Голова кружилась, точно после выпитой залпом бутылки вина. На практике не проверено, но в теории именно так должно колбасить забулдыгу: у меня еще никогда настолько не ехала голова… И пол — под ногами, спутанными поводком. Один шаг Агаты и я лягу Олегу на грудь, но он присел подле меня, боднул слюнявую собачью морду бараньим лбом и перекинул поводок в свободную руку, а потом будто специально поднялся вверх, чуть ли не чертя траекторию своего хаотического движения носом вдоль всего моего раздружившегося со мной тела.
— А причем тут мой брат? — выдал не мой уже голос, а лучше бы мне оставаться сейчас действительно немой.
— Будь у меня сестра, — Олег прикрыл ладонью мое пылающее ухо, — я не хотел бы, чтобы она крутила недельные романы со всякими идиотами, вроде меня.
— И почему это ты идиот? — вылетел из меня новый идиотский вопрос.
— Я имел в виду другое слово… — ухмыльнулся Олег. — Но свою дневную норму мата я перевыполнил, забыла? А я помню про рассольник и не хочу лишиться ещё и его. Пойдем? А то Агата свяжет нас вместе и все — пиши пропало. Или не боишься?
— Чего?
Это не два барана столкнулись лбами, это два осла… Ну, глупая ослица тут точно имеется, и к бабке ходить не надо. К бабке точно не надо, а вот к тетке Лоле пора бы уже наконец свалить…
— Что не захочешь уезжать к маме…
Я рванулась назад, не нащупав ни спиной, ни ногами поводка, зато быстро почувствовала крепкие руки.
— Знаешь что, Олег?
Пока мозги еще на месте, нужно запустить их на всю катушку и палить из всех орудий. Может, когда все ружья выстрелят и моноспектакль господина Лефлера закончится бурными овациями или побегом единственного зрителя домой. Ну, в буфет… Хотя артист должен быть голодным. Но это профессиональный, одаренный, а не серая посредственность. Не понимаю, зачем мужики носят серые костюмы. Ведь у него и пиджак серый должен быть, не только брюки…
— Ни брат, ни мать не имеют никакого отношения к моей личной жизни. Как, впрочем, и ты, извини. А к матери я так и так не хочу возвращаться, но придется. Это было ещё одно «за», чтобы сидеть с собакой: дать матери от меня отдохнуть, чтобы каждое утро мне не выносили мозг за то, что я занимаю свою законную жилплощадь. Я ее реально раздражаю своим присутствием в доме и первое в повестке моей жизни — свалить от неё. Надеюсь, откровенности достаточно, чтобы ты начал разговаривать со мной нормальным языком. Если, конечно, ты вообще умеешь разговаривать с женщинами.
— Не умею, — ответил Олег тут же, когда я, кажется, ещё даже не замолчала. — Я тебе в первый же вечер это сказал. Я стесняюсь сказать правду, но при желании из моих слов можно составить логическую цепочку: ты мне нравишься — это первое звено. Второе — я свободен от каких либо отношений, но даже не рассматриваю с тобой вариант на неделю, потому что на это имеются другого типа женщины. Третье звено и самое главное: если ты можешь не возвращаться к матери, то дай мне шанс за тобой поухаживать, идёт?
Я выдохнула. Так надолго я ещё не задерживала дыхание. Голова кружилась уже будто от второй бутылки, выпитой натощак. Уже даже подташнивает от его откровенности и собственной лживости. Сказать сейчас правду — разозлить его ещё больше, чем это сделает сейчас мой отказ.
— Почему я?
— Что почему ты? Почему ты мне нравишься? — Олег рассмеялся и нервно намотал поводок на запястье, заставив Агату взвизгнуть. — Да хрен же его знает, как это происходит с людьми, — Олег нагнулся, чтобы погладить беднягу за ушами. — Знали бы, не было б этого «нас выбирают, мы выбираем»… Ну, мне вести себя по-соседски или по-мужски? Выбери сама: я приму любой ответ.
Увы, я могу дать только один ответ: по-соседски. Я не посмею претендовать на место сестры Макса, а Олег и близко не подошёл бы к клуше, согласившейся гулять с чужой собакой — не того поля ягодка, не того… Я закусила губу, испугавшись, что та выставит напоказ мою внутреннюю дрожь. Предложи он сейчас просто с ним переспать, я бы согласилась. Не знаю, зачем — просто для галочки, потому что… Потому что!
— Ты мне тоже нравишься, Олег, — выдавила я из себя голос, который пытался сбежать в пятки. — Но я не хочу сейчас никаких отношений. Пойми меня правильно.
И отвела глаза, потому что слишком близко стоял от меня этот господин Лефлер: с такого расстояния не нужна лупа, чтобы понять, что я лгу.
— Ну и из-за какого дурака я страдаю?
Зачем лупа, когда между нами нет больше даже одного шага? Олег стиснул мне плечи так же сильно, как недавно сжимал щеки: только б не пожелал оторвать от пола, а то снимет кожу и я останусь стоять перед ним скелетом, который даже из шкафа стыдно вытаскивать.
— Извини, это личное, — соврала я, чувствуя, как губы вышли из-под моей власти.
— Мила, не надо…
Теперь он сжал мою шею, уже локтем: я ткнулась ему в грудь и лишь чудом не прикусила галстук. Ну что же такое… Ведь плакать не о чем: одна мечта давно похоронена, а о новой я даже мечтать не начала. Но глупые слезы не выбирают ни времени, ни места — всегда приходят некстати. Или на этот раз я просто не распознала их план вовремя. Олег отстранил меня на расстояние вытянутых рук и сказал, что больше не скажет ни слова. Если бы так и было…
— Если не хочешь видеть меня за столом, так и скажи.
Глагол «сказать», как же я тебя ненавижу, когда нельзя сказать правду.
— Сегодня я тебя накормлю, — отчеканила я. — Но я думаю, на этом нам стоит прекратить общение.
Он не убирал с меня ни рук, ни глаз, а с меня готовился сойти уже восьмой пот.
— Об этом мы поговорим завтра…
О, как! Нет, ничем не прошибешь его, ничем!
Я протянула руку за поводком, но Агату не получила.
— Пошли…
— А цветы? — в мой голос вернулось если не воодушевление жить, то хотя бы та часть души, которая отвечает за саму жизнь. — Ваза есть только у тебя.
— Что ж, — Рука Олега дрогнула: в последний момент он передумал утирать мне слезы. — Будем считать, что ты купила ее для себя. Можешь забрать в дом брата.
Шея с хрустом откинулась назад, и я зажмурилась от света, лившегося с высокого потолка холла.
— Я купила ее для тебя. И хочу оставить цветы здесь. Мы ведь вернёмся разгрести твои, — я акцентировала принадлежность барахла, — завалы?
Он улыбнулся, но я видела, как его пальцы сжались в кулак.
— Бассейн есть на поверке дня? То есть вечера?
Я покачала головой:
— У меня нет купальника.
Долго удерживать пальцы в кулаке у него не получилось. Но до моего лица они не добрались, запутавшись в волосах.
— Ну, лет сто, сто пятьдесят назад тоже не было купальников. И дамы как-то справлялись…
Я поймала его пальцы: горячие, не в пример моим ледяным. Он не отдёрнул руки, и я спокойно отвела ее от своего лица.
— Я поищу достойное твоего бассейна платье…
По его губам снова скользнула улыбка — мимолетная, потому что секунду спустя он решил отдать ее мне, но я увернулась от поцелуя и отвернулась. Его рука безвольно упала вдоль моей спины, заставив вздрогнуть.
Зачем только я назвалась сестрой Макса? Зачем взяла ключ? Зачем купила эту дурацкую вазу? Шипы кололи ладони даже через целлофановую упаковку. Было больно. Очень. До слез. Чего ждать, непонятно…
Все же утоление голода у мужиков на первом месте. До конца ужина у меня не было к Олегу ни одной претензии: о таком соседе только мечтать можно!
— Мила, ты потрясающе готовишь… Даже, кажется, лучше моей бабушки.
— Бабушка обидится… — не сдержала я улыбки.
— Она об этом не узнает. Это будет наш с тобой маленький секрет, — и Олег подмигнул мне абсолютно нахально.
Впрочем, поза его особой скромностью и не отличалась: он откинулся на спинку стула и водил босой ногой по паркету. Носок остался в зубах Агаты, и сколько я ни пыталась вытянуть его из собачьих зубов, ничего не выходило — кроме ниток. Воровка упиралась лапами и рычала — вернее, урчала очень и очень довольно. Впрочем, сам виноват — нечего было заигрывать с овчаркой. Когда мои тапочки никак не отреагировали на постукивание его пальцев, Олег перешел на другую сучку — скажи спасибо, что лишился только носка, а мог бы и пальцев. Хотя жалко, конечно, что Агата оказалась не кровожадной, потому что товарищ в единый миг лишился всякого такта в добрососедских отношениях. Заигрывает со мной — нагло и цинично. Думает, что я поверила в его честные намерения в отношении сестры соседа. Ага, сейчас… Просто понял, что без обещания продолжения банкета я к нему в постель не лягу — надо лапшички по ушам развесить. Неспроста же итальянскую пасту притащил первым делом: ну, чтобы я потом не говорила, что меня не предупредили…
Реально, Олег, ну на кой так все усложнять… Может, спросить, в лоб, если этим лбом он ко мне когда-нибудь повернется — оставил мне профиль, а сам следит за последними минутами жизни своего носка. Они у мужиков разве не неделька? Белые… Их стирать разве надо? Сразу в мусорку и порядок. Белые носки… Товарищу пора обзавестись и персональным стилистом, не только мажордомом. Хотя, может, это тренд такой — белые носки с серыми брюками…
Белые носки! А тапочек не взял. Теперь на одной ножке домой поскачет, что ли, или все же сунет босую ногу в ботинок? Вопрос только, когда он собирается утолить мое любопытство? Суп съеден, пора и меру знать.
— Я уберу со стола или ты еще что-нибудь хочешь?
Он вскинул голову: глаза горят. Ох, лучше бы я не спрашивала…
— Чтобы ты нашла платье для купания, захватила чай и пижаму. А так больше ничего…
— А пижаму-то зачем? — склонила я голову к подрагивающему плечу.
— А потому что после сауны я тебя на улицу не выпущу, — подался вперед Олег, но я не отпрянула: между нами оставался стол.
— Слушай, Олег, — какое счастье, что я ещё не взяла в руки тарелку, а то бы надела ему тарелку вместо горшка на голову; сейчас же просто вжала руки в стол. — Ты все-таки решил меня соблазнить, так я понимаю?
— Нет, — он покрутил головой, не возвращая на лицо серьезного выражения. Улыбка так и осталась до ушей. — Сначала я тебя выкупаю, потом выпарю, потом зажарю и только тогда съем…
Его рука выскочила из-под стола и накрыла мои пальцы — какая горячая, жуть, сейчас разгладит все мои костяшки до толщины салфетки, торчащей из-под пустой тарелки, к которой прилипло пару крошечных кусочков огурчика. У меня аж в ушах зашумело, точно я нахваталась этих самых огурчиков, прыгнув в омут с головой, но я ведь еще не там, нет? Меня еще соблазнять и соблазнять. И это круто… Меня еще никто и никогда не соблазнял: все было тускло и мелочно, и простыни чаще всего были в клеточку… Или это сейчас у меня перед глазами вся картинка разложилась на пиксели…
— Не боишься подавиться? — выдала я в ответ на сказочно-непристойное предложение.
— В тебе косточек нет…
Рука скользнула вверх, и вот я уже оказалась у него на коленях — за краткий миг, за долю секунды до полного затмения, которое накатило на меня горячей волной. Не надо было наливать ему такого горячего супа — он остался на губах и прямо-таки пузырится, подходя к порогу закипания. Такие же жаропышущие пальцы пересчитали мне ребра и замерли на подступах к груди, но застежка на спине, пусть и из последних сил, но держалась, хотя крючочки уже просверлили дырки между моих сведённых лопаток. А впереди, чуть выше втянутого живота, большие пальцы Олега сейчас выроют траншею, и я сломаюсь пополам — или просто сломаюсь, ведь он явно считает, что я нарочно ломаюсь перед ним, чтобы он не посчитал меня слишком уж доступной.
А не плевать ли, когда поцелуи обжигают и раскаленной сковородой бьют по кумполу, чтобы забить голову поглубже в шею, а то так можно и совсем ее потерять…
— Олег, не надо…
Я прижалась к его груди в конец смятой рубашке, чтобы не дать возможности его пальцам поднырнуть под резинку, с трудом удерживающую чашечки на месте. Они тряслись, как щиты последних защитников крепости под названием «благоразумие». Чье? Мое, что ли…
— Я ничего не делаю, Мила… — Ага, только сильнее сминаешь мне грудь, ловя в ладони дрожащие лопатки. — Всего лишь пытаюсь понять, я тебе противен или просто твой страх пустить меня в свою жизнь на весах здравого смысла перевешивает твое желание не брать с собой пижаму?
Можно попроще и покороче?
— Я вообще никуда с тобой не пойду… — и это будет самым правильным.
Почувствовав поясницей стол, я поняла, что отодвигаться дальше просто некуда, но на коленях у Олега с каждой секундой оставалось все меньше и меньше места для нас двоих: меня и его желания потери пижамы, которая пока преспокойно дожидалась хорошую девочку под подушкой в спальне, окна которой выходят на злосчастный особняк.
— Я отнесу тебя на руках…
— В одном ботинке? — не смогла не рассмеяться я.
— Да хоть босиком! В бассейн в ботинках не прыгают… По-трезвому. Мила…
Прохладный нос прошелся по подбородку к моей щеке и замер, желая просверлить в ней кокетливую ямочку, но я совершенно не кокетничала с ним. Мне просто не хотелось вставать с его коленей, но и причинять ему лишнюю боль я не имею морального права — это совсем не по добрососедски…
— Олег, не надо… Я не могу вот так прямо…
— Я и говорю тебе, не уезжай… — его губы остановились на мочке, и барабанные перепонки дрогнули от силы его горячего дыхания. — Ну, зачем расстраивать мамочку твоим возвращением? И ты будешь под присмотром брата, если она за тебя станет волноваться…
— Я купила слишком плотные шторы на окна…
— Но мы их еще не повесили…
Губы скользнули обратно на шею, собирая кожу гармошкой — я ежилась от щекотки и хохотала почти в голос, пока губы не вернулись туда, откуда и начали свое путешествие по моей самой бестолковой верхней половине тела — к моих успевшим подостыть губам…
— Олег, мы не договаривались… — я попыталась вырвать губы, но, увы, безуспешно.
Этому моему желанию сопротивлялись даже собственные руки: я держала ими галстук, перекинутый через плечо, точно щегольский шарф. Десерта получилось куда больше основного блюда — если я не брошу сейчас ложку в раковину, то сожру всю банку варенья… Клубничного или брусничного с горчинкой, я еще не решила, но одеколон был достаточно терпким или к нему успел примешаться аромат нашего общего еле сдерживаемого желания.
— У тебя дома бардак… — я едва ворочала языком, который стараниями Олега вытянулся в змеиный.
— В душе сейчас еще больший, но ты не желаешь там прибраться, а это ведь куда важнее, тебе не кажется?
Мне кажется, что ты уже едва дышишь — впрочем, я недалеко от тебя ушла. Грудь стянуло бюстгальтером, точно железным кольцом: вдох только через боль, а выдох лишь в горячие губы мужчины, которого еще утром я поносила на чем свет стоит. И если свет стоит на трех китах, то сейчас они куда-то уплыли, обдав нас обоих из своих фонтанов, иначе с чего бы нам быть такими мокрыми? Нас либо выжимай, либо прижимай друг к другу еще сильнее, еще крепче, чтобы уже точно было не оторваться, чтобы сказать — Остановись!!!
Пустая моя голова трогала то одно, то другое плечо, точно шею заменили пружинкой, которую поцелуи Олега подпиливали у самого корня, у самых ключиц, чтобы выбросить голову с еще оставшимися в ней сомнениями в пропасть… и пропасть.
— А причем тут мой брат? — выдал не мой уже голос, а лучше бы мне оставаться сейчас действительно немой.
— Будь у меня сестра, — Олег прикрыл ладонью мое пылающее ухо, — я не хотел бы, чтобы она крутила недельные романы со всякими идиотами, вроде меня.
— И почему это ты идиот? — вылетел из меня новый идиотский вопрос.
— Я имел в виду другое слово… — ухмыльнулся Олег. — Но свою дневную норму мата я перевыполнил, забыла? А я помню про рассольник и не хочу лишиться ещё и его. Пойдем? А то Агата свяжет нас вместе и все — пиши пропало. Или не боишься?
— Чего?
Это не два барана столкнулись лбами, это два осла… Ну, глупая ослица тут точно имеется, и к бабке ходить не надо. К бабке точно не надо, а вот к тетке Лоле пора бы уже наконец свалить…
— Что не захочешь уезжать к маме…
Я рванулась назад, не нащупав ни спиной, ни ногами поводка, зато быстро почувствовала крепкие руки.
— Знаешь что, Олег?
Пока мозги еще на месте, нужно запустить их на всю катушку и палить из всех орудий. Может, когда все ружья выстрелят и моноспектакль господина Лефлера закончится бурными овациями или побегом единственного зрителя домой. Ну, в буфет… Хотя артист должен быть голодным. Но это профессиональный, одаренный, а не серая посредственность. Не понимаю, зачем мужики носят серые костюмы. Ведь у него и пиджак серый должен быть, не только брюки…
— Ни брат, ни мать не имеют никакого отношения к моей личной жизни. Как, впрочем, и ты, извини. А к матери я так и так не хочу возвращаться, но придется. Это было ещё одно «за», чтобы сидеть с собакой: дать матери от меня отдохнуть, чтобы каждое утро мне не выносили мозг за то, что я занимаю свою законную жилплощадь. Я ее реально раздражаю своим присутствием в доме и первое в повестке моей жизни — свалить от неё. Надеюсь, откровенности достаточно, чтобы ты начал разговаривать со мной нормальным языком. Если, конечно, ты вообще умеешь разговаривать с женщинами.
— Не умею, — ответил Олег тут же, когда я, кажется, ещё даже не замолчала. — Я тебе в первый же вечер это сказал. Я стесняюсь сказать правду, но при желании из моих слов можно составить логическую цепочку: ты мне нравишься — это первое звено. Второе — я свободен от каких либо отношений, но даже не рассматриваю с тобой вариант на неделю, потому что на это имеются другого типа женщины. Третье звено и самое главное: если ты можешь не возвращаться к матери, то дай мне шанс за тобой поухаживать, идёт?
Я выдохнула. Так надолго я ещё не задерживала дыхание. Голова кружилась уже будто от второй бутылки, выпитой натощак. Уже даже подташнивает от его откровенности и собственной лживости. Сказать сейчас правду — разозлить его ещё больше, чем это сделает сейчас мой отказ.
— Почему я?
— Что почему ты? Почему ты мне нравишься? — Олег рассмеялся и нервно намотал поводок на запястье, заставив Агату взвизгнуть. — Да хрен же его знает, как это происходит с людьми, — Олег нагнулся, чтобы погладить беднягу за ушами. — Знали бы, не было б этого «нас выбирают, мы выбираем»… Ну, мне вести себя по-соседски или по-мужски? Выбери сама: я приму любой ответ.
Увы, я могу дать только один ответ: по-соседски. Я не посмею претендовать на место сестры Макса, а Олег и близко не подошёл бы к клуше, согласившейся гулять с чужой собакой — не того поля ягодка, не того… Я закусила губу, испугавшись, что та выставит напоказ мою внутреннюю дрожь. Предложи он сейчас просто с ним переспать, я бы согласилась. Не знаю, зачем — просто для галочки, потому что… Потому что!
— Ты мне тоже нравишься, Олег, — выдавила я из себя голос, который пытался сбежать в пятки. — Но я не хочу сейчас никаких отношений. Пойми меня правильно.
И отвела глаза, потому что слишком близко стоял от меня этот господин Лефлер: с такого расстояния не нужна лупа, чтобы понять, что я лгу.
— Ну и из-за какого дурака я страдаю?
Зачем лупа, когда между нами нет больше даже одного шага? Олег стиснул мне плечи так же сильно, как недавно сжимал щеки: только б не пожелал оторвать от пола, а то снимет кожу и я останусь стоять перед ним скелетом, который даже из шкафа стыдно вытаскивать.
— Извини, это личное, — соврала я, чувствуя, как губы вышли из-под моей власти.
— Мила, не надо…
Теперь он сжал мою шею, уже локтем: я ткнулась ему в грудь и лишь чудом не прикусила галстук. Ну что же такое… Ведь плакать не о чем: одна мечта давно похоронена, а о новой я даже мечтать не начала. Но глупые слезы не выбирают ни времени, ни места — всегда приходят некстати. Или на этот раз я просто не распознала их план вовремя. Олег отстранил меня на расстояние вытянутых рук и сказал, что больше не скажет ни слова. Если бы так и было…
— Если не хочешь видеть меня за столом, так и скажи.
Глагол «сказать», как же я тебя ненавижу, когда нельзя сказать правду.
— Сегодня я тебя накормлю, — отчеканила я. — Но я думаю, на этом нам стоит прекратить общение.
Он не убирал с меня ни рук, ни глаз, а с меня готовился сойти уже восьмой пот.
— Об этом мы поговорим завтра…
О, как! Нет, ничем не прошибешь его, ничем!
Я протянула руку за поводком, но Агату не получила.
— Пошли…
— А цветы? — в мой голос вернулось если не воодушевление жить, то хотя бы та часть души, которая отвечает за саму жизнь. — Ваза есть только у тебя.
— Что ж, — Рука Олега дрогнула: в последний момент он передумал утирать мне слезы. — Будем считать, что ты купила ее для себя. Можешь забрать в дом брата.
Шея с хрустом откинулась назад, и я зажмурилась от света, лившегося с высокого потолка холла.
— Я купила ее для тебя. И хочу оставить цветы здесь. Мы ведь вернёмся разгрести твои, — я акцентировала принадлежность барахла, — завалы?
Он улыбнулся, но я видела, как его пальцы сжались в кулак.
— Бассейн есть на поверке дня? То есть вечера?
Я покачала головой:
— У меня нет купальника.
Долго удерживать пальцы в кулаке у него не получилось. Но до моего лица они не добрались, запутавшись в волосах.
— Ну, лет сто, сто пятьдесят назад тоже не было купальников. И дамы как-то справлялись…
Я поймала его пальцы: горячие, не в пример моим ледяным. Он не отдёрнул руки, и я спокойно отвела ее от своего лица.
— Я поищу достойное твоего бассейна платье…
По его губам снова скользнула улыбка — мимолетная, потому что секунду спустя он решил отдать ее мне, но я увернулась от поцелуя и отвернулась. Его рука безвольно упала вдоль моей спины, заставив вздрогнуть.
Зачем только я назвалась сестрой Макса? Зачем взяла ключ? Зачем купила эту дурацкую вазу? Шипы кололи ладони даже через целлофановую упаковку. Было больно. Очень. До слез. Чего ждать, непонятно…
Глава 32 "Сказочно-непристойное предложение"
Все же утоление голода у мужиков на первом месте. До конца ужина у меня не было к Олегу ни одной претензии: о таком соседе только мечтать можно!
— Мила, ты потрясающе готовишь… Даже, кажется, лучше моей бабушки.
— Бабушка обидится… — не сдержала я улыбки.
— Она об этом не узнает. Это будет наш с тобой маленький секрет, — и Олег подмигнул мне абсолютно нахально.
Впрочем, поза его особой скромностью и не отличалась: он откинулся на спинку стула и водил босой ногой по паркету. Носок остался в зубах Агаты, и сколько я ни пыталась вытянуть его из собачьих зубов, ничего не выходило — кроме ниток. Воровка упиралась лапами и рычала — вернее, урчала очень и очень довольно. Впрочем, сам виноват — нечего было заигрывать с овчаркой. Когда мои тапочки никак не отреагировали на постукивание его пальцев, Олег перешел на другую сучку — скажи спасибо, что лишился только носка, а мог бы и пальцев. Хотя жалко, конечно, что Агата оказалась не кровожадной, потому что товарищ в единый миг лишился всякого такта в добрососедских отношениях. Заигрывает со мной — нагло и цинично. Думает, что я поверила в его честные намерения в отношении сестры соседа. Ага, сейчас… Просто понял, что без обещания продолжения банкета я к нему в постель не лягу — надо лапшички по ушам развесить. Неспроста же итальянскую пасту притащил первым делом: ну, чтобы я потом не говорила, что меня не предупредили…
Реально, Олег, ну на кой так все усложнять… Может, спросить, в лоб, если этим лбом он ко мне когда-нибудь повернется — оставил мне профиль, а сам следит за последними минутами жизни своего носка. Они у мужиков разве не неделька? Белые… Их стирать разве надо? Сразу в мусорку и порядок. Белые носки… Товарищу пора обзавестись и персональным стилистом, не только мажордомом. Хотя, может, это тренд такой — белые носки с серыми брюками…
Белые носки! А тапочек не взял. Теперь на одной ножке домой поскачет, что ли, или все же сунет босую ногу в ботинок? Вопрос только, когда он собирается утолить мое любопытство? Суп съеден, пора и меру знать.
— Я уберу со стола или ты еще что-нибудь хочешь?
Он вскинул голову: глаза горят. Ох, лучше бы я не спрашивала…
— Чтобы ты нашла платье для купания, захватила чай и пижаму. А так больше ничего…
— А пижаму-то зачем? — склонила я голову к подрагивающему плечу.
— А потому что после сауны я тебя на улицу не выпущу, — подался вперед Олег, но я не отпрянула: между нами оставался стол.
— Слушай, Олег, — какое счастье, что я ещё не взяла в руки тарелку, а то бы надела ему тарелку вместо горшка на голову; сейчас же просто вжала руки в стол. — Ты все-таки решил меня соблазнить, так я понимаю?
— Нет, — он покрутил головой, не возвращая на лицо серьезного выражения. Улыбка так и осталась до ушей. — Сначала я тебя выкупаю, потом выпарю, потом зажарю и только тогда съем…
Его рука выскочила из-под стола и накрыла мои пальцы — какая горячая, жуть, сейчас разгладит все мои костяшки до толщины салфетки, торчащей из-под пустой тарелки, к которой прилипло пару крошечных кусочков огурчика. У меня аж в ушах зашумело, точно я нахваталась этих самых огурчиков, прыгнув в омут с головой, но я ведь еще не там, нет? Меня еще соблазнять и соблазнять. И это круто… Меня еще никто и никогда не соблазнял: все было тускло и мелочно, и простыни чаще всего были в клеточку… Или это сейчас у меня перед глазами вся картинка разложилась на пиксели…
— Не боишься подавиться? — выдала я в ответ на сказочно-непристойное предложение.
— В тебе косточек нет…
Рука скользнула вверх, и вот я уже оказалась у него на коленях — за краткий миг, за долю секунды до полного затмения, которое накатило на меня горячей волной. Не надо было наливать ему такого горячего супа — он остался на губах и прямо-таки пузырится, подходя к порогу закипания. Такие же жаропышущие пальцы пересчитали мне ребра и замерли на подступах к груди, но застежка на спине, пусть и из последних сил, но держалась, хотя крючочки уже просверлили дырки между моих сведённых лопаток. А впереди, чуть выше втянутого живота, большие пальцы Олега сейчас выроют траншею, и я сломаюсь пополам — или просто сломаюсь, ведь он явно считает, что я нарочно ломаюсь перед ним, чтобы он не посчитал меня слишком уж доступной.
А не плевать ли, когда поцелуи обжигают и раскаленной сковородой бьют по кумполу, чтобы забить голову поглубже в шею, а то так можно и совсем ее потерять…
— Олег, не надо…
Я прижалась к его груди в конец смятой рубашке, чтобы не дать возможности его пальцам поднырнуть под резинку, с трудом удерживающую чашечки на месте. Они тряслись, как щиты последних защитников крепости под названием «благоразумие». Чье? Мое, что ли…
— Я ничего не делаю, Мила… — Ага, только сильнее сминаешь мне грудь, ловя в ладони дрожащие лопатки. — Всего лишь пытаюсь понять, я тебе противен или просто твой страх пустить меня в свою жизнь на весах здравого смысла перевешивает твое желание не брать с собой пижаму?
Можно попроще и покороче?
— Я вообще никуда с тобой не пойду… — и это будет самым правильным.
Почувствовав поясницей стол, я поняла, что отодвигаться дальше просто некуда, но на коленях у Олега с каждой секундой оставалось все меньше и меньше места для нас двоих: меня и его желания потери пижамы, которая пока преспокойно дожидалась хорошую девочку под подушкой в спальне, окна которой выходят на злосчастный особняк.
— Я отнесу тебя на руках…
— В одном ботинке? — не смогла не рассмеяться я.
— Да хоть босиком! В бассейн в ботинках не прыгают… По-трезвому. Мила…
Прохладный нос прошелся по подбородку к моей щеке и замер, желая просверлить в ней кокетливую ямочку, но я совершенно не кокетничала с ним. Мне просто не хотелось вставать с его коленей, но и причинять ему лишнюю боль я не имею морального права — это совсем не по добрососедски…
— Олег, не надо… Я не могу вот так прямо…
— Я и говорю тебе, не уезжай… — его губы остановились на мочке, и барабанные перепонки дрогнули от силы его горячего дыхания. — Ну, зачем расстраивать мамочку твоим возвращением? И ты будешь под присмотром брата, если она за тебя станет волноваться…
— Я купила слишком плотные шторы на окна…
— Но мы их еще не повесили…
Губы скользнули обратно на шею, собирая кожу гармошкой — я ежилась от щекотки и хохотала почти в голос, пока губы не вернулись туда, откуда и начали свое путешествие по моей самой бестолковой верхней половине тела — к моих успевшим подостыть губам…
— Олег, мы не договаривались… — я попыталась вырвать губы, но, увы, безуспешно.
Этому моему желанию сопротивлялись даже собственные руки: я держала ими галстук, перекинутый через плечо, точно щегольский шарф. Десерта получилось куда больше основного блюда — если я не брошу сейчас ложку в раковину, то сожру всю банку варенья… Клубничного или брусничного с горчинкой, я еще не решила, но одеколон был достаточно терпким или к нему успел примешаться аромат нашего общего еле сдерживаемого желания.
— У тебя дома бардак… — я едва ворочала языком, который стараниями Олега вытянулся в змеиный.
— В душе сейчас еще больший, но ты не желаешь там прибраться, а это ведь куда важнее, тебе не кажется?
Мне кажется, что ты уже едва дышишь — впрочем, я недалеко от тебя ушла. Грудь стянуло бюстгальтером, точно железным кольцом: вдох только через боль, а выдох лишь в горячие губы мужчины, которого еще утром я поносила на чем свет стоит. И если свет стоит на трех китах, то сейчас они куда-то уплыли, обдав нас обоих из своих фонтанов, иначе с чего бы нам быть такими мокрыми? Нас либо выжимай, либо прижимай друг к другу еще сильнее, еще крепче, чтобы уже точно было не оторваться, чтобы сказать — Остановись!!!
Пустая моя голова трогала то одно, то другое плечо, точно шею заменили пружинкой, которую поцелуи Олега подпиливали у самого корня, у самых ключиц, чтобы выбросить голову с еще оставшимися в ней сомнениями в пропасть… и пропасть.
