Глим хихикнул, а потом серьёзно посмотрел на лесничего.
— А скажи. Лишним точно не будет.
Матвей вздохнул, выбрал из бороды один длинный седой волос. Потянул, дёрнул — больно. Разорвал его пополам. Снова взял нитку, сплёл новую основу, а обрывки своего волоса вплёл крест-накрест. Работа шла тише, вдумчивее. Когда он закончил, на столе лежал круглый плетёный амулет из серой нити, в центре которого серебрилась стрелка из светлого волоса.
Лесничий накрыл его ладонями, и в голове само собой сложилось: «Акоэ паредрон. Эйс акоэн». Он не произнёс это вслух, только подумал. Мягкое тепло побежало из центра ладоней, медальон под ними дрогнул. Матвей прижал его к столу плотнее, и мир обрушился звуками. Лесничий услышал всё: скрип снега под лапкой пробегающей лесной мыши, шелест инея, осыпающегося с еловой ветки за полкилометра отсюда, мерное дыхание спящего под снегом муравейника, журчание подземных родников. Настоящую симфонию живого леса. И на этом фоне, с той стороны, куда они с Глимом направлялись, на низкой, зловещей ноте нарастал гул. Глухой, давящий, будто тяжёлый камень катился по дну глубокого оврага. Гул Гиблого урочища.
Матвей убрал ладони, и звуки стихли. Амулет-ключ лежал безмолвно, только стрелка по-прежнему слегка поблёскивала.
— Получилось, — прошептал Глим.
— Получилось. — Лесничий кивнул, осторожно беря артефакт. Он был тёплым.
— Я тоже всё слышал, что и ты, — сказал гоблин, глядя в заиндевевшее окно. — Мы не посмотреть идём. И не послушать тишину. Мы идём узнать, что же в ней воет.
Матвей спрятал ключ во внутренний карман тулупа. Там, сделанная из серых ниток и обрывка его собственной бороды, теперь лежала его новая сила — умение слышать неслышимое, даже глухой, больной гул, чуждый его миру.
— А скажи. Лишним точно не будет.
Матвей вздохнул, выбрал из бороды один длинный седой волос. Потянул, дёрнул — больно. Разорвал его пополам. Снова взял нитку, сплёл новую основу, а обрывки своего волоса вплёл крест-накрест. Работа шла тише, вдумчивее. Когда он закончил, на столе лежал круглый плетёный амулет из серой нити, в центре которого серебрилась стрелка из светлого волоса.
Лесничий накрыл его ладонями, и в голове само собой сложилось: «Акоэ паредрон. Эйс акоэн». Он не произнёс это вслух, только подумал. Мягкое тепло побежало из центра ладоней, медальон под ними дрогнул. Матвей прижал его к столу плотнее, и мир обрушился звуками. Лесничий услышал всё: скрип снега под лапкой пробегающей лесной мыши, шелест инея, осыпающегося с еловой ветки за полкилометра отсюда, мерное дыхание спящего под снегом муравейника, журчание подземных родников. Настоящую симфонию живого леса. И на этом фоне, с той стороны, куда они с Глимом направлялись, на низкой, зловещей ноте нарастал гул. Глухой, давящий, будто тяжёлый камень катился по дну глубокого оврага. Гул Гиблого урочища.
Матвей убрал ладони, и звуки стихли. Амулет-ключ лежал безмолвно, только стрелка по-прежнему слегка поблёскивала.
— Получилось, — прошептал Глим.
— Получилось. — Лесничий кивнул, осторожно беря артефакт. Он был тёплым.
— Я тоже всё слышал, что и ты, — сказал гоблин, глядя в заиндевевшее окно. — Мы не посмотреть идём. И не послушать тишину. Мы идём узнать, что же в ней воет.
Матвей спрятал ключ во внутренний карман тулупа. Там, сделанная из серых ниток и обрывка его собственной бороды, теперь лежала его новая сила — умение слышать неслышимое, даже глухой, больной гул, чуждый его миру.
