Дети давным-давно уехали в город, и внуков его там вырастила, а те, почитай, уже и правнуков растят. В деревню никто из них ни разу не наведался и прав на сундук не предъявил. Так и стоит он на чердаке никем не тронутый. И Матвей никогда в него не заглядывал — чего ему искать в чужих вещах? А сейчас его словно что-то подтолкнуло.
Лесничий поставил санки у стены, подошёл к сундуку, наклонился, провёл ладонью по крышке. На пальцах осталась пыль. Стряхнув эти серые пушистые лепёшечки, Матвей нажал на защёлку и приподнял крышку.
Внутри ничего ценного или памятного, кроме, пожалуй, старого альбома с потускневшими фотографиями. Ещё там нашлась пара вязаных перчаток, охотничий ремень, скрученный кольцом, и тетрадь в синей обложке, уже почти серой от времени, с выцветшими цифрами, написанными чернилами: 1973.
Лесничий осторожно вынул её, рассмотрел. Обложка — плотный картон, края обтрёпаны, листы пожелтели. Матвей присел на соседний сундук, раскрыл на одной из последних страниц и прочитал:
«12 августа 1973 г.
Был вновь в Гиблом урочище. Снова ни единого следа. Ни зайца, ни куницы. Даже мышь не шевельнулась под корнями.
Воздух тяжёлый. Дышать трудно, будто грудь сдавливают. Листья на деревьях полинявшие, серые. Хотя сейчас лето. Может, испарения какие.
Спустился в Душный овраг. Вода в ручье чёрная. Пузырится, а звуков нет. Очень тихо там и пусто. И не по себе от этой пустоты.
Присел на камень, но не смог там долго оставаться. Лучше отдыхать в другом месте.
Когда уходил, то слышал тишину. Такую тишину, что в ушах зазвенело. И в этой тишине будто чьё-то дыхание. Как у пса сторожевого, который затаился и ждёт, чтобы накинуться.
Может, зарыто что в том овраге, что-то спрятано? Только это что-то… Не знаю. Проверять не хочу. Если спрятано, то пусть там и лежит. Пока не пришёл тот, кто вспомнит, зачем оно нужно.
В магию да колдовство я не верю. Раньше-то люди верили. А всё меньше таких. Значит, и магии всё меньше, если она и была. Или уже вовсе кончилась. Но там что-то похожее. А может, почудилось просто.
Но в овраге том всё темнее. С каждым годом чуть тише и чуть темнее.
Надо бы рассказать. Да кому? Скажут — старею. А может, и правда старею…»
Матвей перевернул страницу. Следующая — почти пустая. Лишь короткая запись без даты, сделанная чуть дрожащим почерком:
«Меня снова потянуло к оврагу. Надо идти. Просто посмотреть, проверить. Послушать тишину. Чтобы вспомнить, что бывает, когда перестают слышать».
Лесничий медленно закрыл тетрадь и задумался. Неужели Фёдор в том урочище и сгинул? Слухи, помнится, ходили разные — Матвей их ещё застал, когда в деревню вернулся. Не понравилась ему городская жизнь. А тогда место лесничего было свободно уже несколько лет. Ну, он и согласился. За руль садиться не хотелось, тишину любил да лес. И жену себе присмотрел такую же. Так и жили здесь. И хорошо жили, по-доброму. Да только нет уже Машеньки рядом с ним семь годков. Но зато дочка и сын почти рядом — в городе. И внучка любимая часто навещает, в гости приезжает. Иной раз несколько дней с дедом в лесу проводит.
Надо же, куда мысли убрели. Матвей глянул на тетрадь, и вчерашнее беспокойство к нему вернулось. В груди — не страх, а тяжесть какая-то. Как от нерешённой проблемы.
Когда он спустился, Глим уже ждал у лестницы.
— Что там? — спросил он, глядя на тетрадь.
— Прежний лесничий писал. Больше полвека назад. И… он тоже в Гиблом бывал.
Глим потянулся к тетрадке.
— Ты что, и читать умеешь? — удивился Матвей, отдавая находку.
Тот глянул на лесничего, буркнул: «Гоблины не дикари. У нас тоже школы есть», — и уткнулся в написанное, усевшись в кресло-качалку. Пробежал глазами пару последних записей — и вдруг замер. Палец его застыл на последней строке.
— «Когда перестают слышать»… — прошептал он. — Да… это про нас. Про гоблинов. У нас есть присказка: «Тот, кто забыл звон колокольчика на ветру, перестаёт слышать, как снег ложится на ветки». А если никто не слышит, то магия из жизни постепенно исчезает. Ну, волшебство, по-вашему. И тогда жизнь как картинка — красивая, но пустая.
Матвей посмотрел на Глима внимательно и спросил:
— То есть магия — она не пропадает сразу? Просто слабеет?
— Как камин, когда перестаёшь подкладывать дрова, — подтвердил гоблин кивнув. — Сначала искры есть, потом только угли, потом — пепел. И никто не понимает, почему в доме стало холодно. Думают, что морозы крепчают. А на самом деле огонь погас.
Глим закрыл тетрадь и задумчиво произнёс:
— Значит, там, в овраге… что-то вроде последнего уголёчка.
— Или ключ, чтоб снова разжечь, — сказал Матвей.
— А если там что-то, что как раз и тушит магию? Что-то опасное? — предположил гоблин и посмотрел на лесника с тревогой.
— Вот и надо идти, чтобы выяснить, — решительно ответил тот.
Остаток дня они провели в сборах. Матвею пришлось снова подняться на чердак за оставленными там санками, а потом заниматься провизией и прочими припасами. В рюкзак отправился котелок, две кружки, спички в жестяной коробочке, зажигалка, сало, хлеб, чай в термосе, пакетик заварки, баночка мёда, две пары запасных носков, аптечка, фонарик, крепкая верёвка, пачка зефира — до него и гоблин оказался охоч, не только Матвей.
Потом подбирали одежду для Глима. Тёплые штаны, цигейковая шубка, маленькие валеночки, серая вязаная шапка с помпоном, красный шарф и варежки — всё нашлось среди детских вещей Светланы на нижней полке вместительного шкафа. Только в шапке по бокам пришлось прорези сделать — длинные гоблинские уши под ней не умещались. Лесничего, обеспокоенного возможным обморожением, Глим заверил, что ничего его ушам не сделается. Главное — чтобы одежда была тёплой. Как выяснилось, гоблины даже зимой обычно шапок не носят.
К вечеру всё было готово. Санки стояли у двери, рюкзак — на табурете. Огонь в камине потихоньку угасал.
— Завтра рано вставать, — сказал Матвей. — Снег к утру уляжется — идти легче будет.
Глим кивнул, завернулся в плед и улёгся на диван. Лесничий ушёл в свою спаленку и вскоре погасил свет. За окном метель утихла, и лес тоже словно уснул. А вот Глиму долго не спалось, о чём-то думал, ворочался да вздыхал.
Утро следующего дня выдалось ясное, с хрустящим под ногами снегом и морозной синевой в небе. Матвей встал до света, растопил печь, сварил овсянку на молоке с мёдом. Гоблин проснулся от запаха и, не разговаривая, уплёл свою порцию за пару минут.
Одевались молча. Матвей — в тулуп, шапку-ушанку, валенки. Глим — в приготовленную с вечера старую внучкину одежду.
Лесничий вынес санки, постелил на них плед, помог усесться гоблину и надел лыжи.
— Ну, поехали, — сказал он. — Держись покрепче.
— А если усну? — спросил невыспавшийся Глим, уже зевая.
— Так чего же, спи себе. Только не свались, — ответил Матвей, а потом, увидев испуганные глаза гоблина, добавил: — Да не переживай, свалишься — я почую, в санки тебя верну.
И они двинулись в путь. Лыжи мягко скользили сначала по укатанной тропе, потом — по целине, оставляя за собой ровные борозды. Лес вокруг был полон жизни: у кустов петляли следы зайца, снег под сосной усыпала шелуха разгрызенных шишек — это белка завтракала, пролетевшая над поляной ворона звонко каркнула вслед путникам.
Матвей шёл размеренно, дышал ровно — привычен был к лыжным походам. За плечами рюкзак, в руке верёвка, привязанная к санкам, что легко скользили следом. Иногда лесник оглядывался, проверяя, что поделывает попутчик. Глим, уткнувшись носом в плед, то дремал, то приподнимал голову, глядя по сторонам.
— Снег… — вдруг сказал он, не открывая глаз. — Он ведь не просто падает. Он выбирает, куда лечь.
Матвей усмехнулся.
— Это Светлана так говорила. Лет пять ей было. Вышла однажды в первый настоящий снегопад, встала посреди двора и затихла. Минуты три стояла, не шевелясь. Потом подошла ко мне и говорит: «Дедушка, а снег выбирать умеет. Он не на всех одинаково ложится. На ветки — тонко, чтоб не сломать. На землю — густо, чтоб всё укрыть и спрятать. А на меня — чуть-чуть, только чтоб пощекотать». Она тогда ещё варежкой ловила снежинки и каждой шептала: «Спасибо, что выбрала меня».
— А сейчас? — спросил Глим.
— Сейчас у неё курсовая. По сценографии. Или по основам какого-то ивент-менеджмента. Сразу и не разберёшь, всё у них там «проекты». То декорации для спектакля придумывает, то сценарий праздника пишет. А снег… — Матвей помолчал. — Снег в городе для неё теперь помеха на дороге к театру. Чтоб не опоздать на репетицию.
— Жаль, — тихо сказал гоблин. — Значит, магия у неё… тоже потише стала.
Матвей ничего не ответил. Просто кивнул и пошёл дальше.
Лес оставался обычным — светлым, звонким, зимним. Ни тревожных знаков, ни тяжести в груди. Глим молчал, глядя вперёд, но чувствовалось, что он в ожидании.
— Близко уже? — спросил гоблин через час.
— Нет. Пока — нет, — ответил Матвей честно.
Он знал этот маршрут и что до Гиблого урочища почти тридцати километров. Два дня ходу. А сейчас они ещё даже не дошли до первого перелеска — того, что за Медвежьим камнем.
Глим кивнул, устроился поудобнее и снова прикрыл глаза. А Матвей шёл, вдыхая морозный воздух и чувствуя, как постепенно подбирается усталость. Найденная тетрадь тревожила. «Надо идти. Просто посмотреть, проверить. Послушать тишину». Лесник усмехнулся. Вот и отправились старый да странный посмотреть да послушать.
Они даже не подозревали, какие испытания их ждут. Просто шли и шли, и день уже клонился к вечеру.
Они шли и шли, и день уже клонился к вечеру, пора было подумать о ночлеге.
Лесничий понимал, что скоро совсем стемнеет, и потому чуть прибавил шагу.
— Скоро придём, — сказал он Глиму. — Неподалёку, у ельника, охотничий домик. Остановимся на ночлег. Дрова там обычно есть. По осени сюда двое охотников направлялись, по пути ко мне заглядывали. Так я просил оставить пару поленьев — на случай, если кто забредёт.
Глим, к этому времени окончательно проснувшийся, молча глазел по сторонам. Поездка на санках по морозному лесу его утомила, а скорая остановка, похоже, обрадовала, потому что голос прозвучал бодро:
— Ты много таких домиков по лесу понастроил?
— Не я строил. Охотники. Их несколько в лесу, таких домиков. Но я за всеми в меру сил слежу: крышу подлатать, дров запасти. Вдруг да кому-то понадобится.
По пологому склону лыжи скользили легко, почти без усилий. Вскоре показался домик — небольшой, сложенный из потемневших брёвен, над двускатной крышей торчала небольшая труба. Домик стоял у овражка, по дну которого летом журчал ручей — он брал начало у родника на склоне и плавно сбегал по камешкам. Но сейчас, зимой, спавшего подо льдом и снегом ручейка было не слыхать.
Матвей остановился, снял лыжи и шагнул к крыльцу. Глим уже выбрался из санок и топал следом, держа под мышкой плед. Дверь открылась со скрипом — негромким, ворчливым: кря-ак. Внутри было так же холодно, как и снаружи, застоявшийся воздух пах старыми тряпками и сырым деревом.
Гоблин огляделся: одна комната с печкой-буржуйкой, нарами, застланными старой дерюгой, грубым столом и парой табуреток. Да ещё на стене полка с чайником, мисками и даже банкой с солью.
— Неуютно, — подвёл итог Глим, снимая шапку и тряся с неё снег.
— Уют — дело привычки, — отозвался лесничий, ставя рюкзак на стол. — Гречку сварим, чай вскипятим — и будет тебе уют.
Матвей быстро растопил печку, а Глим, усевшись на табуретке поближе к теплу, наблюдал, как его спутник хозяйничает.
Ужин был простой: гречневая каша с салом и хлеб. К чаю в самый раз пришлись прихваченные из дома зефирки. Ели молча, усталость сказывалась.
Когда со стола было убрано, Матвей вспомнил, что оставил за дверью санки и лыжи. Ночью могло навалить снега, так что лучше занести внутрь. Лесничий накинул тулуп и вышел.
На улице стояла плотная зимняя тишина. Матвей нагнулся, взял лыжи, подхватил санки, собираясь зайти в дом. Но, уже повернувшись к двери, он вдруг остановился — было слишком тихо. Тишина была не обычная ночная, а какая-то густая, ровная, словно вата в ушах.
Лесничий замер, держа лыжи подмышкой, и сквозь эту глухоту услышал три звука. Сначала скрип старой сосны, медленный, протяжный — словно дерево меняло позу. Затем — стук собственного сердца, шедший изнутри, громкий и отчётливый в этой напряжённой тишине. А потом — странный, почти неуловимый гул, будто что-то большое и грозное приближается, а откуда — не разобрать.
Этого хватило, чтобы Матвей насторожился, прислушался уже по-настоящему, без этой странной «ваты» в ушах. Он постоял так, не обращая внимания на холод, но гул не повторился. Потом занёс лыжи и санки в дом.
Внутри его тоже встретила тишина. Другая, уютная, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи. Глим уже спал на нижних нарах, укутавшись в плед. Матвей погасил свечу, улёгся на верхних. Уснул он почти мгновенно, и пришёл сон — беспокойный, обрывочный.
Ему снилось, что он сидит перед камином в своём доме, но вместо огня там пляшет наряженная ёлка. На стене над камином проступал и расплывался угольный рисунок Гиблого урочища. Вдруг сундук Фёдора Степановича, тот небольшой, с чердака, пролетел через комнату. Из него выпал Павел Николаевич в треуголке и с чёрной повязкой на глазу. На плече директора школы сидел попугай с изумрудными перьями и, вращая бусинами-глазами, истошно орал: «Матвею нужен ключ! Нужно делать ключ! Ключ! Ключ!»
Лесничий проснулся от собственного всхлипа. За окном было темно. Печка уже потухла. Снизу донёсся сонный голос:
— Ключ? Какой ещё ключ?
Глим сидел на нарах, настороженно шевеля ушами.
— Приснилось, — хрипло сказал Матвей, спускаясь.
— Значит, не просто так, — уверенно заявил гоблин, выслушав подробности из сна. — Раз кричали там про ключ — надо делать. А из чего... Это надо подумать.
Они осмотрели домик. Нашли ржавый гвоздь, обломок карандаша, пуговицу от ватника, клубок затвердевшей смолы. Ничто не казалось подходящим. Глим, копаясь в углу, вдруг начал нараспев бормотать:
«Не из железа, не из кости,
Ключ от двери в зябкой мощи.
Сплети его из зимних грёз,
Из серебристости волос…»
Матвей остановился. «Серебристость волос» была на воротнике его овчинного тулупа. Подошёл, потрогал, выдернул длинную шерстинку. Потом нашёл на полке оставленный кем-то моток крепких серых ниток. У стола при свете свечи начал сплетать. Нить — основа, волосок — уток. Пальцы, привыкшие чинить капканы и вязать узлы, двигались медленно, старательно. Получалась странная плоская плетёнка, похожая на миниатюрный лапоть или сплющенное гнездо.
В процессе в голове всплывали воспоминания: вот маленькая Светлана плетёт из травинок браслет; вот его Машенька вяжет игрушку для внучки… И ему казалось, будто он мастерит что-то очень важное.
— Готово, — сказал лесничий, положив плетёнку на стол.
— Не совсем, — покачал головой Глим. — Надо призвать его силу. Как он должен работать?
Матвей пожал плечами, потом накрыл артефакт широкими ладонями, сосредоточился. «Ключ… ключ…» Но ничего не произошло. А когда он убрал руки, плетёнка бесшумно рассыпалась на нитку и отдельно лежащую шерстинку.
Глим нахмурил свой морщинистый лоб.
— Волос не тот. Это шерсть зверя. Думаю, нужен твой. Живой. И его надо порвать.
— Мой? — Матвей провёл рукой по бороде. — Зачем его рвать? Я же тебе не Хоттабыч! Ты меня ещё заставь его заклинание сказать — «Трах-тибидох!»
Лесничий поставил санки у стены, подошёл к сундуку, наклонился, провёл ладонью по крышке. На пальцах осталась пыль. Стряхнув эти серые пушистые лепёшечки, Матвей нажал на защёлку и приподнял крышку.
Внутри ничего ценного или памятного, кроме, пожалуй, старого альбома с потускневшими фотографиями. Ещё там нашлась пара вязаных перчаток, охотничий ремень, скрученный кольцом, и тетрадь в синей обложке, уже почти серой от времени, с выцветшими цифрами, написанными чернилами: 1973.
Лесничий осторожно вынул её, рассмотрел. Обложка — плотный картон, края обтрёпаны, листы пожелтели. Матвей присел на соседний сундук, раскрыл на одной из последних страниц и прочитал:
«12 августа 1973 г.
Был вновь в Гиблом урочище. Снова ни единого следа. Ни зайца, ни куницы. Даже мышь не шевельнулась под корнями.
Воздух тяжёлый. Дышать трудно, будто грудь сдавливают. Листья на деревьях полинявшие, серые. Хотя сейчас лето. Может, испарения какие.
Спустился в Душный овраг. Вода в ручье чёрная. Пузырится, а звуков нет. Очень тихо там и пусто. И не по себе от этой пустоты.
Присел на камень, но не смог там долго оставаться. Лучше отдыхать в другом месте.
Когда уходил, то слышал тишину. Такую тишину, что в ушах зазвенело. И в этой тишине будто чьё-то дыхание. Как у пса сторожевого, который затаился и ждёт, чтобы накинуться.
Может, зарыто что в том овраге, что-то спрятано? Только это что-то… Не знаю. Проверять не хочу. Если спрятано, то пусть там и лежит. Пока не пришёл тот, кто вспомнит, зачем оно нужно.
В магию да колдовство я не верю. Раньше-то люди верили. А всё меньше таких. Значит, и магии всё меньше, если она и была. Или уже вовсе кончилась. Но там что-то похожее. А может, почудилось просто.
Но в овраге том всё темнее. С каждым годом чуть тише и чуть темнее.
Надо бы рассказать. Да кому? Скажут — старею. А может, и правда старею…»
Матвей перевернул страницу. Следующая — почти пустая. Лишь короткая запись без даты, сделанная чуть дрожащим почерком:
«Меня снова потянуло к оврагу. Надо идти. Просто посмотреть, проверить. Послушать тишину. Чтобы вспомнить, что бывает, когда перестают слышать».
Лесничий медленно закрыл тетрадь и задумался. Неужели Фёдор в том урочище и сгинул? Слухи, помнится, ходили разные — Матвей их ещё застал, когда в деревню вернулся. Не понравилась ему городская жизнь. А тогда место лесничего было свободно уже несколько лет. Ну, он и согласился. За руль садиться не хотелось, тишину любил да лес. И жену себе присмотрел такую же. Так и жили здесь. И хорошо жили, по-доброму. Да только нет уже Машеньки рядом с ним семь годков. Но зато дочка и сын почти рядом — в городе. И внучка любимая часто навещает, в гости приезжает. Иной раз несколько дней с дедом в лесу проводит.
Надо же, куда мысли убрели. Матвей глянул на тетрадь, и вчерашнее беспокойство к нему вернулось. В груди — не страх, а тяжесть какая-то. Как от нерешённой проблемы.
Когда он спустился, Глим уже ждал у лестницы.
— Что там? — спросил он, глядя на тетрадь.
— Прежний лесничий писал. Больше полвека назад. И… он тоже в Гиблом бывал.
Глим потянулся к тетрадке.
— Ты что, и читать умеешь? — удивился Матвей, отдавая находку.
Тот глянул на лесничего, буркнул: «Гоблины не дикари. У нас тоже школы есть», — и уткнулся в написанное, усевшись в кресло-качалку. Пробежал глазами пару последних записей — и вдруг замер. Палец его застыл на последней строке.
— «Когда перестают слышать»… — прошептал он. — Да… это про нас. Про гоблинов. У нас есть присказка: «Тот, кто забыл звон колокольчика на ветру, перестаёт слышать, как снег ложится на ветки». А если никто не слышит, то магия из жизни постепенно исчезает. Ну, волшебство, по-вашему. И тогда жизнь как картинка — красивая, но пустая.
Матвей посмотрел на Глима внимательно и спросил:
— То есть магия — она не пропадает сразу? Просто слабеет?
— Как камин, когда перестаёшь подкладывать дрова, — подтвердил гоблин кивнув. — Сначала искры есть, потом только угли, потом — пепел. И никто не понимает, почему в доме стало холодно. Думают, что морозы крепчают. А на самом деле огонь погас.
Глим закрыл тетрадь и задумчиво произнёс:
— Значит, там, в овраге… что-то вроде последнего уголёчка.
— Или ключ, чтоб снова разжечь, — сказал Матвей.
— А если там что-то, что как раз и тушит магию? Что-то опасное? — предположил гоблин и посмотрел на лесника с тревогой.
— Вот и надо идти, чтобы выяснить, — решительно ответил тот.
Остаток дня они провели в сборах. Матвею пришлось снова подняться на чердак за оставленными там санками, а потом заниматься провизией и прочими припасами. В рюкзак отправился котелок, две кружки, спички в жестяной коробочке, зажигалка, сало, хлеб, чай в термосе, пакетик заварки, баночка мёда, две пары запасных носков, аптечка, фонарик, крепкая верёвка, пачка зефира — до него и гоблин оказался охоч, не только Матвей.
Потом подбирали одежду для Глима. Тёплые штаны, цигейковая шубка, маленькие валеночки, серая вязаная шапка с помпоном, красный шарф и варежки — всё нашлось среди детских вещей Светланы на нижней полке вместительного шкафа. Только в шапке по бокам пришлось прорези сделать — длинные гоблинские уши под ней не умещались. Лесничего, обеспокоенного возможным обморожением, Глим заверил, что ничего его ушам не сделается. Главное — чтобы одежда была тёплой. Как выяснилось, гоблины даже зимой обычно шапок не носят.
К вечеру всё было готово. Санки стояли у двери, рюкзак — на табурете. Огонь в камине потихоньку угасал.
— Завтра рано вставать, — сказал Матвей. — Снег к утру уляжется — идти легче будет.
Глим кивнул, завернулся в плед и улёгся на диван. Лесничий ушёл в свою спаленку и вскоре погасил свет. За окном метель утихла, и лес тоже словно уснул. А вот Глиму долго не спалось, о чём-то думал, ворочался да вздыхал.
Утро следующего дня выдалось ясное, с хрустящим под ногами снегом и морозной синевой в небе. Матвей встал до света, растопил печь, сварил овсянку на молоке с мёдом. Гоблин проснулся от запаха и, не разговаривая, уплёл свою порцию за пару минут.
Одевались молча. Матвей — в тулуп, шапку-ушанку, валенки. Глим — в приготовленную с вечера старую внучкину одежду.
Лесничий вынес санки, постелил на них плед, помог усесться гоблину и надел лыжи.
— Ну, поехали, — сказал он. — Держись покрепче.
— А если усну? — спросил невыспавшийся Глим, уже зевая.
— Так чего же, спи себе. Только не свались, — ответил Матвей, а потом, увидев испуганные глаза гоблина, добавил: — Да не переживай, свалишься — я почую, в санки тебя верну.
И они двинулись в путь. Лыжи мягко скользили сначала по укатанной тропе, потом — по целине, оставляя за собой ровные борозды. Лес вокруг был полон жизни: у кустов петляли следы зайца, снег под сосной усыпала шелуха разгрызенных шишек — это белка завтракала, пролетевшая над поляной ворона звонко каркнула вслед путникам.
Матвей шёл размеренно, дышал ровно — привычен был к лыжным походам. За плечами рюкзак, в руке верёвка, привязанная к санкам, что легко скользили следом. Иногда лесник оглядывался, проверяя, что поделывает попутчик. Глим, уткнувшись носом в плед, то дремал, то приподнимал голову, глядя по сторонам.
— Снег… — вдруг сказал он, не открывая глаз. — Он ведь не просто падает. Он выбирает, куда лечь.
Матвей усмехнулся.
— Это Светлана так говорила. Лет пять ей было. Вышла однажды в первый настоящий снегопад, встала посреди двора и затихла. Минуты три стояла, не шевелясь. Потом подошла ко мне и говорит: «Дедушка, а снег выбирать умеет. Он не на всех одинаково ложится. На ветки — тонко, чтоб не сломать. На землю — густо, чтоб всё укрыть и спрятать. А на меня — чуть-чуть, только чтоб пощекотать». Она тогда ещё варежкой ловила снежинки и каждой шептала: «Спасибо, что выбрала меня».
— А сейчас? — спросил Глим.
— Сейчас у неё курсовая. По сценографии. Или по основам какого-то ивент-менеджмента. Сразу и не разберёшь, всё у них там «проекты». То декорации для спектакля придумывает, то сценарий праздника пишет. А снег… — Матвей помолчал. — Снег в городе для неё теперь помеха на дороге к театру. Чтоб не опоздать на репетицию.
— Жаль, — тихо сказал гоблин. — Значит, магия у неё… тоже потише стала.
Матвей ничего не ответил. Просто кивнул и пошёл дальше.
Лес оставался обычным — светлым, звонким, зимним. Ни тревожных знаков, ни тяжести в груди. Глим молчал, глядя вперёд, но чувствовалось, что он в ожидании.
— Близко уже? — спросил гоблин через час.
— Нет. Пока — нет, — ответил Матвей честно.
Он знал этот маршрут и что до Гиблого урочища почти тридцати километров. Два дня ходу. А сейчас они ещё даже не дошли до первого перелеска — того, что за Медвежьим камнем.
Глим кивнул, устроился поудобнее и снова прикрыл глаза. А Матвей шёл, вдыхая морозный воздух и чувствуя, как постепенно подбирается усталость. Найденная тетрадь тревожила. «Надо идти. Просто посмотреть, проверить. Послушать тишину». Лесник усмехнулся. Вот и отправились старый да странный посмотреть да послушать.
Они даже не подозревали, какие испытания их ждут. Просто шли и шли, и день уже клонился к вечеру.
Глава 4. Загадочный ключ
Они шли и шли, и день уже клонился к вечеру, пора было подумать о ночлеге.
Лесничий понимал, что скоро совсем стемнеет, и потому чуть прибавил шагу.
— Скоро придём, — сказал он Глиму. — Неподалёку, у ельника, охотничий домик. Остановимся на ночлег. Дрова там обычно есть. По осени сюда двое охотников направлялись, по пути ко мне заглядывали. Так я просил оставить пару поленьев — на случай, если кто забредёт.
Глим, к этому времени окончательно проснувшийся, молча глазел по сторонам. Поездка на санках по морозному лесу его утомила, а скорая остановка, похоже, обрадовала, потому что голос прозвучал бодро:
— Ты много таких домиков по лесу понастроил?
— Не я строил. Охотники. Их несколько в лесу, таких домиков. Но я за всеми в меру сил слежу: крышу подлатать, дров запасти. Вдруг да кому-то понадобится.
По пологому склону лыжи скользили легко, почти без усилий. Вскоре показался домик — небольшой, сложенный из потемневших брёвен, над двускатной крышей торчала небольшая труба. Домик стоял у овражка, по дну которого летом журчал ручей — он брал начало у родника на склоне и плавно сбегал по камешкам. Но сейчас, зимой, спавшего подо льдом и снегом ручейка было не слыхать.
Матвей остановился, снял лыжи и шагнул к крыльцу. Глим уже выбрался из санок и топал следом, держа под мышкой плед. Дверь открылась со скрипом — негромким, ворчливым: кря-ак. Внутри было так же холодно, как и снаружи, застоявшийся воздух пах старыми тряпками и сырым деревом.
Гоблин огляделся: одна комната с печкой-буржуйкой, нарами, застланными старой дерюгой, грубым столом и парой табуреток. Да ещё на стене полка с чайником, мисками и даже банкой с солью.
— Неуютно, — подвёл итог Глим, снимая шапку и тряся с неё снег.
— Уют — дело привычки, — отозвался лесничий, ставя рюкзак на стол. — Гречку сварим, чай вскипятим — и будет тебе уют.
Матвей быстро растопил печку, а Глим, усевшись на табуретке поближе к теплу, наблюдал, как его спутник хозяйничает.
Ужин был простой: гречневая каша с салом и хлеб. К чаю в самый раз пришлись прихваченные из дома зефирки. Ели молча, усталость сказывалась.
Когда со стола было убрано, Матвей вспомнил, что оставил за дверью санки и лыжи. Ночью могло навалить снега, так что лучше занести внутрь. Лесничий накинул тулуп и вышел.
На улице стояла плотная зимняя тишина. Матвей нагнулся, взял лыжи, подхватил санки, собираясь зайти в дом. Но, уже повернувшись к двери, он вдруг остановился — было слишком тихо. Тишина была не обычная ночная, а какая-то густая, ровная, словно вата в ушах.
Лесничий замер, держа лыжи подмышкой, и сквозь эту глухоту услышал три звука. Сначала скрип старой сосны, медленный, протяжный — словно дерево меняло позу. Затем — стук собственного сердца, шедший изнутри, громкий и отчётливый в этой напряжённой тишине. А потом — странный, почти неуловимый гул, будто что-то большое и грозное приближается, а откуда — не разобрать.
Этого хватило, чтобы Матвей насторожился, прислушался уже по-настоящему, без этой странной «ваты» в ушах. Он постоял так, не обращая внимания на холод, но гул не повторился. Потом занёс лыжи и санки в дом.
Внутри его тоже встретила тишина. Другая, уютная, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в печи. Глим уже спал на нижних нарах, укутавшись в плед. Матвей погасил свечу, улёгся на верхних. Уснул он почти мгновенно, и пришёл сон — беспокойный, обрывочный.
Ему снилось, что он сидит перед камином в своём доме, но вместо огня там пляшет наряженная ёлка. На стене над камином проступал и расплывался угольный рисунок Гиблого урочища. Вдруг сундук Фёдора Степановича, тот небольшой, с чердака, пролетел через комнату. Из него выпал Павел Николаевич в треуголке и с чёрной повязкой на глазу. На плече директора школы сидел попугай с изумрудными перьями и, вращая бусинами-глазами, истошно орал: «Матвею нужен ключ! Нужно делать ключ! Ключ! Ключ!»
Лесничий проснулся от собственного всхлипа. За окном было темно. Печка уже потухла. Снизу донёсся сонный голос:
— Ключ? Какой ещё ключ?
Глим сидел на нарах, настороженно шевеля ушами.
— Приснилось, — хрипло сказал Матвей, спускаясь.
— Значит, не просто так, — уверенно заявил гоблин, выслушав подробности из сна. — Раз кричали там про ключ — надо делать. А из чего... Это надо подумать.
Они осмотрели домик. Нашли ржавый гвоздь, обломок карандаша, пуговицу от ватника, клубок затвердевшей смолы. Ничто не казалось подходящим. Глим, копаясь в углу, вдруг начал нараспев бормотать:
«Не из железа, не из кости,
Ключ от двери в зябкой мощи.
Сплети его из зимних грёз,
Из серебристости волос…»
Матвей остановился. «Серебристость волос» была на воротнике его овчинного тулупа. Подошёл, потрогал, выдернул длинную шерстинку. Потом нашёл на полке оставленный кем-то моток крепких серых ниток. У стола при свете свечи начал сплетать. Нить — основа, волосок — уток. Пальцы, привыкшие чинить капканы и вязать узлы, двигались медленно, старательно. Получалась странная плоская плетёнка, похожая на миниатюрный лапоть или сплющенное гнездо.
В процессе в голове всплывали воспоминания: вот маленькая Светлана плетёт из травинок браслет; вот его Машенька вяжет игрушку для внучки… И ему казалось, будто он мастерит что-то очень важное.
— Готово, — сказал лесничий, положив плетёнку на стол.
— Не совсем, — покачал головой Глим. — Надо призвать его силу. Как он должен работать?
Матвей пожал плечами, потом накрыл артефакт широкими ладонями, сосредоточился. «Ключ… ключ…» Но ничего не произошло. А когда он убрал руки, плетёнка бесшумно рассыпалась на нитку и отдельно лежащую шерстинку.
Глим нахмурил свой морщинистый лоб.
— Волос не тот. Это шерсть зверя. Думаю, нужен твой. Живой. И его надо порвать.
— Мой? — Матвей провёл рукой по бороде. — Зачем его рвать? Я же тебе не Хоттабыч! Ты меня ещё заставь его заклинание сказать — «Трах-тибидох!»
