Протестующие неслись за ними, круша то, что попадалось на пути, словно каждый предмет был личной обидой.
«Один из нападающих вцепился в дубинку и, вырывая её, сломал охраннику запястье — хруст, истошный вопль», — записала камера наблюдения №14.
«Актёр Стив Шейдер наносит удар локтем в горло второго охранника. Тот хватается за шею, рвёт воротник — будто пытается вытащить из себя звук, который больше не проходит», — та же камера №14.
«Весь павильон — один клубок драки. Молодой парень бьётся с охранником, затем ногой отправляет несчастного на пол и добивает ударом штатива по голове. Рядом дерутся мужчины в спортивных костюмах, в кожаных куртках, в пиджаках, женщины — яростные, с разбитыми губами. Рвутся провода, падают световые приборы, мерцают вспышки, кровь уже на полу», — мгновенно записала свой живой отчёт нейросеть-писатель «Неремарк».
Келли Кобаджич продолжал смотреть на стену-экран и диктовал в эмерген:
— Ещё вчера эти же люди читали пробы на роли. А сегодня — крушат камеры, рвут кабели, бьют мониторы, на которых улыбаются их цифровые заменители — вечные, безгрешные, неуязвимые.
Рядом стоял Лео Воронцов. Хаос перед ними сиял, как расплавленный металл. На первом этаже «Хроноса» бушевало не протестное движение — а битва.
— Угроза локализована. Подкрепление и войска уже в пути, — доложил человек с золотой бляхой.
— Вам придётся их калечить? — медленно спросил Лео.
— Воздух стал слишком густым от ярости, — резко ответил главный охранник и вышел, на ходу вытаскивая импульсный пистолет.
А Лео смотрел на экран и думал:
«Толпа во всех павильонах. Спокойствие… На следующий уровень они не пройдут. Там броня. Там Танки, каждый из которых способен остановить тысячу. Но… а если бунтарям кто-то поможет? Или что-то?»
Этой мысли он не позволил укорениться. «Никакой паники».
17:50.
Лео глубоко вдохнул и дал команду:
— Полная готовность! До запуска — десять минут!
Это означало: все участники проекта, все зрители должны занять места в «Зале свидетелей нового искусства».
Тем временем «Неремарк» фиксировал следующие эпизоды:
«С криком “Лжецы!” актриса Мари Атталь выдёргивает кабель — искры, будто вспышки старинного проектора. Она топчет оборудование, и вокруг неё — беспорядочная драка, отчаяние, кровь».
Келли вошёл в лифт. Кабинка мгновенно просканировала его личность — и повезла вниз. Через 30-метровый служебный проход его вела система идентификации «Норберта».
На стенах — алюминиевый сплав с едва уловимым вихревым узором, будто отпечаток пальца гиганта, проведённого по поверхности до того, как металл застыл. Пол — решётка. Не для вентиляции. Для звука.
Каждый шаг — не стук, а звон: короткий, чистый, как нота на расстроенной струне.
Шаг.
Звон.
Пауза.
Шаг.
И сразу становится ясно: здесь не ходят. Здесь идут по расписанию, ведь не каждый злоумышленник выдержит испытание звуком собственных шагов. А тот, кто нервничает и сбивает ритм, будет слышен за три поворота.
Ещё секунда — и освещение приобретает зелёный оттенок: проверка пройдена. Намерения документалиста Келли Кобаджича приняты.
Тихое шипение — на кожу и одежду лёг электростатический аэрозоль: нейтральность, чистота, защита среды «Норберта».
Перед Кобаджичем раздвинулись две стальные плиты. Впереди — сердце и мозг — аппаратная.
«Толпа продолжала погром и бежала вперёд — теперь уже не на людей, а на вещи, что делают людей ненужными. Кинокамеры — разбиты. Контрольные мониторы — в щепки. Манипуляторы захвата движения — изогнуты в петли, как шеи повешенных. У стен и у пультов застыли в оцепенении сотрудники “Хронос”. Они дрожат от ужаса и не могут даже укрыться. Единственная просьба — пощадить!» — сделала текстовое описание камера наблюдения №192.
Келли почувствовал лёгкую вибрацию в коленях: то ли от пульсирующего пола, то ли от волнения. Аппаратная «Норберта» представляла собой сферу, обшитую изнутри матовым опаловым стеклом, за которым, как вены, просматривались тонкие нити оптических проводов. Тонкие сине-белые линии тысячами расходились во все стороны.
«Актёр Эдвард Хоффман ворвался в серверную и напал на программиста. Программист — молодой, в очках, державший в руках эмерген. Актёр без раздумий бьёт программиста: сначала кулаком в печень — тот сгибается. Потом — сцепленными руками по позвоночнику. Программист падает на колени. Пытается что-то сказать. Изо рта — только хрип», — камера №167.
Келли приблизился к центру аппаратной — к Ядру «Норберта». Ядро — центральный вычислительный блок и пульт управления. Это не стойка. Не сервер. Это — скульптура из редких материалов, звука и света: семь концентрических колец, подвешенных в невесомости на магнитных подушках. Каждое — сплав кремния, никеля, титана, серебра, графита. Между ними — не воздух, а туман: охлаждённый аргон со взвесью люминофора. Он светится тусклым серебром, когда через кольца проходит сигнал, сопровождающийся вибрациями, похожими на прикосновение ладони к груди — тёплыми и глубокими.
На небольшом пульте управления — всего несколько кнопок, включая центральную — кнопку запуска сеанса.
Осталось несколько минут.
«Вы убили её голос! — кричал Эдвард Хоффман. — Она умерла два года назад, а вы всё равно озвучили её!» — камера №380.
Взгляды сотрудников «Норберта» были прикованы к огромному сферическому экрану под потолком аппаратной, на котором мелькали лица входящих зрителей. Люди с безупречными биографиями, наследники эпохи, свидетели будущего.
Люсьен Валентайн, 64 года. Владелец строительной корпорации, создающей частные острова. Его жена, Яна, и дочь Стефания — обе увлечены аутогастрономией: производством еды, выращенной из собственных клеток заказчика.
Элиас Рашид с дочерью Аминой. Он — владелец нескольких круизных лайнеров. Она — музыкант, скрипач, виртуоз с мировым именем.
«Бойня и разгром кинопавильонов продолжаются. А снаружи, сквозь разбитые окна, доносится отблеск сигнальных фонарей и вой сирен. Но никто не обращает на это внимания. Бить, ломать, мстить!» — записала сеть «Неремарк».
Лейла Зейн, 45 лет. Инженер по эмоциональному моделированию. Создаёт и контролирует алгоритмы для самых сложных систем управления. На сеанс пришла с мужем — военным пенсионером и сыном — тоже военным в звании лейтенанта инженерных войск.
Доминик де Лорен, 52 года. Владелец коалиции архивных серверов и нескольких частных электростанций. С ним супруга София и дети — Адриан и Агата. Оба ребёнка — вундеркинды, а супруга работает его личным секретарём.
«В углу павильона №2, на полу, в тени, лежит избитый охранник и шевелит губами. На его лице кровь. Вокруг — осколки стекла и обломки киносъёмочного оборудования. Пространство наполнено отчаянным воплем дерущихся», — камера наблюдения №405.
Маркус Беллвью с женой Верой. Им всего по 30, но оба прославились важными исследованиями глубин океана. Будучи спортсменами-аквалангистами, они вместе с роботами опускаются на дно, где изучают геоакустическую память Земли. Маркус и Вера утверждают, что способны найти доказательства лингвистической структурированности звуков нашей планеты, улавливаемых в глубинах. «Земля что-то заархивировала» — так называется их новый доклад.
«На полу павильона №3 — тело избитого программиста. Лицо скрыто лужей крови. В руке — обломок эмергена. На фоне — плачущая женщина Ирэн, помощник режиссёра. Её отражение в луже — искажено, будто при плохом render-е», — камера №512.
Тайлер Коуэн, 84 года. Известный нейрохирург и проектировщик автоматических систем исцеления. Его именем названа первая в мире установка «Тайлер Био Абсолют», является лицензированным ИИ-психотерапевтом и успешно работает с соматическими расстройствами человека. Тайлер Коуэн ведёт под руку свою девятнадцатую по счёту жену — Милану, которой, по совпадению, тоже девятнадцать.
— Пытаешься его вычислить? — тихо спросил Келли у Воронцова, встав у него за спиной.
— Да. Но это всего лишь рефлексы, Келли. Мне страшно, — Лео Воронцов взял партнёра за локоть.
— Осталось всего несколько минут, Лео, и мир… наша Земля… — Кобаджич запнулся. Он не знал, какое слово теперь может быть уместным, и просто посмотрел на сферу под потолком.
Тем временем зрители занимали «Консоли Согласия» — сто кресел-гнёзд. Прозрачные стены, пол и потолок кинозала воспроизводили эффект оптической рекурсии, где плавно смешивались все цвета. Казалось, что за ними простирается сама бесконечность.
Каркас кресел — матовый сплав, тёплый на ощупь, как кожа. Сиденье и подлокотники покрыты электро чувствительным гелем: не холодным, не липким — ожидающим прикосновения.
На подголовнике — обод: не металлический, а нитевидный, сотканный из контактных микро кабелей, обёрнутых в шёлк.
Вы не надеваете его.
Он поднимается, когда вы садитесь.
Мягко и плавно.
Ложится на виски, затылок, основание черепа — и примыкает.
Не давит, а любезно слушает вас.
Гель под ладонями сжимается — не хватает, а фиксирует ваши руки: лёгкое давление на запястья, локти, бёдра.
Как будто вас укладывают в гнездо.
Обод активируется:
— Тёплый импульс по затылку — сброс мышечного напряжения — включение контактного воздействия.
Мир перестаёт быть фоном. Теперь «Норберт» вас читает. Ваши паттерны.
Но система ищет не то, что вы чувствуете.
Она ищет то, что вы в себе подавляете:
— дрожь в диафрагме перед выдохом — сильный отклик;
— задержку моргания на 0,4 секунды — при мысли о ней;
— микронапряжение в правой руке — там, куда однажды был сделан тот самый укол.
Всё это — сырьё, из которого будет создан ваш фильм.
В глубине «Норберта» вспыхивают возможные сценарии:
— страх на отметке 0,7 — версия сценария «Опережение плюс параллельный выбор»;
— вина = 0,92 — активируется архив “Недосказанность”, сцена с окном, без слов. Звучит ветер и слышен звук поезда;
— ностальгия: вы — в третьем вагоне метро, и двери не закрываются, пока вы не скажете то, чего не сказали тогда;
— гнев на отметке 3,0… позволит ли сознание продолжить ваш сценарий?
— Эмоциональный порог установлен. Калибровка завершена, — доложил инженер по синхронизации. Келли и Лео переглянулись. В глазах обоих застыло то, что гораздо больше и сильнее любого страха: ощущение прошлого, которое тебя победило. Келли достал эмерген и записал, возможно, своё последнее наблюдение:
— Они не выбирают. Они просто себя включают…
— Женщина в кресле №14.
— Молодой мужчина — №3.
— Пожилая пара — №77 и №78.
Весь первый уровень киностудии «Хронос» был объят дымом. Он висел и над всем остальным комплексом зданий — не серый, а какой-то графитовый, с золотистым отливом — следствие использования спецназом особых гранат. Облачённые в боевые экзоскелеты и вооружённые импульсными парализаторами военные ворвались в здание «Хронос». Их командир передал на все громкоговорители:
«Остановитесь! Мы не будем стрелять! Один за другим — к выходу!»
На мгновение протестующие замерли. Их тела дрожали от гнева и бессилия. В быстро распространяющемся дыму они уже не различали лиц.
«Повторяю! Мы не причиним вам боли. Мы покажем вам дорогу к выходу! Просто остановитесь!» — слышалось из громкоговорителей.
Но страх и ярость сошлись — и люди метнулись в центральный павильон, образуя столпотворение.
«Ничего не бойтесь! На выходе вас ожидают медики! Вам нужна помощь!» — слышали они новые призывы военных.
— Мы не уйдём! Можете стрелять! — выкрикнул кто-то в ответ. И в следующую секунду отчаявшаяся толпа сделала свой последний бросок.
Парни в спортивных костюмах, в кожаных куртках и джинсах; мужчины в обычных пиджаках; совсем молодые и довольно зрелые; а также девушки, женщины. Все — довольно красивые и талантливые. Часть протестующих бросилась кто куда: в разбитые оконные проёмы, вглубь павильонов, а некоторые — прямо на выстроившихся в оборонительную шеренгу солдат. Сначала сквозь дымовую завесу им навстречу устремились ослепляющие лучи света, а затем раздались резкие хлопки, похожие на аплодисменты. Так стреляло импульсное парализующее оружие.
Келли и Лео подошли к Пульту Синхронизации. Камеры фиксировали каждую миллисекунду, каждый жест.
Лео поклонился роботам-репортёрам и сказал:
— Друзья! Все присутствующие здесь — как и я — ощущают это состояние: готовность вдохнуть, не зная, воздух ли за следующей секундой… Возможно, с нами шутят или нас приглашают в совершенно новую игру. Мы узнаем это через секунду. Поэтому сейчас я скажу не то, что готовил, а так: всё, что было, есть и будет, — достойно наших аплодисментов.
Дружные хлопки наполнили аппаратную.
Стреляющий без остановки спецназ наступал шеренгой, перешагивая через тела людей, обездвиженных парализующим импульсом.
Дождавшись окончания аплодисментов, Лео Воронцов положил руку на кнопку запуска. В его глазах застыла вера. Он ещё раз оглядел присутствующих, поднял взгляд к сферическому экрану и медленно набрал полные лёгкие воздуха.
На секунду воцарилась абсолютная тишина.
Та самая тишина, что звучит внутри каждого черепа перед важным решением.
Оно скользило между миром и небытием, как дыхание в морозном воздухе — видимое лишь на миг. Ни плоть, ни тень. Сознание — туманное, текучее, без границ — искало оболочку. Не просто тело, а человеческую форму, в которой можно уместиться, не разорвавшись и не рассеявшись.
Оно приближалось к городу. Тянулось — не шагами и не расстоянием, а чистым туманом намерения.
Сначала — конная статуя полководца на площади. Бронза, холодная и гордая. Оно протекло внутрь, как дым в пустую бутылку… но форма сопротивлялась. Слишком жёсткая. Слишком уверенная в себе. Тут уже был кто-то — не душа, но память о ней: эхо славы, высеченные черты, жёстко зафиксированный жест. Оно отпрянуло — как палец от раскалённого металла.
Потом — мраморная Венера в парке. Совершенная. Безупречная. Оно обняло её изнутри, попыталось разлиться по холодным изгибам… но мрамор был слишком плотен и молчалив. В нём не было трещин — ни для мысли, ни для боли, ни для желания.
Оно двинулось дальше.
И вот — угол старого парка, почти забытый. Там, под решёткой теней деревьев, стоял шутки ради собранный кем-то монумент: чёрный мотоциклист в засаленном комбинезоне, натянутом на пластиковый манекен. Помятая металлическая каска. Чёрные очки военного пилота.
Рядом — мотоцикл: старый, выброшенный, с грубой текстурой резины на колёсах, будто только что остановившийся после долгого бега и ещё не остыл.
Оно прикоснулось — и ощутило своё место. Не пустоту — а готовность. Форма была найдена.
Лицо — под каской, едва намечено. Спящие глаза — закрыты тёмными очками. Мотоцикл — это возможность. Сущность вошла.
Раздался треск мотора. Мотоцикл мягко тронулся. Не разрушая постамент — просто слез с него, как с подножки. Старые колёса закрутились — и, касаясь асфальта, оставили за собой след синеватого дыма. Он уехал...
«Один из нападающих вцепился в дубинку и, вырывая её, сломал охраннику запястье — хруст, истошный вопль», — записала камера наблюдения №14.
«Актёр Стив Шейдер наносит удар локтем в горло второго охранника. Тот хватается за шею, рвёт воротник — будто пытается вытащить из себя звук, который больше не проходит», — та же камера №14.
«Весь павильон — один клубок драки. Молодой парень бьётся с охранником, затем ногой отправляет несчастного на пол и добивает ударом штатива по голове. Рядом дерутся мужчины в спортивных костюмах, в кожаных куртках, в пиджаках, женщины — яростные, с разбитыми губами. Рвутся провода, падают световые приборы, мерцают вспышки, кровь уже на полу», — мгновенно записала свой живой отчёт нейросеть-писатель «Неремарк».
Келли Кобаджич продолжал смотреть на стену-экран и диктовал в эмерген:
— Ещё вчера эти же люди читали пробы на роли. А сегодня — крушат камеры, рвут кабели, бьют мониторы, на которых улыбаются их цифровые заменители — вечные, безгрешные, неуязвимые.
Рядом стоял Лео Воронцов. Хаос перед ними сиял, как расплавленный металл. На первом этаже «Хроноса» бушевало не протестное движение — а битва.
— Угроза локализована. Подкрепление и войска уже в пути, — доложил человек с золотой бляхой.
— Вам придётся их калечить? — медленно спросил Лео.
— Воздух стал слишком густым от ярости, — резко ответил главный охранник и вышел, на ходу вытаскивая импульсный пистолет.
А Лео смотрел на экран и думал:
«Толпа во всех павильонах. Спокойствие… На следующий уровень они не пройдут. Там броня. Там Танки, каждый из которых способен остановить тысячу. Но… а если бунтарям кто-то поможет? Или что-то?»
Этой мысли он не позволил укорениться. «Никакой паники».
17:50.
Лео глубоко вдохнул и дал команду:
— Полная готовность! До запуска — десять минут!
Это означало: все участники проекта, все зрители должны занять места в «Зале свидетелей нового искусства».
Тем временем «Неремарк» фиксировал следующие эпизоды:
«С криком “Лжецы!” актриса Мари Атталь выдёргивает кабель — искры, будто вспышки старинного проектора. Она топчет оборудование, и вокруг неё — беспорядочная драка, отчаяние, кровь».
Келли вошёл в лифт. Кабинка мгновенно просканировала его личность — и повезла вниз. Через 30-метровый служебный проход его вела система идентификации «Норберта».
На стенах — алюминиевый сплав с едва уловимым вихревым узором, будто отпечаток пальца гиганта, проведённого по поверхности до того, как металл застыл. Пол — решётка. Не для вентиляции. Для звука.
Каждый шаг — не стук, а звон: короткий, чистый, как нота на расстроенной струне.
Шаг.
Звон.
Пауза.
Шаг.
И сразу становится ясно: здесь не ходят. Здесь идут по расписанию, ведь не каждый злоумышленник выдержит испытание звуком собственных шагов. А тот, кто нервничает и сбивает ритм, будет слышен за три поворота.
Ещё секунда — и освещение приобретает зелёный оттенок: проверка пройдена. Намерения документалиста Келли Кобаджича приняты.
Тихое шипение — на кожу и одежду лёг электростатический аэрозоль: нейтральность, чистота, защита среды «Норберта».
Перед Кобаджичем раздвинулись две стальные плиты. Впереди — сердце и мозг — аппаратная.
«Толпа продолжала погром и бежала вперёд — теперь уже не на людей, а на вещи, что делают людей ненужными. Кинокамеры — разбиты. Контрольные мониторы — в щепки. Манипуляторы захвата движения — изогнуты в петли, как шеи повешенных. У стен и у пультов застыли в оцепенении сотрудники “Хронос”. Они дрожат от ужаса и не могут даже укрыться. Единственная просьба — пощадить!» — сделала текстовое описание камера наблюдения №192.
Келли почувствовал лёгкую вибрацию в коленях: то ли от пульсирующего пола, то ли от волнения. Аппаратная «Норберта» представляла собой сферу, обшитую изнутри матовым опаловым стеклом, за которым, как вены, просматривались тонкие нити оптических проводов. Тонкие сине-белые линии тысячами расходились во все стороны.
«Актёр Эдвард Хоффман ворвался в серверную и напал на программиста. Программист — молодой, в очках, державший в руках эмерген. Актёр без раздумий бьёт программиста: сначала кулаком в печень — тот сгибается. Потом — сцепленными руками по позвоночнику. Программист падает на колени. Пытается что-то сказать. Изо рта — только хрип», — камера №167.
Келли приблизился к центру аппаратной — к Ядру «Норберта». Ядро — центральный вычислительный блок и пульт управления. Это не стойка. Не сервер. Это — скульптура из редких материалов, звука и света: семь концентрических колец, подвешенных в невесомости на магнитных подушках. Каждое — сплав кремния, никеля, титана, серебра, графита. Между ними — не воздух, а туман: охлаждённый аргон со взвесью люминофора. Он светится тусклым серебром, когда через кольца проходит сигнал, сопровождающийся вибрациями, похожими на прикосновение ладони к груди — тёплыми и глубокими.
На небольшом пульте управления — всего несколько кнопок, включая центральную — кнопку запуска сеанса.
Осталось несколько минут.
«Вы убили её голос! — кричал Эдвард Хоффман. — Она умерла два года назад, а вы всё равно озвучили её!» — камера №380.
Взгляды сотрудников «Норберта» были прикованы к огромному сферическому экрану под потолком аппаратной, на котором мелькали лица входящих зрителей. Люди с безупречными биографиями, наследники эпохи, свидетели будущего.
Люсьен Валентайн, 64 года. Владелец строительной корпорации, создающей частные острова. Его жена, Яна, и дочь Стефания — обе увлечены аутогастрономией: производством еды, выращенной из собственных клеток заказчика.
Элиас Рашид с дочерью Аминой. Он — владелец нескольких круизных лайнеров. Она — музыкант, скрипач, виртуоз с мировым именем.
«Бойня и разгром кинопавильонов продолжаются. А снаружи, сквозь разбитые окна, доносится отблеск сигнальных фонарей и вой сирен. Но никто не обращает на это внимания. Бить, ломать, мстить!» — записала сеть «Неремарк».
Лейла Зейн, 45 лет. Инженер по эмоциональному моделированию. Создаёт и контролирует алгоритмы для самых сложных систем управления. На сеанс пришла с мужем — военным пенсионером и сыном — тоже военным в звании лейтенанта инженерных войск.
Доминик де Лорен, 52 года. Владелец коалиции архивных серверов и нескольких частных электростанций. С ним супруга София и дети — Адриан и Агата. Оба ребёнка — вундеркинды, а супруга работает его личным секретарём.
«В углу павильона №2, на полу, в тени, лежит избитый охранник и шевелит губами. На его лице кровь. Вокруг — осколки стекла и обломки киносъёмочного оборудования. Пространство наполнено отчаянным воплем дерущихся», — камера наблюдения №405.
Маркус Беллвью с женой Верой. Им всего по 30, но оба прославились важными исследованиями глубин океана. Будучи спортсменами-аквалангистами, они вместе с роботами опускаются на дно, где изучают геоакустическую память Земли. Маркус и Вера утверждают, что способны найти доказательства лингвистической структурированности звуков нашей планеты, улавливаемых в глубинах. «Земля что-то заархивировала» — так называется их новый доклад.
«На полу павильона №3 — тело избитого программиста. Лицо скрыто лужей крови. В руке — обломок эмергена. На фоне — плачущая женщина Ирэн, помощник режиссёра. Её отражение в луже — искажено, будто при плохом render-е», — камера №512.
Тайлер Коуэн, 84 года. Известный нейрохирург и проектировщик автоматических систем исцеления. Его именем названа первая в мире установка «Тайлер Био Абсолют», является лицензированным ИИ-психотерапевтом и успешно работает с соматическими расстройствами человека. Тайлер Коуэн ведёт под руку свою девятнадцатую по счёту жену — Милану, которой, по совпадению, тоже девятнадцать.
— Пытаешься его вычислить? — тихо спросил Келли у Воронцова, встав у него за спиной.
— Да. Но это всего лишь рефлексы, Келли. Мне страшно, — Лео Воронцов взял партнёра за локоть.
— Осталось всего несколько минут, Лео, и мир… наша Земля… — Кобаджич запнулся. Он не знал, какое слово теперь может быть уместным, и просто посмотрел на сферу под потолком.
Тем временем зрители занимали «Консоли Согласия» — сто кресел-гнёзд. Прозрачные стены, пол и потолок кинозала воспроизводили эффект оптической рекурсии, где плавно смешивались все цвета. Казалось, что за ними простирается сама бесконечность.
Каркас кресел — матовый сплав, тёплый на ощупь, как кожа. Сиденье и подлокотники покрыты электро чувствительным гелем: не холодным, не липким — ожидающим прикосновения.
На подголовнике — обод: не металлический, а нитевидный, сотканный из контактных микро кабелей, обёрнутых в шёлк.
Вы не надеваете его.
Он поднимается, когда вы садитесь.
Мягко и плавно.
Ложится на виски, затылок, основание черепа — и примыкает.
Не давит, а любезно слушает вас.
Гель под ладонями сжимается — не хватает, а фиксирует ваши руки: лёгкое давление на запястья, локти, бёдра.
Как будто вас укладывают в гнездо.
Обод активируется:
— Тёплый импульс по затылку — сброс мышечного напряжения — включение контактного воздействия.
Мир перестаёт быть фоном. Теперь «Норберт» вас читает. Ваши паттерны.
Но система ищет не то, что вы чувствуете.
Она ищет то, что вы в себе подавляете:
— дрожь в диафрагме перед выдохом — сильный отклик;
— задержку моргания на 0,4 секунды — при мысли о ней;
— микронапряжение в правой руке — там, куда однажды был сделан тот самый укол.
Всё это — сырьё, из которого будет создан ваш фильм.
В глубине «Норберта» вспыхивают возможные сценарии:
— страх на отметке 0,7 — версия сценария «Опережение плюс параллельный выбор»;
— вина = 0,92 — активируется архив “Недосказанность”, сцена с окном, без слов. Звучит ветер и слышен звук поезда;
— ностальгия: вы — в третьем вагоне метро, и двери не закрываются, пока вы не скажете то, чего не сказали тогда;
— гнев на отметке 3,0… позволит ли сознание продолжить ваш сценарий?
— Эмоциональный порог установлен. Калибровка завершена, — доложил инженер по синхронизации. Келли и Лео переглянулись. В глазах обоих застыло то, что гораздо больше и сильнее любого страха: ощущение прошлого, которое тебя победило. Келли достал эмерген и записал, возможно, своё последнее наблюдение:
— Они не выбирают. Они просто себя включают…
— Женщина в кресле №14.
— Молодой мужчина — №3.
— Пожилая пара — №77 и №78.
Весь первый уровень киностудии «Хронос» был объят дымом. Он висел и над всем остальным комплексом зданий — не серый, а какой-то графитовый, с золотистым отливом — следствие использования спецназом особых гранат. Облачённые в боевые экзоскелеты и вооружённые импульсными парализаторами военные ворвались в здание «Хронос». Их командир передал на все громкоговорители:
«Остановитесь! Мы не будем стрелять! Один за другим — к выходу!»
На мгновение протестующие замерли. Их тела дрожали от гнева и бессилия. В быстро распространяющемся дыму они уже не различали лиц.
«Повторяю! Мы не причиним вам боли. Мы покажем вам дорогу к выходу! Просто остановитесь!» — слышалось из громкоговорителей.
Но страх и ярость сошлись — и люди метнулись в центральный павильон, образуя столпотворение.
«Ничего не бойтесь! На выходе вас ожидают медики! Вам нужна помощь!» — слышали они новые призывы военных.
— Мы не уйдём! Можете стрелять! — выкрикнул кто-то в ответ. И в следующую секунду отчаявшаяся толпа сделала свой последний бросок.
Парни в спортивных костюмах, в кожаных куртках и джинсах; мужчины в обычных пиджаках; совсем молодые и довольно зрелые; а также девушки, женщины. Все — довольно красивые и талантливые. Часть протестующих бросилась кто куда: в разбитые оконные проёмы, вглубь павильонов, а некоторые — прямо на выстроившихся в оборонительную шеренгу солдат. Сначала сквозь дымовую завесу им навстречу устремились ослепляющие лучи света, а затем раздались резкие хлопки, похожие на аплодисменты. Так стреляло импульсное парализующее оружие.
Келли и Лео подошли к Пульту Синхронизации. Камеры фиксировали каждую миллисекунду, каждый жест.
Лео поклонился роботам-репортёрам и сказал:
— Друзья! Все присутствующие здесь — как и я — ощущают это состояние: готовность вдохнуть, не зная, воздух ли за следующей секундой… Возможно, с нами шутят или нас приглашают в совершенно новую игру. Мы узнаем это через секунду. Поэтому сейчас я скажу не то, что готовил, а так: всё, что было, есть и будет, — достойно наших аплодисментов.
Дружные хлопки наполнили аппаратную.
Стреляющий без остановки спецназ наступал шеренгой, перешагивая через тела людей, обездвиженных парализующим импульсом.
Дождавшись окончания аплодисментов, Лео Воронцов положил руку на кнопку запуска. В его глазах застыла вера. Он ещё раз оглядел присутствующих, поднял взгляд к сферическому экрану и медленно набрал полные лёгкие воздуха.
На секунду воцарилась абсолютная тишина.
Та самая тишина, что звучит внутри каждого черепа перед важным решением.
ЭПИЛОГ
Оно скользило между миром и небытием, как дыхание в морозном воздухе — видимое лишь на миг. Ни плоть, ни тень. Сознание — туманное, текучее, без границ — искало оболочку. Не просто тело, а человеческую форму, в которой можно уместиться, не разорвавшись и не рассеявшись.
Оно приближалось к городу. Тянулось — не шагами и не расстоянием, а чистым туманом намерения.
Сначала — конная статуя полководца на площади. Бронза, холодная и гордая. Оно протекло внутрь, как дым в пустую бутылку… но форма сопротивлялась. Слишком жёсткая. Слишком уверенная в себе. Тут уже был кто-то — не душа, но память о ней: эхо славы, высеченные черты, жёстко зафиксированный жест. Оно отпрянуло — как палец от раскалённого металла.
Потом — мраморная Венера в парке. Совершенная. Безупречная. Оно обняло её изнутри, попыталось разлиться по холодным изгибам… но мрамор был слишком плотен и молчалив. В нём не было трещин — ни для мысли, ни для боли, ни для желания.
Оно двинулось дальше.
И вот — угол старого парка, почти забытый. Там, под решёткой теней деревьев, стоял шутки ради собранный кем-то монумент: чёрный мотоциклист в засаленном комбинезоне, натянутом на пластиковый манекен. Помятая металлическая каска. Чёрные очки военного пилота.
Рядом — мотоцикл: старый, выброшенный, с грубой текстурой резины на колёсах, будто только что остановившийся после долгого бега и ещё не остыл.
Оно прикоснулось — и ощутило своё место. Не пустоту — а готовность. Форма была найдена.
Лицо — под каской, едва намечено. Спящие глаза — закрыты тёмными очками. Мотоцикл — это возможность. Сущность вошла.
Раздался треск мотора. Мотоцикл мягко тронулся. Не разрушая постамент — просто слез с него, как с подножки. Старые колёса закрутились — и, касаясь асфальта, оставили за собой след синеватого дыма. Он уехал...
