- С-стража! Эй-эй, с-стража, сюда!
И Реми понял, что Фрай боится его. Боится, пожалуй, также сильно, как и ненавидит. Его, стоящего перед ним на коленях, в оковах, и все равно боится. Он опустил взгляд только, когда позади раздались торопливые шаги и Раггис, недовольный тем, что его потревожили, ворчливо произнес:
- Ну, что за вопли. Фрай, ты переполошил всех жаб в этом болоте. Что еще случилось?
- Эта белая падаль осмелилась дерзко смотреть на меня! Он угрожал мне, свободному ворону! Этот раб! Он грозился мне темным огнем! – возбужденно закричал Фрай. Он потрясал в воздухе руками, брызгая в негодовании слюной, но не приближался к Реми, продолжавшему безучастно стоять на коленях и размышлять про себя: надолго ли удалось отвадить Фрая и чем придется заплатить за возможность обходиться какое-то время без его утомительных визитов.
- Ладно, ладно, не шуми, он будет наказан, - сказал ворон, зевая. И выцарапывая на табличке Реми очередную метку, пробурчал. - Вечно с этим грязным, ленивым скотом покоя нет.
Потом пнул Реми в спину коленом, и проорал: А ну, хватит прохлаждаться, поднимайся. Живо за работу.
Вставая, Реми скосил глаза и посмотрел, что за метку поставил Раггис, потом тяжело вздохнул про себя: ему предстояло получить еще десять ударов плетью и провести ночь, прикованным к стене с плотным мешком на голове. Ну что ж, уныло подумал Реми, могло быть и хуже…
…Прошло несколько месяцев, население ямы за это время сильно поредело, кого-то доконал непосильный труд, кого-то жестокие наказания, еще десяток скрогов умерли от истощения и болезней, подхваченных в сырой, промозглой яме, по которой беспрепятственно хлестали холодные, осенние дожди. Так бывало и раньше, никто из рабов не жил здесь долго, самые выносливые могли продержаться от силы лет пять, если не часто подвергались наказаниям, а также имели крепость духа, помогавшую переносить страдания и не сойти с ума, что нередко случалось среди рабов. Но в этот раз они решили, что это Реми, будучи вороном, навлек на них мор и усугубил их несчастья. Его нечеловеческие стойкость и терпение, вызывали у скрогов изумление и зависть, а еще суеверный страх и новые приступы ненависти. «Конечно, - говорили они, - он же из другого теста. Он из этого черного племени, проклятый ворон. Наверняка, ему помогает какая-то дьявольская, воронья сила, иначе он давно бы сдох.» Они громко проклинали и ругали его, не упуская повода ударить из-под тишка. Реми ничего не отвечал на это, он всем сердцем жалел несчастных, замученных рабов. У него была надежда выбраться отсюда, у этих людей не было даже надежды. Они могли обрести свободу от тяжких, опостылевших оков, только покинув свое бренное тело.
Как-то ночью, Реми проснулся от чьих-то мучительных, полузадушенных стонов. Он открыл глаза и своим обостренным зрением разглядел висящего на цепи скрога, которого недавно бросили к ним в яму. Это был еще молодой парень, здоровый, но сильно напуганный и потому неуклюжий. Он чем-то провинился днем и ему назначили наказание, которое здесь называлось «счастливый сон висельника», когда раба на продолжительное время подвешивали за цепь на ошейнике к решетке, так что он касался пола только кончиками пальцев. И был вынужден стоять так в мучительном напряжении, не имея возможности помочь себе даже руками, заключенными в оковы. Сам Реми не один час провел в таком положении. Он приподнял голову и всмотрелся, парень явно простоял так уже долго и силы его были на исходе. Ноги у него дрожали и подгибались, несколько раз он оступался и повисал всей тяжестью на цепи, начиная хрипеть и задыхаться. По лицу его катились слезы отчаянья, снова и снова он пытался устоять на трясущихся от напряжения ногах, и что-то шептал в перерывах между стонами. Проснулся кто-то из скрогов и начал ворчать, что своими воплями он мешает им спать, а чуть свет их снова погонят на работы. Но парень ничего не слышал, он был готов лишиться чувств, чем, возможно, подписал бы себе смертный приговор.
Реми приподнялся и осторожно, стараясь не греметь цепями и не привлекать к себе внимания, стал пробираться между крепко спящими скрогами к парню. Приблизившись, он опустился на четвереньки, тронул его за ноги и подставил свою спину, чтобы тот мог опереться на нее. И когда тот встал ему на спину, тихо охнул от навалившейся тяжести.
- Спасибо, - едва слышно прохрипел парень, переводя дух. – Кто ты? Я тебя не вижу, проклятый ошейник мешает. Как тебя зовут, друг?
- Это неважно, - тихо ответил Реми. – Как отдохнешь, продолжай иногда стонать, чтобы страж тебя слышал. Иначе он решит, что ты освободился и укоротит цепь.
- Хорошо, - прошептал парень. – Ты ведь не бросишь меня.
- Нет, - ответил Реми, чувствуя, как хрустит позвоночник под бременем крупного тела, - не брошу.
Когда парень отбыл наказание, то увидев, кто ему помогал, в испуге отшатнулся. Смущенно отвел глаза, не сказав Реми ни слова, отполз в сторону и отвернулся от него. Реми не винил его за это, он понимал, что даже этот человек, разделяя общую ненависть, не мог не видеть в нем ворона, но на душе у него стало очень горько…
Зиму Реми вместе с другими рабами провел в руднике. В открытых ямах, ни один из них не встретил бы весну. Там, запертые в глубоких шахтах, они при тусклом, чадном свете масляных ламп, а чаще всего в кромешной тьме, по несколько недель прикованные к одному месту, с ногами, забитыми в колодки, почти на ощупь дробили кирками золотоносную породу, которую поднимали наружу.
Наверх он вышел в начале весны, по особому распоряжению скарга. И хотя была глухая, безлунная ночь, Реми едва не ослеп от света звезд, он показался ему нестерпимо ярким. От свежего, влажного воздуха, еще пахнувшего недавним снегом, внезапно закружилась голова, он несколько раз споткнулся и едва не упал. На глазах у него заблестели слезы, он уже не чаял ощутить на своем лице дуновение ветра. И хотя было оно еще по зимнему обжигающе-холодным, после мрачной духоты рудника и того, что ему довелось там пережить, оно показалось Реми нежным и ласковым, как прикосновение материнской ладони. Когда тащившие его на цепи вронги, свернул к крепости, Реми понял - время пришло, и душа его затрепетала от волнения
Эйфория присела на кровать, в волнении стиснув руки, и задумалась. После неудачного разговора с отцом за завтраком, она все никак не могла успокоиться.. А сердце в предчувствии того, что предстояло, зашлось одновременно от радости и от боли.
Лэптон-старший редко выходил из себя и даже втайне немало гордился своей железной выдержкой, снискавшей ему среди подчиненных репутацию человека холодного и жестокого, способного, не моргнув глазом окончательно и бесповоротно решить чью-то судьбу, невзирая на мольбы и слезы, при этом не меняя ровного, равнодушного тона голоса. Только с любимой дочерью он позволял себе такую слабость как ласковая улыбка и приветливый, добродушный тон, уступая ее капризам и прихотям. Но сейчас Эйфория уловила в его глазах ледяной, суровый блеск и была неприятно поражена резким тоном, обидными, несправедливыми словами и тем, как гневно исказилось и покраснело, обычно невозмутимое лицо отца. Забыть о Реми! Да разве такое возможно даже и представить, особенно после всего что было с ними в этом удивительном походе.
Эйфории нестерпимо захотелось сейчас же вновь увидеть его, обнять, заглянуть в лицо и услышать его голос, вдохнуть его запах, ощутить силу и надежность его объятий. Она уже вскочила, чтобы тут же отправиться в старый дом на Тенистой улице, но в дверь негромко, уверенно постучали и, когда Эйфи открыла, в комнату вошел, сохраняя гордую осанку, Джоэл Лептон.
- Эйфория, милая, я бы хотел с тобой поговорить, - начал он, осторожно примостившись в мягкое кресло, с нежно-зеленой шелковой оббивкой, стоявшее напротив ее кровати. Этот изящный предмет мебели, привыкший к более утонченным фигурам, недовольно затрещал под его тяжестью. - Ты поступила невежливо, не дослушав и не приняв во внимание мои доводы против этого знакомства. Но я тебя вполне понимаю. Ты еще очень молода, не знаешь жизни и потому легкомысленно относишься к таким серьезным вещам. Ты хочешь ввести к нам в дом этого молодого, гхм… человека. Но что ты знаешь о нем? Где ты с ним познакомилась? Вас кто-то представил друг другу? Расскажи мне, дорогая, чем так привлек тебя этот юноша, что он тебе наобещал?
Эйфория недоверчиво посмотрела на отца, пытаясь понять, что скрывается за этим любезным тоном и маской заботливого внимания. Ей очень хотелось облегчить себе душу, все рассказав, и тем самым убедив отца изменить отношение к Реми, но ее останавливал холодный блеск его глаз. Она медлила с ответом и поэтому Джоэл, вздохнув, заговорил снова.
- Мне неприятно и больно сознавать, Эйфория, что ты не хочешь открыть мне, твоему отцу, свое сердечко. Ты знаешь, как я люблю тебя, дорогая, и все, что я хочу – это видеть тебя счастливой, довольной и радостной. После смерти мамы ты отдалилась от меня, завела новых друзей, с которыми проводишь время, не ставя меня в известность. Я с терпением отношусь к этому, милая. Я понимаю, что сам виноват, что уделяю тебе не все свое внимание, но поверь, ты – самое дорогое, что у меня есть. И ради твоего счастья и благополучия я готов на многое.
- Отец, - воскликнула Эйфория, растроганная проникновенной речью Лэптона-старшего. Не часто она слышала от отца, постоянно занятого делами и сдержанного в проявлении чувств, такие откровенные слова. В ее сердце запылал яркий огонек надежды. – Я тоже очень тебя люблю и так рада, что ты решил меня все же выслушать и понять. Как только ты узнаешь Реми поближе, узнаешь какой он отважный, добрый и заботливый, ты полюбишь его также как и я. И если ты хочешь видеть меня счастливой, то не буду скрывать: все мои мечты о счастье связаны с только с ним. Он…
- Довольно, Эйфория, - внезапно прервал ее излияния Джоэл, с неудовольствием наблюдая, как загорелись восторгом глаза дочери, а щеки запылали румянцем восхищения. – Я вижу, что ты всерьез очарована этим… юношей. Мой долг отца заботиться о твоем благополучии и безопасности. Это тяжелая ноша, но я готов ее нести. И готов оберегать свою дочь даже от нее самой. Боюсь, что сейчас ты не можешь оценить своего блага, но со временем будешь мне только благодарна.
С этими словами он поднялся и быстро вышел. Эйфория успела заметить гневную складку у него между бровей и услышала, как он пробормотал со злостью: «Какой прохвост!» Она тоже вскочила и бросилась к двери, но было уже поздно. Несколько раз повернулся в замке ключ и шаги отца стали удаляться. Эйфи забарабанила в дверь кулачками и закричала:
- Сейчас же выпусти меня! Отец! Ты все равно не сможешь держать меня здесь вечно!
Лептон-старший, услышав эти крики, остановился на лестнице, ведущей со второго этажа дома, и мрачно пробормотал, стиснув в руке ключи от комнаты дочери: «Так долго и не понадобится, милая.» Потом угрюмая, гневная складка между бровями разгладилась, лицо его обрело прежнее невозмутимое выражение, он спустился на первый этаж, в просторный, отделанный светлыми деревянными панелями, холл, дал распоряжения прислуге и сестре, затем собрался и вышел из дома, лишь на секунду помедлив на крыльце от внезапного помутнения в глазах, словно перед его взором мелькнула чья-то черная тень…
… Первый час Эйфория в ярости металась по комнате, колотила в дверь руками и ногами, кричала, чтобы ее немедленно выпустили или она сотворит, что-то ужасное, подбегала к окну и высунувшись долго изучала расстояние до земли, прикидывая, хватит ли ей простыней, чтобы выбраться из собственной комнаты, где она внезапно стала самой настоящей узницей. Ах, если бы перед ее окном росло высокое, раскидистое дерево, с крепкими, толстыми ветвями, самые надежные из которых проходили бы как раз вровень с подоконником, чтобы она могла подобно юркой белке соскочить с него и бежать туда, куда так стремилось ее сердце и где были все ее помыслы. Но деревья, старые, умело обрезанные садовником, яблони и несколько черемух, росли с другой стороны дома и никак не могли быть ей полезны в данный момент. Окно же ее комнаты выходило на восточную сторону, где открывался прелестный вид на крыши соседних домов и кусочек улицы за ажурным кованым забором. Под самим окном была разбита большая клумба с чайными розами, аромат которых будил ее по утрам вместе с первыми солнечными лучами.
Эта нарядная комнатка, под самой крышей их большого дома, такая всегда уютная и любимая, сейчас показалась Эйфории тесной, душной ловушкой из которой она непременно должна выбраться, даже рискуя сломать себе шею. Отец не имел никакого права запирать ее так бесцеремонно, она совершеннолетняя и может делать все, что хочет, не спрашивая на то, его позволения. Конечно, как любящая дочь она должна почитать своего отца и все такое, но как, скажите на милость, это сделать, когда с тобой поступают так несправедливо, так вопиюще несправедливо. Так обмануть ее доверие. А ведь она была готова уже все рассказать ему о походе, и о живых камнях, и о том, что собирается пройти Посвящение. Она видела чудо рождения живых камней, держала их в своих ладонях, а Реми держал ее руки в своих ладонях, и от этого сердце Эйфи билось сильнее, чем от всех чудес Благословенного края. И живые камни не навредили ей, напротив, они подарили ей мгновения такого невероятного счастья, что Эйфория порой сомневалась, что это было на самом деле.
Все эти мысли крутились в голове девушки, пока она кромсала крошечными серебряными ножничками свою белоснежную батистовую простынь, жалея, что под рукой нет более прочного полотна, чтобы сплести веревочную лестницу достаточной длины. Эйфория провозилась с этой затеей довольно долго и наконец соорудила нечто, по ее представлениям похожее на средство призванное вызволить ее из заточения. Закончив, она подбежала к окну и сбросила смотанную в клубок лестницу вниз. Потом разочаровано вздохнула, простыни хватило только на половину пути к прекрасным, но очень колючим кустам. И выглядел результат ее стараний как-то до обидного жалко и совершенно ненадежно. Эйфория смотала обратно лестницу и осмотрелась в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы проложить себе путь к свободе. Она распахнула шкаф и стала увлеченно рыться на полках, выбирая что еще можно пустить в расход, как вдруг позади нее раздался встревоженный голос тети:
- Эйфория! Что ты делаешь, милая?
- Ах, тетя Ануш, - отмахнулась раздраженно Эйфи, - не мешай, пожалуйста. Мне нужно что-нибудь такое…
Тут она обернулась и увидев открытую дверь, не говоря больше ни слова, выбежала прочь. Тетушка только покачала головой глядя ей вслед…
… Завидев в конце длинной Тенистой улицы знакомую красную крышу, крытую старой черепицей, Эйфория ускорила шаг, предвкушая скорую встречу. Затем остановилась, пригладила руками волосы, жалея, что впопыхах не прихватила расческу, отряхнула пыль с длинной светлой юбки и постаралась успокоить дыхание, заставлявшее, в сердечном, радостном волнении, часто вздыматься ее высокую грудь. Калитка была распахнута настежь и висела на одной петле, печально поскрипывая под порывами свежего ветра, словно откинутая грубой, сильной рукой.
И Реми понял, что Фрай боится его. Боится, пожалуй, также сильно, как и ненавидит. Его, стоящего перед ним на коленях, в оковах, и все равно боится. Он опустил взгляд только, когда позади раздались торопливые шаги и Раггис, недовольный тем, что его потревожили, ворчливо произнес:
- Ну, что за вопли. Фрай, ты переполошил всех жаб в этом болоте. Что еще случилось?
- Эта белая падаль осмелилась дерзко смотреть на меня! Он угрожал мне, свободному ворону! Этот раб! Он грозился мне темным огнем! – возбужденно закричал Фрай. Он потрясал в воздухе руками, брызгая в негодовании слюной, но не приближался к Реми, продолжавшему безучастно стоять на коленях и размышлять про себя: надолго ли удалось отвадить Фрая и чем придется заплатить за возможность обходиться какое-то время без его утомительных визитов.
- Ладно, ладно, не шуми, он будет наказан, - сказал ворон, зевая. И выцарапывая на табличке Реми очередную метку, пробурчал. - Вечно с этим грязным, ленивым скотом покоя нет.
Потом пнул Реми в спину коленом, и проорал: А ну, хватит прохлаждаться, поднимайся. Живо за работу.
Вставая, Реми скосил глаза и посмотрел, что за метку поставил Раггис, потом тяжело вздохнул про себя: ему предстояло получить еще десять ударов плетью и провести ночь, прикованным к стене с плотным мешком на голове. Ну что ж, уныло подумал Реми, могло быть и хуже…
…Прошло несколько месяцев, население ямы за это время сильно поредело, кого-то доконал непосильный труд, кого-то жестокие наказания, еще десяток скрогов умерли от истощения и болезней, подхваченных в сырой, промозглой яме, по которой беспрепятственно хлестали холодные, осенние дожди. Так бывало и раньше, никто из рабов не жил здесь долго, самые выносливые могли продержаться от силы лет пять, если не часто подвергались наказаниям, а также имели крепость духа, помогавшую переносить страдания и не сойти с ума, что нередко случалось среди рабов. Но в этот раз они решили, что это Реми, будучи вороном, навлек на них мор и усугубил их несчастья. Его нечеловеческие стойкость и терпение, вызывали у скрогов изумление и зависть, а еще суеверный страх и новые приступы ненависти. «Конечно, - говорили они, - он же из другого теста. Он из этого черного племени, проклятый ворон. Наверняка, ему помогает какая-то дьявольская, воронья сила, иначе он давно бы сдох.» Они громко проклинали и ругали его, не упуская повода ударить из-под тишка. Реми ничего не отвечал на это, он всем сердцем жалел несчастных, замученных рабов. У него была надежда выбраться отсюда, у этих людей не было даже надежды. Они могли обрести свободу от тяжких, опостылевших оков, только покинув свое бренное тело.
Как-то ночью, Реми проснулся от чьих-то мучительных, полузадушенных стонов. Он открыл глаза и своим обостренным зрением разглядел висящего на цепи скрога, которого недавно бросили к ним в яму. Это был еще молодой парень, здоровый, но сильно напуганный и потому неуклюжий. Он чем-то провинился днем и ему назначили наказание, которое здесь называлось «счастливый сон висельника», когда раба на продолжительное время подвешивали за цепь на ошейнике к решетке, так что он касался пола только кончиками пальцев. И был вынужден стоять так в мучительном напряжении, не имея возможности помочь себе даже руками, заключенными в оковы. Сам Реми не один час провел в таком положении. Он приподнял голову и всмотрелся, парень явно простоял так уже долго и силы его были на исходе. Ноги у него дрожали и подгибались, несколько раз он оступался и повисал всей тяжестью на цепи, начиная хрипеть и задыхаться. По лицу его катились слезы отчаянья, снова и снова он пытался устоять на трясущихся от напряжения ногах, и что-то шептал в перерывах между стонами. Проснулся кто-то из скрогов и начал ворчать, что своими воплями он мешает им спать, а чуть свет их снова погонят на работы. Но парень ничего не слышал, он был готов лишиться чувств, чем, возможно, подписал бы себе смертный приговор.
Реми приподнялся и осторожно, стараясь не греметь цепями и не привлекать к себе внимания, стал пробираться между крепко спящими скрогами к парню. Приблизившись, он опустился на четвереньки, тронул его за ноги и подставил свою спину, чтобы тот мог опереться на нее. И когда тот встал ему на спину, тихо охнул от навалившейся тяжести.
- Спасибо, - едва слышно прохрипел парень, переводя дух. – Кто ты? Я тебя не вижу, проклятый ошейник мешает. Как тебя зовут, друг?
- Это неважно, - тихо ответил Реми. – Как отдохнешь, продолжай иногда стонать, чтобы страж тебя слышал. Иначе он решит, что ты освободился и укоротит цепь.
- Хорошо, - прошептал парень. – Ты ведь не бросишь меня.
- Нет, - ответил Реми, чувствуя, как хрустит позвоночник под бременем крупного тела, - не брошу.
Когда парень отбыл наказание, то увидев, кто ему помогал, в испуге отшатнулся. Смущенно отвел глаза, не сказав Реми ни слова, отполз в сторону и отвернулся от него. Реми не винил его за это, он понимал, что даже этот человек, разделяя общую ненависть, не мог не видеть в нем ворона, но на душе у него стало очень горько…
Зиму Реми вместе с другими рабами провел в руднике. В открытых ямах, ни один из них не встретил бы весну. Там, запертые в глубоких шахтах, они при тусклом, чадном свете масляных ламп, а чаще всего в кромешной тьме, по несколько недель прикованные к одному месту, с ногами, забитыми в колодки, почти на ощупь дробили кирками золотоносную породу, которую поднимали наружу.
Наверх он вышел в начале весны, по особому распоряжению скарга. И хотя была глухая, безлунная ночь, Реми едва не ослеп от света звезд, он показался ему нестерпимо ярким. От свежего, влажного воздуха, еще пахнувшего недавним снегом, внезапно закружилась голова, он несколько раз споткнулся и едва не упал. На глазах у него заблестели слезы, он уже не чаял ощутить на своем лице дуновение ветра. И хотя было оно еще по зимнему обжигающе-холодным, после мрачной духоты рудника и того, что ему довелось там пережить, оно показалось Реми нежным и ласковым, как прикосновение материнской ладони. Когда тащившие его на цепи вронги, свернул к крепости, Реми понял - время пришло, и душа его затрепетала от волнения
Прода от 25.05.2022, 19:19
Глава двадцать седьмая. РЕМИ ИСЧЕЗ
Эйфория присела на кровать, в волнении стиснув руки, и задумалась. После неудачного разговора с отцом за завтраком, она все никак не могла успокоиться.. А сердце в предчувствии того, что предстояло, зашлось одновременно от радости и от боли.
Лэптон-старший редко выходил из себя и даже втайне немало гордился своей железной выдержкой, снискавшей ему среди подчиненных репутацию человека холодного и жестокого, способного, не моргнув глазом окончательно и бесповоротно решить чью-то судьбу, невзирая на мольбы и слезы, при этом не меняя ровного, равнодушного тона голоса. Только с любимой дочерью он позволял себе такую слабость как ласковая улыбка и приветливый, добродушный тон, уступая ее капризам и прихотям. Но сейчас Эйфория уловила в его глазах ледяной, суровый блеск и была неприятно поражена резким тоном, обидными, несправедливыми словами и тем, как гневно исказилось и покраснело, обычно невозмутимое лицо отца. Забыть о Реми! Да разве такое возможно даже и представить, особенно после всего что было с ними в этом удивительном походе.
Эйфории нестерпимо захотелось сейчас же вновь увидеть его, обнять, заглянуть в лицо и услышать его голос, вдохнуть его запах, ощутить силу и надежность его объятий. Она уже вскочила, чтобы тут же отправиться в старый дом на Тенистой улице, но в дверь негромко, уверенно постучали и, когда Эйфи открыла, в комнату вошел, сохраняя гордую осанку, Джоэл Лептон.
- Эйфория, милая, я бы хотел с тобой поговорить, - начал он, осторожно примостившись в мягкое кресло, с нежно-зеленой шелковой оббивкой, стоявшее напротив ее кровати. Этот изящный предмет мебели, привыкший к более утонченным фигурам, недовольно затрещал под его тяжестью. - Ты поступила невежливо, не дослушав и не приняв во внимание мои доводы против этого знакомства. Но я тебя вполне понимаю. Ты еще очень молода, не знаешь жизни и потому легкомысленно относишься к таким серьезным вещам. Ты хочешь ввести к нам в дом этого молодого, гхм… человека. Но что ты знаешь о нем? Где ты с ним познакомилась? Вас кто-то представил друг другу? Расскажи мне, дорогая, чем так привлек тебя этот юноша, что он тебе наобещал?
Эйфория недоверчиво посмотрела на отца, пытаясь понять, что скрывается за этим любезным тоном и маской заботливого внимания. Ей очень хотелось облегчить себе душу, все рассказав, и тем самым убедив отца изменить отношение к Реми, но ее останавливал холодный блеск его глаз. Она медлила с ответом и поэтому Джоэл, вздохнув, заговорил снова.
- Мне неприятно и больно сознавать, Эйфория, что ты не хочешь открыть мне, твоему отцу, свое сердечко. Ты знаешь, как я люблю тебя, дорогая, и все, что я хочу – это видеть тебя счастливой, довольной и радостной. После смерти мамы ты отдалилась от меня, завела новых друзей, с которыми проводишь время, не ставя меня в известность. Я с терпением отношусь к этому, милая. Я понимаю, что сам виноват, что уделяю тебе не все свое внимание, но поверь, ты – самое дорогое, что у меня есть. И ради твоего счастья и благополучия я готов на многое.
- Отец, - воскликнула Эйфория, растроганная проникновенной речью Лэптона-старшего. Не часто она слышала от отца, постоянно занятого делами и сдержанного в проявлении чувств, такие откровенные слова. В ее сердце запылал яркий огонек надежды. – Я тоже очень тебя люблю и так рада, что ты решил меня все же выслушать и понять. Как только ты узнаешь Реми поближе, узнаешь какой он отважный, добрый и заботливый, ты полюбишь его также как и я. И если ты хочешь видеть меня счастливой, то не буду скрывать: все мои мечты о счастье связаны с только с ним. Он…
- Довольно, Эйфория, - внезапно прервал ее излияния Джоэл, с неудовольствием наблюдая, как загорелись восторгом глаза дочери, а щеки запылали румянцем восхищения. – Я вижу, что ты всерьез очарована этим… юношей. Мой долг отца заботиться о твоем благополучии и безопасности. Это тяжелая ноша, но я готов ее нести. И готов оберегать свою дочь даже от нее самой. Боюсь, что сейчас ты не можешь оценить своего блага, но со временем будешь мне только благодарна.
С этими словами он поднялся и быстро вышел. Эйфория успела заметить гневную складку у него между бровей и услышала, как он пробормотал со злостью: «Какой прохвост!» Она тоже вскочила и бросилась к двери, но было уже поздно. Несколько раз повернулся в замке ключ и шаги отца стали удаляться. Эйфи забарабанила в дверь кулачками и закричала:
- Сейчас же выпусти меня! Отец! Ты все равно не сможешь держать меня здесь вечно!
Лептон-старший, услышав эти крики, остановился на лестнице, ведущей со второго этажа дома, и мрачно пробормотал, стиснув в руке ключи от комнаты дочери: «Так долго и не понадобится, милая.» Потом угрюмая, гневная складка между бровями разгладилась, лицо его обрело прежнее невозмутимое выражение, он спустился на первый этаж, в просторный, отделанный светлыми деревянными панелями, холл, дал распоряжения прислуге и сестре, затем собрался и вышел из дома, лишь на секунду помедлив на крыльце от внезапного помутнения в глазах, словно перед его взором мелькнула чья-то черная тень…
… Первый час Эйфория в ярости металась по комнате, колотила в дверь руками и ногами, кричала, чтобы ее немедленно выпустили или она сотворит, что-то ужасное, подбегала к окну и высунувшись долго изучала расстояние до земли, прикидывая, хватит ли ей простыней, чтобы выбраться из собственной комнаты, где она внезапно стала самой настоящей узницей. Ах, если бы перед ее окном росло высокое, раскидистое дерево, с крепкими, толстыми ветвями, самые надежные из которых проходили бы как раз вровень с подоконником, чтобы она могла подобно юркой белке соскочить с него и бежать туда, куда так стремилось ее сердце и где были все ее помыслы. Но деревья, старые, умело обрезанные садовником, яблони и несколько черемух, росли с другой стороны дома и никак не могли быть ей полезны в данный момент. Окно же ее комнаты выходило на восточную сторону, где открывался прелестный вид на крыши соседних домов и кусочек улицы за ажурным кованым забором. Под самим окном была разбита большая клумба с чайными розами, аромат которых будил ее по утрам вместе с первыми солнечными лучами.
Эта нарядная комнатка, под самой крышей их большого дома, такая всегда уютная и любимая, сейчас показалась Эйфории тесной, душной ловушкой из которой она непременно должна выбраться, даже рискуя сломать себе шею. Отец не имел никакого права запирать ее так бесцеремонно, она совершеннолетняя и может делать все, что хочет, не спрашивая на то, его позволения. Конечно, как любящая дочь она должна почитать своего отца и все такое, но как, скажите на милость, это сделать, когда с тобой поступают так несправедливо, так вопиюще несправедливо. Так обмануть ее доверие. А ведь она была готова уже все рассказать ему о походе, и о живых камнях, и о том, что собирается пройти Посвящение. Она видела чудо рождения живых камней, держала их в своих ладонях, а Реми держал ее руки в своих ладонях, и от этого сердце Эйфи билось сильнее, чем от всех чудес Благословенного края. И живые камни не навредили ей, напротив, они подарили ей мгновения такого невероятного счастья, что Эйфория порой сомневалась, что это было на самом деле.
Все эти мысли крутились в голове девушки, пока она кромсала крошечными серебряными ножничками свою белоснежную батистовую простынь, жалея, что под рукой нет более прочного полотна, чтобы сплести веревочную лестницу достаточной длины. Эйфория провозилась с этой затеей довольно долго и наконец соорудила нечто, по ее представлениям похожее на средство призванное вызволить ее из заточения. Закончив, она подбежала к окну и сбросила смотанную в клубок лестницу вниз. Потом разочаровано вздохнула, простыни хватило только на половину пути к прекрасным, но очень колючим кустам. И выглядел результат ее стараний как-то до обидного жалко и совершенно ненадежно. Эйфория смотала обратно лестницу и осмотрелась в поисках чего-нибудь подходящего, чтобы проложить себе путь к свободе. Она распахнула шкаф и стала увлеченно рыться на полках, выбирая что еще можно пустить в расход, как вдруг позади нее раздался встревоженный голос тети:
- Эйфория! Что ты делаешь, милая?
- Ах, тетя Ануш, - отмахнулась раздраженно Эйфи, - не мешай, пожалуйста. Мне нужно что-нибудь такое…
Тут она обернулась и увидев открытую дверь, не говоря больше ни слова, выбежала прочь. Тетушка только покачала головой глядя ей вслед…
… Завидев в конце длинной Тенистой улицы знакомую красную крышу, крытую старой черепицей, Эйфория ускорила шаг, предвкушая скорую встречу. Затем остановилась, пригладила руками волосы, жалея, что впопыхах не прихватила расческу, отряхнула пыль с длинной светлой юбки и постаралась успокоить дыхание, заставлявшее, в сердечном, радостном волнении, часто вздыматься ее высокую грудь. Калитка была распахнута настежь и висела на одной петле, печально поскрипывая под порывами свежего ветра, словно откинутая грубой, сильной рукой.
