— Но… возможно ведь, что всё это — только начало? — тихо спросил доктор Зацепин, будто опасаясь, что само произнесённое может стать пророчеством конца.
— Работаем в установленном режиме. У нас ничего не меняется, — Лео Воронцов медленно провёл взглядом по лицам присутствующих, отсекая сомнения, словно хирург лишнюю ткань. — С этой секунды контроль над безопасностью проекта передаётся Отделу нейро кинетической охраны системы «Танк». Разрешаю задействовать высший уровень — «Судья».
Едва он произнёс эти слова, рядом бесшумно возник невысокий робот — на первый взгляд совершенно обычный мужчина средних лет, тот, чьё лицо легко затерялось бы в метро или на заправке. Джинсы, лёгкая куртка, спокойные глаза — и под этой маской: система «Танк», единственная машина, которой дозволено принимать радикальные решения без согласования с человеком. Ожившая метафора недоверия, символ той эпохи, когда безопасность перестаёт быть защитой и становится проверкой на право существовать.
Каждый робот из взвода «Танков» имел уникальную внешность и полностью растворялся в толпе. Они имитировали всё — походку, запах кожи, мелкую дрожь усталых мышц. Тот, что возник возле Лео, вероятно, числился ещё и в списках сотрудников «Норберта». Теперь же, после активации режима «Судья», приказать этим андроидам мог только их собственный командующий.
Комната напряглась, будто воздух стал гуще.
— До начала ещё двенадцать часов, — неожиданно отчеканил начальник безопасности, вытягиваясь, как боевой стяг. Его нагрудная бляха сверкнула, будто солнце.
— Информация о том, что вы сейчас видели, не должна выйти за пределы этого здания, — сказал Лео. — Никто не покинет объект до окончания сеанса. Проследите.
— Всё под контролем, шеф, — начальник охраны попытался изобразить невозмутимость. Танк кивнул — коротко, почти лениво, но от этого жеста по спинам снова пробежал холодок.
Лео ещё раз взглянул на экран. Среди привычных линий и вспышек нейросетевой карты дрожал фрактал — неуловимый, симметричный, прекрасный и пугающий. Он выглядел так, будто не мозг породил его, а что-то извне послало своё отражение внутрь человека.
Следующие часы превратились в карусель испытаний. Новостные ленты взрывались тревогами, кричали об антиглобалистах, о якобы новой форме сопротивления. А в эмергенах мелькала девушка в вечернем платье и очках. Преподавательским голосом она сообщала:
— Положи руку на живот. Если он не двигается — ты кричишь горлом. Нужно, чтобы воздух шёл из живота. Это голос актёра, а не бота. Так ты будешь кричать громко и долго.
Город будто учился орать.
К полудню у киностудии сгустилась толпа — пёстрая, яркая, агрессивная. Её возглавлял актёр, когда-то уволенный за нарушение дисциплины и заменённый трехмерным клоном. Его карьера оборвалась, суд признал действия студии законными — и вот теперь профсоюз воспользовался этим почти забытым инцидентом.
Кобаджич и Воронцов наблюдали из окна пятого этажа, как прошлые обиды превращаются в сегодняшнее возмущение.
Толпа рвала воздух криками и печатными лозунгами:
«Я не хочу смотреть на двойника!»
— Это наше право быть неповторимыми!
«Вы убиваете профессию!»
— Кино — это не контент!
«Цифровые трупы на экране!»
— С человеком должен говорить человек!
«Я — память живого актёра!»
— Клоны, верните наши деньги!
«У нас есть имена!»
— Я — человек, и я запрещаю вам рендер моих эмоций!
«Эмоции проданы ботам!»
Журналисты в эмергенах комментировали:
— Сегодня активисты, актёры и независимые кинематографисты запустили движение «Фронт за Человеческое Кино» — в ответ на массовое использование deepfake-клонов вместо живых исполнителей.
— По данным фронта, в прошлом году более двадцати пяти тысяч сериалов использовали виртуальных дублёров без полного информирования актёров, а контракты нового образца по умолчанию содержат пункты о «передаче прав на цифровое наследие».
— Кино — это не контент. Это диалог человека с человеком через тишину, взгляд, дрожь в голосе. Deepfake не может ошибиться, а значит — не может открыться, — пояснял один из протестующих.
«Я — актёр, а не баг!»
— Последнее слово всегда за человеком!
«Это не прогресс. Это стирание!»
— Актёр — здесь! Клон — в корзине!
«Не клон, а КРОВЬ!»
— Хватит осквернять живой взгляд!
Кобаджич тихо произнёс:
— Это провокация, Лео.
— Конечно. И далеко не все эти люди — из профсоюза.
— Они же не прорвутся к «Норберту»?
— Только на первый этаж и в павильоны. Если мы действительно всё учли, — Лео нахмурился, следя за толпой.
Он рассказал о своём запасном плане:
— Я использую специальный план. Зрителей привезёт автобус прямо из отеля «Планета Паленке». Он подъедет к нашему крылу через подземный тоннель. Затем гости пройдут по красной дорожке до самого кинозала. Они, — Лео кивнул на толпу внизу, — почти ничего не увидят. Лишь момент, когда автобус поднимется из тоннеля. Я отменил любые интервью до запуска.
— И он… будет среди них? — решился спросить Келли.
— Увидим только после запуска. Не раньше.
Лео говорил ровно, но в его словах чувствовался лёд.
— А журналисты?
— Только аккредитованные мной роботы. Я больше никому не доверяю. Откуда это существо, Келли? Что думать? — теперь уже спросить решился сам Лео.
— Он дал нам знак. Значит, мы уже готовы это узнать. Сегодня. Ровно в восемнадцать, — растерянно ответил Келли, понимая, что, по сути, не знает никакого ответа.
— Да, Келли. Будь рядом.
Толпа протестующих вплотную подошла к центральному входу киностудии «Хронос». Слышались призывы громить здание. Агрессивные молодые мужчины и женщины били руками и ногами по стеклянным дверям. Служба охраны «Норберта» дежурила в режиме чрезвычайной ситуации, но пока — без оружия.
— Эта премьера — начало конца! Вы — убогие четвероногие!!!
— Наше будущее — это наше будущее! Не ваше! Слышите, козлы?! Вы не сотрёте нас!
— Отменяй премьеру, Лео!
— Езжай в свою Сербию, Кобаджич! Там пиши и снимай эту ублюдочную эпопею!
— Воронцов! Верни деньги! Манипулятор!
И вдруг — кто-то выкрикнул про отца Лео. Воздух дрогнул.
— Твой папаша разве не показал, что с вами всеми будет?!
Тем временем в роскошном холле отеля «Планета Паленке» собрались сто избранных — министры, шейхи, магнаты, учёные. Расположенный на вершине частного небоскрёба в бухте залива, этот отель — не просто гостиница, а вертикальный ультраэлитный анклав для миллионеров, дипломатов и титанов индустрии. Каждый из тридцати шести люксов — автономная резиденция с роботизированной обслугой, интеллектуальным климат-контролем и многоуровневой системой безопасности. Панорамные окна из самовосстанавливающегося стекла и личный лифт ведущий к яхте, взлётной площадке или в салон «Пирамида», расположенный прямо над поверхностью воды.
Холл был преисполнен роскоши. Костюмы счастливчиков блестели, как дорогие заблуждения; их супруги и дети — взрослеющие наследники будущего мира — расслабленно улыбались друг другу. НАЭСП выдала им эти приглашения как знак признания высочайших заслуг: первой сотне, которой предстояло увидеть новое искусство.
Мир с восхищением и завистью смотрел на происходящее в прямом эфире: «Норберт» обещал новую реальность — тихую, сдержанную, одинаковую. Такую реальность, где душа перестанет болеть.
Звучали живые ноты Моцарта. В центре панорамного салона, у огромного бара из монолитного антикварного льда, подсвеченного неоном, гостей встречал владелец отеля — барон Кассиан фон Швейк: аристократ с репутацией эксцентричного гения и бывший инженер-ракетостроитель. Он унаследовал старинное германо-скандинавское состояние и утроил его, вложив средства в лунные исследования. Ему принадлежат не только «Планета Паленке», но и первый в мире частный космодром на лунной поверхности. Его личный корабль «Этерна-1» возит туда туристов; на борту красуется надпись: «Это моя планета».
Фон Швейк стоял в мантии с узорами звёздных карт. На руке — старомодные механические часы: чтобы, подходя к каждому гостю и учтиво кланяясь, напомнить — ровно в 16:00 к пристани подадут паром, на котором все отправятся в киностудию «Хронос». Его жесты были театральны, но точны — как движения человека, давно живущего среди вакуума и сверхскоростей.
У «Хроноса» же становилось всё громче. Плакаты уже несли не протест — приговор: «Мы здесь, чтобы закончить!» «Хронос — убийцы!»
Речь председателя профсоюза оборвалась на полуслове — толпа заглушила его криком: — Они хотят снимать вообще всё без единого живого актёра! Хватит их слушать!
Подъехал автобус. Из него выбежали пятеро крепких мужчин — в спортивных костюмах, с защитой на коленях, лица покрыты пепельным гримом, словно смертными масками.
— Мы — не бэкапы! — проревел один. — Нам не нужны ангелы из пикселей! — взревел второй, стуча кулаком в грудь. — Мы — плоть! Пот! Ошибка! Боль!
— Плоть! Пот! Ошибка! Боль! — подхватила толпа.
Стало заметно, как руки мужчин сжимают камни. Через миг человеческая масса рванулась вперёд. Стеклянные двери — символ прозрачной лжи — дрогнули под натиском. Но… выдержали. Ненадолго.
Полетели камни. Охрана наконец потянулась за оружием.
ПЕРВЫЕ 100
На свете существует лишь два неразрешимых вопроса: кто кого придумал и что ещё, кроме оружия, мы имеем, чтобы перестать думать над первым.
Паром «Велариум» — это не просто транспорт, а обряд перехода: от мира смертных — к приподнятой, почти мифической сфере абсолюта. Его корпус будто выкован из отполированных пластин титано-астероидного сплава, а палуба — из живого мрамора, который дышит под ногами пассажиров и мягко пульсирует в такт их шагов. Над водой он парит на бесшумных магнитно-гравитационных подушках, оставляя за кормой лишь фосфоресцирующий след. На борту — индивидуальные каюты, каждая — приватный салон с консьержем. Ровно в 17:00 «Велариум» отшвартовался от «Планеты Паленке» и взял курс на морской терминал киностудии «Хронос».
Большинство гостей не стали прятаться в каютах — они остались на роскошной палубе, наслаждаясь дождливым вечером и фирменными коктейлями со «спящим» этанолом. Каждый понимал, что сейчас он — часть истории, которая вот-вот станет необратимой.
Паром шёл действительно ровно 30 минут — будто по нему измерялось само время.
Затем гости спустились вниз и пересели в фешенебельный автобус «Серафис-Р7» — гибрид лимузина, арт-кафе и роскошного чуда инженерной мысли. Именно он должен был довезти их до киностудии.
Это была не машина — это была церемония идеального перемещения человека в земном пространстве.
Длина — 38 метров. Высота — 4,2. Ширина — 3,1. Корпус — матовый аэрокосмический карбон с золотистым анодированным напылением, которое переливалось в морском свете, будто кто-то невидимый водил по поверхности кистью из солнечных частиц.
Боковые панели — живые экраны, транслирующие рекламу НАЭСП.
Крыша — наполовину стекло, а спереди — купол-аквариум, через который небо выглядело медленным и глубоким.
Каждое из 100 мест — ложе-кокон «Фрау Польна»: суперкожа, массаж, подогрев, охлаждение, и регулируемая гравитационная поддержка, создающая иллюзию лёгкой невесомости.
Автопилот уровня Р7 мог бы заметить даже муравья, который решит покончить жизнь под его колесами.
Система этически-осознанного гидирования превращала любой взгляд в окно в микро сеанс просветления: через специальные очки показывались не только здания и имена людей, но и события, которые когда-то представляли собой человеческую совесть во плоти.
Голос электронного гида звучал как воспоминание, слишком ясное, чтобы забыть:
«Скоро — Мост Светлана.
Здесь, 14 февраля 1940 года, во время Второй мировой войны, русская эмигрантка Светлана Вишневская, библиотекарь на пенсии, отдала свой последний кусок хлеба девочке. Звали её Айша. Ей было шесть.
Она не сказала “спасибо”.
Она взяла — как берут воздух, когда его не хватает.
Светлана умерла через три недели — от голода.
Айша выжила и стала врачом. Она спасала детей.
Но мост не помнит имён. Он помнит лишь запах хлеба в тот день.
Хотите — остановимся?»
В зоне комфорта сиял мини-бар с кристаллами Baccarat, гардероб с моделями от «Ноктиф-Люкс» и команда стилистов на случай, если вы решите что-то поправить.
Видеореклама на борту разыгрывала собственный маленький спектакль:
«Примерка проходит в комнате без зеркал. Лишь живые плёнки воды.
Вы не видите себя — вы видите свет, который вас выбирает.
Если одежда молчит — её отпускают.
„Ноктиф-Люкс“ — это ваше присутствие в этом мире».
Ровно в 17:30 «Серафис-Р7» мягко покинул «Велариум» и въехал в ярко освещённый подземный тоннель длиной 15 километров — запасной план Лео Воронцова. Первоначально предполагалось, что автобус повезёт избранных гостей через весь город — по площадям, проспектам, старинным кварталам.
Но теперь эти места стали аренами протестов. Противники проекта «Норберт» снимали обувь и шли по улицам босые. Эту акцию придумал молодой театральный режиссёр Лена Варга, уволенная из театра после отказа клонировать свой спектакль. Суть акции «След» заключалась в символизме: последние человеческие следы как послания зрителям. На асфальте, глине, в песке. На стеклянных полах и других всевозможных поверхностях, куда только можно было наступить. Их снимали камеры. Наблюдавший за всем этим андроид Танк сделал заключение: «Это не вандализм, это — просьба быть замеченным».
От выезда из тоннеля до крыла «Норберт» тянулось всего около двухсот метров — тонкая, почти символическая полоска открытого пространства, где подъезжающих зрителей могли впервые увидеть протестующие.
Видео Трансляция шла только изнутри «Серафиса-Р7»: мягкий свет, беседы, смех за великолепным лунным кофе «Гейша Азул», который барон Кассиан фон Швейк выращивал на своих лунных террасах.
«Наступал самый тревожный и самый ответственный этап, — вещали репортёры. — Тот момент, когда идея перестаёт быть мечтой и становится уязвимой — как плёнка, вставленная в проектор, но ещё не запущенная в кадры. В этот миг её может повредить любой неверный шаг».
— Пик гармонии перед рывком судьбы, — произнёс Келли Кобаджич, глядя, как «Серафис-Р7» величественно выползает из тоннеля и появляется у киностудии «Хронос» в поле человеческого взгляда.
То, что увидел Келли, увидели все. И это зрелище стало спусковым крючком.
Толпа взорвалась — словно сорвавшаяся струна: рев, бросок вперёд, удар об стекло. С невероятной, почти нечеловеческой силой протестующие обрушились на двери студии. Стекло дрогнуло, вспыхнуло сетью трещин, затем взорвалось осколками — и толпа хлынула внутрь.
Охрана ещё попыталась выставить заслон, но её мгновенно сбили с ног. Возникла паника — как волна огня, перебрасывающаяся с человека на человека.
Крики:
— Ищите серверы!
— Они же стирают нас из будущего!
Ворвавшиеся молотили охранников, не разбирая лиц. Остальные стражи, ошеломлённые, отступали вглубь павильонов. Возникшая давка не позволяла им стрелять — только дубинки и кулаки.
— Работаем в установленном режиме. У нас ничего не меняется, — Лео Воронцов медленно провёл взглядом по лицам присутствующих, отсекая сомнения, словно хирург лишнюю ткань. — С этой секунды контроль над безопасностью проекта передаётся Отделу нейро кинетической охраны системы «Танк». Разрешаю задействовать высший уровень — «Судья».
Едва он произнёс эти слова, рядом бесшумно возник невысокий робот — на первый взгляд совершенно обычный мужчина средних лет, тот, чьё лицо легко затерялось бы в метро или на заправке. Джинсы, лёгкая куртка, спокойные глаза — и под этой маской: система «Танк», единственная машина, которой дозволено принимать радикальные решения без согласования с человеком. Ожившая метафора недоверия, символ той эпохи, когда безопасность перестаёт быть защитой и становится проверкой на право существовать.
Каждый робот из взвода «Танков» имел уникальную внешность и полностью растворялся в толпе. Они имитировали всё — походку, запах кожи, мелкую дрожь усталых мышц. Тот, что возник возле Лео, вероятно, числился ещё и в списках сотрудников «Норберта». Теперь же, после активации режима «Судья», приказать этим андроидам мог только их собственный командующий.
Комната напряглась, будто воздух стал гуще.
— До начала ещё двенадцать часов, — неожиданно отчеканил начальник безопасности, вытягиваясь, как боевой стяг. Его нагрудная бляха сверкнула, будто солнце.
— Информация о том, что вы сейчас видели, не должна выйти за пределы этого здания, — сказал Лео. — Никто не покинет объект до окончания сеанса. Проследите.
— Всё под контролем, шеф, — начальник охраны попытался изобразить невозмутимость. Танк кивнул — коротко, почти лениво, но от этого жеста по спинам снова пробежал холодок.
Лео ещё раз взглянул на экран. Среди привычных линий и вспышек нейросетевой карты дрожал фрактал — неуловимый, симметричный, прекрасный и пугающий. Он выглядел так, будто не мозг породил его, а что-то извне послало своё отражение внутрь человека.
Следующие часы превратились в карусель испытаний. Новостные ленты взрывались тревогами, кричали об антиглобалистах, о якобы новой форме сопротивления. А в эмергенах мелькала девушка в вечернем платье и очках. Преподавательским голосом она сообщала:
— Положи руку на живот. Если он не двигается — ты кричишь горлом. Нужно, чтобы воздух шёл из живота. Это голос актёра, а не бота. Так ты будешь кричать громко и долго.
Город будто учился орать.
К полудню у киностудии сгустилась толпа — пёстрая, яркая, агрессивная. Её возглавлял актёр, когда-то уволенный за нарушение дисциплины и заменённый трехмерным клоном. Его карьера оборвалась, суд признал действия студии законными — и вот теперь профсоюз воспользовался этим почти забытым инцидентом.
Кобаджич и Воронцов наблюдали из окна пятого этажа, как прошлые обиды превращаются в сегодняшнее возмущение.
Толпа рвала воздух криками и печатными лозунгами:
«Я не хочу смотреть на двойника!»
— Это наше право быть неповторимыми!
«Вы убиваете профессию!»
— Кино — это не контент!
«Цифровые трупы на экране!»
— С человеком должен говорить человек!
«Я — память живого актёра!»
— Клоны, верните наши деньги!
«У нас есть имена!»
— Я — человек, и я запрещаю вам рендер моих эмоций!
«Эмоции проданы ботам!»
Журналисты в эмергенах комментировали:
— Сегодня активисты, актёры и независимые кинематографисты запустили движение «Фронт за Человеческое Кино» — в ответ на массовое использование deepfake-клонов вместо живых исполнителей.
— По данным фронта, в прошлом году более двадцати пяти тысяч сериалов использовали виртуальных дублёров без полного информирования актёров, а контракты нового образца по умолчанию содержат пункты о «передаче прав на цифровое наследие».
— Кино — это не контент. Это диалог человека с человеком через тишину, взгляд, дрожь в голосе. Deepfake не может ошибиться, а значит — не может открыться, — пояснял один из протестующих.
«Я — актёр, а не баг!»
— Последнее слово всегда за человеком!
«Это не прогресс. Это стирание!»
— Актёр — здесь! Клон — в корзине!
«Не клон, а КРОВЬ!»
— Хватит осквернять живой взгляд!
Кобаджич тихо произнёс:
— Это провокация, Лео.
— Конечно. И далеко не все эти люди — из профсоюза.
— Они же не прорвутся к «Норберту»?
— Только на первый этаж и в павильоны. Если мы действительно всё учли, — Лео нахмурился, следя за толпой.
Он рассказал о своём запасном плане:
— Я использую специальный план. Зрителей привезёт автобус прямо из отеля «Планета Паленке». Он подъедет к нашему крылу через подземный тоннель. Затем гости пройдут по красной дорожке до самого кинозала. Они, — Лео кивнул на толпу внизу, — почти ничего не увидят. Лишь момент, когда автобус поднимется из тоннеля. Я отменил любые интервью до запуска.
— И он… будет среди них? — решился спросить Келли.
— Увидим только после запуска. Не раньше.
Лео говорил ровно, но в его словах чувствовался лёд.
— А журналисты?
— Только аккредитованные мной роботы. Я больше никому не доверяю. Откуда это существо, Келли? Что думать? — теперь уже спросить решился сам Лео.
— Он дал нам знак. Значит, мы уже готовы это узнать. Сегодня. Ровно в восемнадцать, — растерянно ответил Келли, понимая, что, по сути, не знает никакого ответа.
— Да, Келли. Будь рядом.
Толпа протестующих вплотную подошла к центральному входу киностудии «Хронос». Слышались призывы громить здание. Агрессивные молодые мужчины и женщины били руками и ногами по стеклянным дверям. Служба охраны «Норберта» дежурила в режиме чрезвычайной ситуации, но пока — без оружия.
— Эта премьера — начало конца! Вы — убогие четвероногие!!!
— Наше будущее — это наше будущее! Не ваше! Слышите, козлы?! Вы не сотрёте нас!
— Отменяй премьеру, Лео!
— Езжай в свою Сербию, Кобаджич! Там пиши и снимай эту ублюдочную эпопею!
— Воронцов! Верни деньги! Манипулятор!
И вдруг — кто-то выкрикнул про отца Лео. Воздух дрогнул.
— Твой папаша разве не показал, что с вами всеми будет?!
Тем временем в роскошном холле отеля «Планета Паленке» собрались сто избранных — министры, шейхи, магнаты, учёные. Расположенный на вершине частного небоскрёба в бухте залива, этот отель — не просто гостиница, а вертикальный ультраэлитный анклав для миллионеров, дипломатов и титанов индустрии. Каждый из тридцати шести люксов — автономная резиденция с роботизированной обслугой, интеллектуальным климат-контролем и многоуровневой системой безопасности. Панорамные окна из самовосстанавливающегося стекла и личный лифт ведущий к яхте, взлётной площадке или в салон «Пирамида», расположенный прямо над поверхностью воды.
Холл был преисполнен роскоши. Костюмы счастливчиков блестели, как дорогие заблуждения; их супруги и дети — взрослеющие наследники будущего мира — расслабленно улыбались друг другу. НАЭСП выдала им эти приглашения как знак признания высочайших заслуг: первой сотне, которой предстояло увидеть новое искусство.
Мир с восхищением и завистью смотрел на происходящее в прямом эфире: «Норберт» обещал новую реальность — тихую, сдержанную, одинаковую. Такую реальность, где душа перестанет болеть.
Звучали живые ноты Моцарта. В центре панорамного салона, у огромного бара из монолитного антикварного льда, подсвеченного неоном, гостей встречал владелец отеля — барон Кассиан фон Швейк: аристократ с репутацией эксцентричного гения и бывший инженер-ракетостроитель. Он унаследовал старинное германо-скандинавское состояние и утроил его, вложив средства в лунные исследования. Ему принадлежат не только «Планета Паленке», но и первый в мире частный космодром на лунной поверхности. Его личный корабль «Этерна-1» возит туда туристов; на борту красуется надпись: «Это моя планета».
Фон Швейк стоял в мантии с узорами звёздных карт. На руке — старомодные механические часы: чтобы, подходя к каждому гостю и учтиво кланяясь, напомнить — ровно в 16:00 к пристани подадут паром, на котором все отправятся в киностудию «Хронос». Его жесты были театральны, но точны — как движения человека, давно живущего среди вакуума и сверхскоростей.
У «Хроноса» же становилось всё громче. Плакаты уже несли не протест — приговор: «Мы здесь, чтобы закончить!» «Хронос — убийцы!»
Речь председателя профсоюза оборвалась на полуслове — толпа заглушила его криком: — Они хотят снимать вообще всё без единого живого актёра! Хватит их слушать!
Подъехал автобус. Из него выбежали пятеро крепких мужчин — в спортивных костюмах, с защитой на коленях, лица покрыты пепельным гримом, словно смертными масками.
— Мы — не бэкапы! — проревел один. — Нам не нужны ангелы из пикселей! — взревел второй, стуча кулаком в грудь. — Мы — плоть! Пот! Ошибка! Боль!
— Плоть! Пот! Ошибка! Боль! — подхватила толпа.
Стало заметно, как руки мужчин сжимают камни. Через миг человеческая масса рванулась вперёд. Стеклянные двери — символ прозрачной лжи — дрогнули под натиском. Но… выдержали. Ненадолго.
Полетели камни. Охрана наконец потянулась за оружием.
ПЕРВЫЕ 100
На свете существует лишь два неразрешимых вопроса: кто кого придумал и что ещё, кроме оружия, мы имеем, чтобы перестать думать над первым.
Паром «Велариум» — это не просто транспорт, а обряд перехода: от мира смертных — к приподнятой, почти мифической сфере абсолюта. Его корпус будто выкован из отполированных пластин титано-астероидного сплава, а палуба — из живого мрамора, который дышит под ногами пассажиров и мягко пульсирует в такт их шагов. Над водой он парит на бесшумных магнитно-гравитационных подушках, оставляя за кормой лишь фосфоресцирующий след. На борту — индивидуальные каюты, каждая — приватный салон с консьержем. Ровно в 17:00 «Велариум» отшвартовался от «Планеты Паленке» и взял курс на морской терминал киностудии «Хронос».
Большинство гостей не стали прятаться в каютах — они остались на роскошной палубе, наслаждаясь дождливым вечером и фирменными коктейлями со «спящим» этанолом. Каждый понимал, что сейчас он — часть истории, которая вот-вот станет необратимой.
Паром шёл действительно ровно 30 минут — будто по нему измерялось само время.
Затем гости спустились вниз и пересели в фешенебельный автобус «Серафис-Р7» — гибрид лимузина, арт-кафе и роскошного чуда инженерной мысли. Именно он должен был довезти их до киностудии.
Это была не машина — это была церемония идеального перемещения человека в земном пространстве.
Длина — 38 метров. Высота — 4,2. Ширина — 3,1. Корпус — матовый аэрокосмический карбон с золотистым анодированным напылением, которое переливалось в морском свете, будто кто-то невидимый водил по поверхности кистью из солнечных частиц.
Боковые панели — живые экраны, транслирующие рекламу НАЭСП.
Крыша — наполовину стекло, а спереди — купол-аквариум, через который небо выглядело медленным и глубоким.
Каждое из 100 мест — ложе-кокон «Фрау Польна»: суперкожа, массаж, подогрев, охлаждение, и регулируемая гравитационная поддержка, создающая иллюзию лёгкой невесомости.
Автопилот уровня Р7 мог бы заметить даже муравья, который решит покончить жизнь под его колесами.
Система этически-осознанного гидирования превращала любой взгляд в окно в микро сеанс просветления: через специальные очки показывались не только здания и имена людей, но и события, которые когда-то представляли собой человеческую совесть во плоти.
Голос электронного гида звучал как воспоминание, слишком ясное, чтобы забыть:
«Скоро — Мост Светлана.
Здесь, 14 февраля 1940 года, во время Второй мировой войны, русская эмигрантка Светлана Вишневская, библиотекарь на пенсии, отдала свой последний кусок хлеба девочке. Звали её Айша. Ей было шесть.
Она не сказала “спасибо”.
Она взяла — как берут воздух, когда его не хватает.
Светлана умерла через три недели — от голода.
Айша выжила и стала врачом. Она спасала детей.
Но мост не помнит имён. Он помнит лишь запах хлеба в тот день.
Хотите — остановимся?»
В зоне комфорта сиял мини-бар с кристаллами Baccarat, гардероб с моделями от «Ноктиф-Люкс» и команда стилистов на случай, если вы решите что-то поправить.
Видеореклама на борту разыгрывала собственный маленький спектакль:
«Примерка проходит в комнате без зеркал. Лишь живые плёнки воды.
Вы не видите себя — вы видите свет, который вас выбирает.
Если одежда молчит — её отпускают.
„Ноктиф-Люкс“ — это ваше присутствие в этом мире».
Ровно в 17:30 «Серафис-Р7» мягко покинул «Велариум» и въехал в ярко освещённый подземный тоннель длиной 15 километров — запасной план Лео Воронцова. Первоначально предполагалось, что автобус повезёт избранных гостей через весь город — по площадям, проспектам, старинным кварталам.
Но теперь эти места стали аренами протестов. Противники проекта «Норберт» снимали обувь и шли по улицам босые. Эту акцию придумал молодой театральный режиссёр Лена Варга, уволенная из театра после отказа клонировать свой спектакль. Суть акции «След» заключалась в символизме: последние человеческие следы как послания зрителям. На асфальте, глине, в песке. На стеклянных полах и других всевозможных поверхностях, куда только можно было наступить. Их снимали камеры. Наблюдавший за всем этим андроид Танк сделал заключение: «Это не вандализм, это — просьба быть замеченным».
От выезда из тоннеля до крыла «Норберт» тянулось всего около двухсот метров — тонкая, почти символическая полоска открытого пространства, где подъезжающих зрителей могли впервые увидеть протестующие.
Видео Трансляция шла только изнутри «Серафиса-Р7»: мягкий свет, беседы, смех за великолепным лунным кофе «Гейша Азул», который барон Кассиан фон Швейк выращивал на своих лунных террасах.
«Наступал самый тревожный и самый ответственный этап, — вещали репортёры. — Тот момент, когда идея перестаёт быть мечтой и становится уязвимой — как плёнка, вставленная в проектор, но ещё не запущенная в кадры. В этот миг её может повредить любой неверный шаг».
— Пик гармонии перед рывком судьбы, — произнёс Келли Кобаджич, глядя, как «Серафис-Р7» величественно выползает из тоннеля и появляется у киностудии «Хронос» в поле человеческого взгляда.
То, что увидел Келли, увидели все. И это зрелище стало спусковым крючком.
Толпа взорвалась — словно сорвавшаяся струна: рев, бросок вперёд, удар об стекло. С невероятной, почти нечеловеческой силой протестующие обрушились на двери студии. Стекло дрогнуло, вспыхнуло сетью трещин, затем взорвалось осколками — и толпа хлынула внутрь.
Охрана ещё попыталась выставить заслон, но её мгновенно сбили с ног. Возникла паника — как волна огня, перебрасывающаяся с человека на человека.
Крики:
— Ищите серверы!
— Они же стирают нас из будущего!
Ворвавшиеся молотили охранников, не разбирая лиц. Остальные стражи, ошеломлённые, отступали вглубь павильонов. Возникшая давка не позволяла им стрелять — только дубинки и кулаки.
