке убийства, то упоминает о его суицидальных намерениях, то вообще отказывается от всех претензий. Последнее не удивительно: отказ от поддержки обвинения позволяет Рембо выйти из дела и избежать многих неприятностей, например, медицинской экспертизы.
Мадам Верлен показала, что Рембо жил на средства ее сына, Поль купил револьвер, чтобы отправиться в путешествие, выстрелил в Артюра в результате ссоры, а по пути на Южный вокзал Рембо попросил полицейского арестовать Поля совершенно без всякого к тому повода.
Суд произошел 8 августа 1873 года. Прокурор посетовал, что дело разбирает гражданский суд, а не военный трибунал, для которого пьянство не является смягчающим обстоятельством, и попросил для Верлена максимального срока по статье об умышленном причинении телесных повреждений — три года. Приговорили к двум. На публике Поль держался, но как только его вывели в коридор, расплакался так, что его начали утешать даже тюремщики.
Бельгийские тюрьмы XIX века выгодно отличались от современных российских. В тюрьме «Маленькие кармелиты», где Верлен отбывал предварительное заключение, мать навещала его дважды в неделю, по вторникам и четвергам, и он имел «свой кошт», позволявший за свои деньги иметь приличное питание, постель и отдельную камеру. Причем одиночка не могла его особенно тяготить, поскольку с шести утра до восьми вечера двери камер оставались открытыми, и общение заключенных не возбранялось.
После суда его перевели в тюрьму в городе Монс, «Монсский замок». Стефани и здесь выхлопотала для него «свой кошт». Его перевели в отдельную просторную камеру и позволили держать у себя целую библиотеку. Здесь Верлен перечитал всего Шекспира, в оригинале, с примечаниями и комментариями, давал уроки французского одному из надзирателей и, конечно, писал стихи.
Но и одной тягостной тюремной атмосферы, неизбежных унижений и отсутствия свободы оказалось достаточно для впечатлительного поэта. Говорят, в тюрьме атеистов нет. Она слишком похожа на преддверие ада, чтобы в ней водились атеисты. Верлен обратился в католичество и начал посещать все мессы и молиться с истинным пылом неофита.
Потом, по выходе из тюрьмы он попытается обратить Рембо, и будет писать ему полные веры письма, за что заслужит прозвище «Лойола».
Его выпустили досрочно за хорошее поведение и отбывание заключения в одиночке.
В тюрьме он написал католический сборник «Мудрость», который, увы, не пришелся ко двору. Католицизм был не в моде, и автору удалось продать только восемь экземпляров из пятисот. Последующие исследователи назвали его лучшим сборником Верлена.
Последняя встреча с Рембо произошла в 1875-м году в Штудгарте.
Разговор начался с высоких материй: вера, христианство, Бог. Но Рембо остался глух к проповедям друга. Исследователи склонны издеваться над «Лойолой». Но так ли уж он был наивен? Рембо и сам не был чужд мистицизма. Его «Сезон в аду» настолько переполнен им, что некоторые католические биографы склонны записывать Артюра в свои ряды.
Конечно, они выдают желаемое за действительное. Рембо был сам себе мессией и не терпел никакой конкуренции, даже в лице Христа.
— Пошли, погуляем по городу! — раздраженно предложил Артюр.
Они пошли гулять по кабакам. «Три часа спустя мы отвергли его Бога и заново распяли Спасителя, заставив кровоточить все 98 ран Христа», — потом написал Рембо. Поль обратился и, видимо, искренне, но сильнее не стал. Рассказывают, что была и драка, и Артюр бросил избитого друга, которого утром подобрали крестьяне. Это, скорее всего, не соответствует действительности. Они обменялись текстами: Рембо передал Верлену стихотворения в прозе «Озарения», которые тот бережно сохранил и впоследствии опубликовал, а Верлен Рембо — рукопись «Мудрости», которую Артюр утопил в сортире.
Но расстались они мирно, и Верлен уехал в Париж, а потом в Лондон.
На этом история любви двух поэтов заканчивается, и начинаются две истории: поэта Верлена и негоцианта Рембо.
5.
Они остановились у цветочного киоска в Климентовском переулке, рядом с обшарпанным храмом в строительных лесах. И вышли из машины.
— Какие цветы ты любишь? — спросил он.
— Все.
— Тогда на мой вкус.
Он выбрал ветку орхидеи с крупными сиреневыми цветами.
— Нравится?
— Еще бы! — сказала она.
И погрузила носик в изысканную чашечку цветка.
— Пойдем! — сказал он.
Она никогда бы не заметила этой двери, если бы не Денис. Маленькая вывеска с абстрактным рисунком: «Кафе-клуб Апшу». Серая дверь в подвал. Денис открыл ее своим ключом, и они начали спускаться по лестнице. Внизу, на фоне зеркала висели разноцветные крашеные бутылки с лампочками, а под ними — реклама какой-то малоизвестной джазовой группы.
— Апшу — это сокращение, — сказал Денис. — Есть такой рыбацкий поселок на берегу Балтийского моря — Апшуциемс. Там с начала 70-х годов отдыхали семьи советской интеллигенции: художников, писателей, поэтов, переводчиков, музыкантов. Маленький северный Коктебель.
Он открыл белую крашеную дверь, как на старой даче эпохи Сталина. Гардероб был стилизован под старинный шкаф, где каждому посетителю предлагались плечики.
Они сдали пальто.
Прошли мимо еще одного реликта советской эпохи — зала, стилизованного под деревянную террасу. Там внутри царила полутьма, висели на стенах тонкие темные ковры и сидели любители покоя и кальяна.
Дальше, напротив барной стойки стояла настоящая деревянная скамья, словно украденная из парка, и висели над ней старинные часы и полка с книгами. Подборка пестрая и странноватая: от «Экономики символического обмена» и Проханова до детективов Александры Марининой.
Сели за столик у часов, скамейки и череды кальянов на подоконнике у непрозрачного, закрашенного снаружи окна. Денис зажег свечку, низенькую, как в католическом храме. Орхидея легла рядом.
От соседнего зала их отделяла серая штора тяжелого, просто-таки царского бархата, а в мутном зеркале под занавеской отражались странные абажуры неправильной формы.
— В том зале проходят концерты. Там есть низенькая сцена. Ты любишь джаз?
— Не особенно.
— Не проблема. Здесь бывает все, кроме современной попсы.
— И писатели?
— Еще как! Пьют, читают стихи и даже проводят презентации книг. Посмотри на публику.
Публика разительно отличалась от ЦДЛовской. Свитера вместо пиджаков, шарфы, джинсы. Вот сверкнула серьга в ухе молодого человека за соседним столиком, вот девушка с длинной косой, вот другая в вельветовых брюках в цветочек, собранных у щиколоток, вот девчонка в оранжевой блузке поверх зеленого топа. И лица такие, что можно небрежно бросить сумку и уйти в другой зал. В Универе такие лица.
— Иногда мне нужны для работы редкие книги, — сказал Денис. — Я покупаю их у букинистов, списываюсь по Интернету, созваниваюсь. Встречаемся обычно в метро. И я никогда не ошибаюсь. Сразу подхожу к нужному человеку, даже если он не успел достать книгу и выставить обложкой. Букиниста видно. Вот здесь такая букинистическая публика.
— Здесь уютно. Казалось бы? бедно, но как-то хорошо.
— Гений места, — убежденно сказал Денис. — Покровительствует.
И открыл меню.
— Ты когда-нибудь пробовала пунш?
— Нет.
— Правда, он здесь не совсем правильный, без рома и меда, но ничего.
Заказали по соте из свинины и пуншу.
Последний цвет имел светло-розовый, а вкус горячего апельсинового сока. Его полагалось медленно тянуть через трубочку.
— А что ты думаешь про «расстройство всех чувств»? — спросила она.
— Я очень плохо об этом думаю. Чувства надо настраивать, как скрипку, как фортепьяно, как гитару. Настраивать, а не расстраивать. Да, я пробовал всю эту ерунду. Все наркотики, все удовольствия, все виды секса. Стоит попробовать, чтобы знать. Но творчеству это не помогает. У меня есть знакомый украинский поэт, который пьет, как свинья. А потому радуется каждому новому стихотворению: «Если написалось — значит, я еще не совсем спился». Писатель — это бог, понимаешь? Как ты думаешь, что бы сотворил Бог, если бы был пьян?
— А он не был пьян?
Олег расхохотался.
— Ну, ты просто очаровательна!
— А ты когда-нибудь писал стихи? — спросила Женя.
— Был грех. Да, почти все со стихов начинают. Я бросил писать стихи в 33 года, в возрасте Христа. Поэзия — это ни славы, ни денег. Ну, несколько сборников тиражом по 200-300 экземпляров, ну, членство в Союзе писателей, ну, лестные отзывы нескольких маститых поэтов-шестидесятников, не особо стремящихся толкать юное дарование, — и все. Знали меня все равно два с половиной человека. Это тупиковый путь. Если народ не хочет стихов — для кого мы пишем, в конце концов? Не для критиков же! Мой знакомый продавец из магазина интеллектуальной литературы «Ad marginem» взял у меня 5 экземпляров на продажу. Они разошлись, но медленно, и он отказался взять еще, даже по дружбе: не покупают сейчас стихи, как бы хороши они ни были.
Женя вздохнула.
— Значит, будем писать прозу.
— Да. Чтобы не терять времени.
— Возьмешь меня подмастерьем?
— Уже взял.
У Жени зазвонил телефон. Она не сразу выловила его из сумочки и извлекла на свет.
— Да?
Никита.
— Где ты? — спросил он. — Что с тобой? Ты не берешь трубку, не отвечаешь на sms-ки, тебя нет ни в аське, ни в ЖЖ!
— Я просто занята. Все нормально.
— Занята?!
— Извини, я тебе потом сама позвоню, — сказала она и отключила телефон.
— Поклонник? — поинтересовался Денис.
— Ну-у…
— Ох! Как я их понимаю, твоих поклонников! Они, наверное, с ума сходят.
— У меня не полк.
— Как не полк? Глупцы! Ничего не понимают в женщинах. Но это временное явление. Когда ты станешь знаменитой, придется то и дело отключать телефон.
— Если стану…
— Что значит «если»? Когда! Я не допускаю других вариантов.
— И уже ревнуешь.
— Нисколько. Заранее привыкаю. Для меня просто наслаждение смотреть, как ты их отшиваешь. Писатель не может себя ограничивать. Ты и должна заводить знакомства. Самые разные. У меня в друзьях ходят пара депутатов, пара бомжей, хозяин магазина «Интим», спецназовец, генерал ФСБ, врач скорой помощи, один бывший миллиардер, а ныне зэк, ну, и конечно бессчетное количество писателей, издателей, критиков и книготорговцев.
— Гремучая смесь, — улыбнулась она. — Депутаты меня нисколько не удивляют, а вот бомжи…
— У меня была кратковременная экскурсия в христианство, собственно в начале 90-х, когда все туда ломанулись. И из этого духовного путешествия я вынес одну вещь, которую почему-то мало кто оттуда выносит: каждый человек достоин уважения. То есть вообще каждый, даже бомж. Апостолами были плотник, рыбак и сборщик податей. У меня есть одна гламурная знакомая, которая не пропускает в церкви ни одной службы и при этом считает быдлом всех, кто не может потратить 800 баксов на праздничный ужин и не летает бизнес-классом — то есть 99 процентов населения страны. Это же надо иметь в голове такую кашу!
Сегодня днем как раз выяснилась причина чистоты в lенисовой квартире. Около двух пришла пожилая женщина, пропылесосила ковры и вымыла пол. Денис величал ее «Людмилой Алексеевной» и предложил чаю с вареньем.
— Людмила Алексеевна — это твоя домработница? — спросила Женя.
— Угу, — улыбнулся он. — Приходящая.
Из соседнего зала разнесся громкий тенор, цветисто вещающий о положении в современной литературе. Голос показался смутно знакомым.
— Кто это говорит? — спросила она.
— А пойдем!
Они встали и поднырнули под бархатную занавеску.
За одним из столов возвышался круглый, как бочка, молодой человек в щегольском белом костюме, держал бокал с вином и был не то, чтоб очень пьян, но бесконечно весел и обаятелен.
— Ой! — воскликнула Женя. — Это же…
— Он самый. Знаменитый поэт, писатель, журналист и телеведущий.
Денис взглянул на него и улыбнулся. Писатель кивнул.
— Привет, Олег!
— Все никак не привыкну, что тебя зовут «Олегом», — шепнула Женя.
— Ах так! — орет Поль.
И запирает дверь на ключ. Хватает стул, с грохотом ставит его спинкой к двери, тяжело падает на него. В руке — револьвер.
— Уезжаешь, да! Получай же!
Рембо у стены. Он бросается, было, вперед, чтобы отобрать оружие и уже протягивает руку.
Раздается грохот. Артюр вскрикивает от боли — пуля попала ему в запястье.
Верлен стреляет еще раз, на этот раз мимо — пуля рикошетит от пола и застревает в стене.
Все происходит на глазах мадам Верлен.
Она бросается к Рембо, чтобы перевязать ему руку. Усаживает на кровать. Кровь идет, не переставая, платок промокает насквозь, капли стекают на пол. Артюр бледен, губы его плотно сжаты, он морщится от боли, но молчит.
Поль бросается на соседнюю кровать, плечи содрогаются от рыданий.
Протягивает Артюру револьвер:
— Возьми, ради Бога! Убей меня!
— Нужно обратиться к врачу, — говорит Стефани. — Пойдемте!
Втроем они направляются в больницу святого Иоанна.
Рембо объясняет, что случайно поранился, неосторожно обращаясь с оружием. Ему делают перевязку, дают успокоительного и приглашают прийти на следующий день — надо извлечь пулю.
Всю дорогу до гостиницы Верлен плачет и кается.
— Ничего, — говорит Рембо. — Это не помещает мне сесть на вечерний поезд.
Он упрям, как стадо быков.
Верлен в отчаянье. Значит, все было напрасно? Все рушится! Все потеряно! Он потерял Матильду и теперь теряет Артюра!
Стефани спешно выдает Рембо деньги на дорогу. Артюр больше не собирается в Париж, он намерен вернуться к матери в Шарлевиль. Вроде бы компромисс найден. Но Поль не хочет, чтобы Артюр покидал его.
Верлен вызывается проводить его до Южного вокзала. Лучше бы ему остаться в отеле!
Роковой для Поля путь: от Гран-Плас до Руппской площади. На полпути Верлен вдруг выходит вперед и поворачивается лицом к Рембо.
— Умоляю тебя, останься.
Артюр молча идет вперед.
— Я не пущу тебя! — кричит Верлен и резко сует руку в карман.
Его лицо искажено яростью. Это уже было сегодня. В кармане револьвер!
Рембо бросается бежать. На посту на площади стоит полицейский. История даже сохранила его имя: Огюст-Жозеф-Мишель.
Артюр указывает на Поля:
— Помогите, он хочет меня убить!
Некоторые слишком строгие биографы склонны осуждать Рембо: струсил, побежал, сдал друга. Однако опасения Артюра были не беспочвенны: в комиссариате полиции в коробке Верлена оказалось всего 47 патронов — револьвер был заряжен. А в том, что Поль вполне в состоянии нажать на курок, Артюр уже убедился на собственной шкуре.
Итак, всех троих ведут в участок, где они вынуждены дать объяснения. Показания эти сохранились, и, читая, поражаешься, насколько люди способны противоречить сами себе и врать, невзирая на логику событий. Верлен тут же рассказал о своих планах самоубийства из-за бракоразводного процесса с женой, и о том, что жена обвиняет его в безнравственной связи с Рембо, что является бесстыдной ложью. Его друг, несмотря на все его мольбы, тоже решил его покинуть, чем привел в полное отчаяние, и Поль выстрелил в него в минуту помутнения рассудка. И вообще был пьян и ничего толком не помнит.
— Мне непонятно, почему отъезд друга мог повергнуть вас в такое отчаянье, — резонно замечает следователь. — В каких вы были отношениях?
— Это клевета! Гнусные слухи, распускаемые моей женой!
Через несколько дней «гнусные слухи» подтвердила медицинская экспертиза.
Рембо то обвиняет Верлена в подготовке убийства, то упоминает о его суицидальных намерениях, то вообще отказывается от всех претензий. Последнее не удивительно: отказ от поддержки обвинения позволяет Рембо выйти из дела и избежать многих неприятностей, например, медицинской экспертизы.
Мадам Верлен показала, что Рембо жил на средства ее сына, Поль купил револьвер, чтобы отправиться в путешествие, выстрелил в Артюра в результате ссоры, а по пути на Южный вокзал Рембо попросил полицейского арестовать Поля совершенно без всякого к тому повода.
Суд произошел 8 августа 1873 года. Прокурор посетовал, что дело разбирает гражданский суд, а не военный трибунал, для которого пьянство не является смягчающим обстоятельством, и попросил для Верлена максимального срока по статье об умышленном причинении телесных повреждений — три года. Приговорили к двум. На публике Поль держался, но как только его вывели в коридор, расплакался так, что его начали утешать даже тюремщики.
Бельгийские тюрьмы XIX века выгодно отличались от современных российских. В тюрьме «Маленькие кармелиты», где Верлен отбывал предварительное заключение, мать навещала его дважды в неделю, по вторникам и четвергам, и он имел «свой кошт», позволявший за свои деньги иметь приличное питание, постель и отдельную камеру. Причем одиночка не могла его особенно тяготить, поскольку с шести утра до восьми вечера двери камер оставались открытыми, и общение заключенных не возбранялось.
После суда его перевели в тюрьму в городе Монс, «Монсский замок». Стефани и здесь выхлопотала для него «свой кошт». Его перевели в отдельную просторную камеру и позволили держать у себя целую библиотеку. Здесь Верлен перечитал всего Шекспира, в оригинале, с примечаниями и комментариями, давал уроки французского одному из надзирателей и, конечно, писал стихи.
Но и одной тягостной тюремной атмосферы, неизбежных унижений и отсутствия свободы оказалось достаточно для впечатлительного поэта. Говорят, в тюрьме атеистов нет. Она слишком похожа на преддверие ада, чтобы в ней водились атеисты. Верлен обратился в католичество и начал посещать все мессы и молиться с истинным пылом неофита.
Потом, по выходе из тюрьмы он попытается обратить Рембо, и будет писать ему полные веры письма, за что заслужит прозвище «Лойола».
Его выпустили досрочно за хорошее поведение и отбывание заключения в одиночке.
В тюрьме он написал католический сборник «Мудрость», который, увы, не пришелся ко двору. Католицизм был не в моде, и автору удалось продать только восемь экземпляров из пятисот. Последующие исследователи назвали его лучшим сборником Верлена.
Последняя встреча с Рембо произошла в 1875-м году в Штудгарте.
Разговор начался с высоких материй: вера, христианство, Бог. Но Рембо остался глух к проповедям друга. Исследователи склонны издеваться над «Лойолой». Но так ли уж он был наивен? Рембо и сам не был чужд мистицизма. Его «Сезон в аду» настолько переполнен им, что некоторые католические биографы склонны записывать Артюра в свои ряды.
Конечно, они выдают желаемое за действительное. Рембо был сам себе мессией и не терпел никакой конкуренции, даже в лице Христа.
— Пошли, погуляем по городу! — раздраженно предложил Артюр.
Они пошли гулять по кабакам. «Три часа спустя мы отвергли его Бога и заново распяли Спасителя, заставив кровоточить все 98 ран Христа», — потом написал Рембо. Поль обратился и, видимо, искренне, но сильнее не стал. Рассказывают, что была и драка, и Артюр бросил избитого друга, которого утром подобрали крестьяне. Это, скорее всего, не соответствует действительности. Они обменялись текстами: Рембо передал Верлену стихотворения в прозе «Озарения», которые тот бережно сохранил и впоследствии опубликовал, а Верлен Рембо — рукопись «Мудрости», которую Артюр утопил в сортире.
Но расстались они мирно, и Верлен уехал в Париж, а потом в Лондон.
На этом история любви двух поэтов заканчивается, и начинаются две истории: поэта Верлена и негоцианта Рембо.
5.
Они остановились у цветочного киоска в Климентовском переулке, рядом с обшарпанным храмом в строительных лесах. И вышли из машины.
— Какие цветы ты любишь? — спросил он.
— Все.
— Тогда на мой вкус.
Он выбрал ветку орхидеи с крупными сиреневыми цветами.
— Нравится?
— Еще бы! — сказала она.
И погрузила носик в изысканную чашечку цветка.
— Пойдем! — сказал он.
Она никогда бы не заметила этой двери, если бы не Денис. Маленькая вывеска с абстрактным рисунком: «Кафе-клуб Апшу». Серая дверь в подвал. Денис открыл ее своим ключом, и они начали спускаться по лестнице. Внизу, на фоне зеркала висели разноцветные крашеные бутылки с лампочками, а под ними — реклама какой-то малоизвестной джазовой группы.
— Апшу — это сокращение, — сказал Денис. — Есть такой рыбацкий поселок на берегу Балтийского моря — Апшуциемс. Там с начала 70-х годов отдыхали семьи советской интеллигенции: художников, писателей, поэтов, переводчиков, музыкантов. Маленький северный Коктебель.
Он открыл белую крашеную дверь, как на старой даче эпохи Сталина. Гардероб был стилизован под старинный шкаф, где каждому посетителю предлагались плечики.
Они сдали пальто.
Прошли мимо еще одного реликта советской эпохи — зала, стилизованного под деревянную террасу. Там внутри царила полутьма, висели на стенах тонкие темные ковры и сидели любители покоя и кальяна.
Дальше, напротив барной стойки стояла настоящая деревянная скамья, словно украденная из парка, и висели над ней старинные часы и полка с книгами. Подборка пестрая и странноватая: от «Экономики символического обмена» и Проханова до детективов Александры Марининой.
Сели за столик у часов, скамейки и череды кальянов на подоконнике у непрозрачного, закрашенного снаружи окна. Денис зажег свечку, низенькую, как в католическом храме. Орхидея легла рядом.
От соседнего зала их отделяла серая штора тяжелого, просто-таки царского бархата, а в мутном зеркале под занавеской отражались странные абажуры неправильной формы.
— В том зале проходят концерты. Там есть низенькая сцена. Ты любишь джаз?
— Не особенно.
— Не проблема. Здесь бывает все, кроме современной попсы.
— И писатели?
— Еще как! Пьют, читают стихи и даже проводят презентации книг. Посмотри на публику.
Публика разительно отличалась от ЦДЛовской. Свитера вместо пиджаков, шарфы, джинсы. Вот сверкнула серьга в ухе молодого человека за соседним столиком, вот девушка с длинной косой, вот другая в вельветовых брюках в цветочек, собранных у щиколоток, вот девчонка в оранжевой блузке поверх зеленого топа. И лица такие, что можно небрежно бросить сумку и уйти в другой зал. В Универе такие лица.
— Иногда мне нужны для работы редкие книги, — сказал Денис. — Я покупаю их у букинистов, списываюсь по Интернету, созваниваюсь. Встречаемся обычно в метро. И я никогда не ошибаюсь. Сразу подхожу к нужному человеку, даже если он не успел достать книгу и выставить обложкой. Букиниста видно. Вот здесь такая букинистическая публика.
— Здесь уютно. Казалось бы? бедно, но как-то хорошо.
— Гений места, — убежденно сказал Денис. — Покровительствует.
И открыл меню.
— Ты когда-нибудь пробовала пунш?
— Нет.
— Правда, он здесь не совсем правильный, без рома и меда, но ничего.
Заказали по соте из свинины и пуншу.
Последний цвет имел светло-розовый, а вкус горячего апельсинового сока. Его полагалось медленно тянуть через трубочку.
— А что ты думаешь про «расстройство всех чувств»? — спросила она.
— Я очень плохо об этом думаю. Чувства надо настраивать, как скрипку, как фортепьяно, как гитару. Настраивать, а не расстраивать. Да, я пробовал всю эту ерунду. Все наркотики, все удовольствия, все виды секса. Стоит попробовать, чтобы знать. Но творчеству это не помогает. У меня есть знакомый украинский поэт, который пьет, как свинья. А потому радуется каждому новому стихотворению: «Если написалось — значит, я еще не совсем спился». Писатель — это бог, понимаешь? Как ты думаешь, что бы сотворил Бог, если бы был пьян?
— А он не был пьян?
Олег расхохотался.
— Ну, ты просто очаровательна!
— А ты когда-нибудь писал стихи? — спросила Женя.
— Был грех. Да, почти все со стихов начинают. Я бросил писать стихи в 33 года, в возрасте Христа. Поэзия — это ни славы, ни денег. Ну, несколько сборников тиражом по 200-300 экземпляров, ну, членство в Союзе писателей, ну, лестные отзывы нескольких маститых поэтов-шестидесятников, не особо стремящихся толкать юное дарование, — и все. Знали меня все равно два с половиной человека. Это тупиковый путь. Если народ не хочет стихов — для кого мы пишем, в конце концов? Не для критиков же! Мой знакомый продавец из магазина интеллектуальной литературы «Ad marginem» взял у меня 5 экземпляров на продажу. Они разошлись, но медленно, и он отказался взять еще, даже по дружбе: не покупают сейчас стихи, как бы хороши они ни были.
Женя вздохнула.
— Значит, будем писать прозу.
— Да. Чтобы не терять времени.
— Возьмешь меня подмастерьем?
— Уже взял.
У Жени зазвонил телефон. Она не сразу выловила его из сумочки и извлекла на свет.
— Да?
Никита.
— Где ты? — спросил он. — Что с тобой? Ты не берешь трубку, не отвечаешь на sms-ки, тебя нет ни в аське, ни в ЖЖ!
— Я просто занята. Все нормально.
— Занята?!
— Извини, я тебе потом сама позвоню, — сказала она и отключила телефон.
— Поклонник? — поинтересовался Денис.
— Ну-у…
— Ох! Как я их понимаю, твоих поклонников! Они, наверное, с ума сходят.
— У меня не полк.
— Как не полк? Глупцы! Ничего не понимают в женщинах. Но это временное явление. Когда ты станешь знаменитой, придется то и дело отключать телефон.
— Если стану…
— Что значит «если»? Когда! Я не допускаю других вариантов.
— И уже ревнуешь.
— Нисколько. Заранее привыкаю. Для меня просто наслаждение смотреть, как ты их отшиваешь. Писатель не может себя ограничивать. Ты и должна заводить знакомства. Самые разные. У меня в друзьях ходят пара депутатов, пара бомжей, хозяин магазина «Интим», спецназовец, генерал ФСБ, врач скорой помощи, один бывший миллиардер, а ныне зэк, ну, и конечно бессчетное количество писателей, издателей, критиков и книготорговцев.
— Гремучая смесь, — улыбнулась она. — Депутаты меня нисколько не удивляют, а вот бомжи…
— У меня была кратковременная экскурсия в христианство, собственно в начале 90-х, когда все туда ломанулись. И из этого духовного путешествия я вынес одну вещь, которую почему-то мало кто оттуда выносит: каждый человек достоин уважения. То есть вообще каждый, даже бомж. Апостолами были плотник, рыбак и сборщик податей. У меня есть одна гламурная знакомая, которая не пропускает в церкви ни одной службы и при этом считает быдлом всех, кто не может потратить 800 баксов на праздничный ужин и не летает бизнес-классом — то есть 99 процентов населения страны. Это же надо иметь в голове такую кашу!
Сегодня днем как раз выяснилась причина чистоты в lенисовой квартире. Около двух пришла пожилая женщина, пропылесосила ковры и вымыла пол. Денис величал ее «Людмилой Алексеевной» и предложил чаю с вареньем.
— Людмила Алексеевна — это твоя домработница? — спросила Женя.
— Угу, — улыбнулся он. — Приходящая.
Из соседнего зала разнесся громкий тенор, цветисто вещающий о положении в современной литературе. Голос показался смутно знакомым.
— Кто это говорит? — спросила она.
— А пойдем!
Они встали и поднырнули под бархатную занавеску.
За одним из столов возвышался круглый, как бочка, молодой человек в щегольском белом костюме, держал бокал с вином и был не то, чтоб очень пьян, но бесконечно весел и обаятелен.
— Ой! — воскликнула Женя. — Это же…
— Он самый. Знаменитый поэт, писатель, журналист и телеведущий.
Денис взглянул на него и улыбнулся. Писатель кивнул.
— Привет, Олег!
— Все никак не привыкну, что тебя зовут «Олегом», — шепнула Женя.
