Осознав, что постепенно просыпаюсь, я повернулась на бок и попыталась забросить ногу на одеяло. Не найдя его край, прекратила попытки и потянулась.
Вчера до самой ночи планировала программу экскурсии по новой выставке в музее. Помню, голова очень сильно болела, но выставка… уже сегодня! Сколько сейчас времени?!
Я испуганно распахнула глаза и начала шарить руками вокруг подушки в поисках телефона. Найти его никак не удавалось, а яркий свет из окна слепил глаза. Значит, точно проспала.
Да где эта мерзкая железка? Когда не надо вечно звенит, а когда надо – не найти. Я же точно заряжала его вчера вечером, почему будильник не сработал?
Когда свет наконец перестал мешать и я увидела кровать, замерла и отдернула руки. Постельное точно было не моим: никогда в жизни не купила бы себе белое – слишком напоминает больничную палату.
Да и большая подушка с кружевами тоже не моя. Я на ортопедической уже лет пять спала: иногда это помогало просыпаться без боли в висках и шее. Но эта… я протянула руку и пощупала, чтобы подтвердить подозрения. Точно, перьевая. И ткань белья плотная, наощупь на натуральную похожа. Хлопок? Перкаль? Бязь? Да черт ее знает, но точно не привычная мне синтетика с бежевыми асимметричными ромбиками.
Я точно не дома. Может, все-таки в больнице? Недаром ведь простыни белые.
Собравшись с силами, подняла глаза и осмотрелась. Комната, будто сошедшая с иллюстрации в учебнике по истории России, поплыла перед глазами, и я рухнула обратно на подушку. Уже с нее продолжала осматривать помещение.
Сначала взгляд зацепился за камин – в юности я всегда мечтала, что в моем доме обязательно будет камин, но в городской квартире настоящий обустроить невозможно, а заменять пошлыми электрическими аналогами не хотелось. Потом – за потрепанные кресла с зеленой обивкой, царапинами и облезлым лаком на изящной резьбе дерева. Не менее потрепанный жизнью комод с зеркалом на нем и композицией из картин вокруг, которые из-за головокружения и тошноты я толком не разглядела.
Стены покрывали светло-зеленые обои в темную полоску. Хотя нет, не обои: рядом с кроватью висел оторванный клок, и на бумагу он не походил. С трудом приподнявшись на локте, я коснулась стены над кроватью. Точно: ткань.
Я что, уснула прямо в музее? У нас конечно есть экспозиция, которая так и называется – “барская опочивальня” – но она выглядит совершенно иначе. Хотя похоже, конечно. Но разумеется мне бы даже в пьяном бреду в голову не пришло взбираться на кровать, которая в сущности и была главным экспонатом, а заодно единственным действительно старым предметом в той части выставки.
Так где же я?
Оглядевшись еще раз, заметила под стулом у кровати веер. Почему-то захотелось взять его, будто он мог ответить на все мои вопросы. И хоть я понимала, что этот предмет ничем мне не поможет, все равно потянулась за ним.
Кровать оказалась неразумно высокой. Или я ростом не вышла? В любом случае, пришлось упереться рукой в ковер, чтобы подцепить рейку веера пальцами.
Именно в тот момент, когда я тянулась под стул, дверь скрипнула и отворилась. Я повернула голову. Сначала увидела длинный подол коричневой юбки. Побежала взглядом вверх, по затянутой в корсет талии, аккуратно сложенным у живота рукам в тонких перчатках, тощей морщинистой шее, прикрытой кружевным воротником платья, и наконец худому лицу старухи с орлиным носом, цепким взглядом прищуренных глаз и идеальной осанкой.
– Александра Константиновна, немедленно вернитесь в постель! – потребовала тощая и прямая как жердь женщина таким капитанским тоном, что захотелось вытянуться по струнке и крикнуть “Есть!”.
Но мне уже не пять лет, окрики от самоуверенных бабок меня не впечатляют. В сущности, я сама лет через десять уже стану как такая бабка, куда там этой карге меня перекричать?
Так что я взяла веер и неторопливо – даже если бы и хотела поспешить, головокружение не позволит – вернулась на подушки. Женщина… откуда-то я знала, что зовут ее Глафира Никитична – молча наблюдала за моими потугами, поджав губы.
Как только я снова оказалась на кровати, она протянула мне конверт с письмом. Я растерянно взяла, все еще совершенно не понимая, что происходит.
– От супруга вашего, – сухо пояснила она.
– Где я? – не самый умный вопрос, но надо же с чего-то начать прояснять свое положение.
– Как и прежде, в имении батюшки вашего, в вашей опочивальне, – так, будто вопрос показался ей совершенно нормальным, ответила… горничная? Нет, старовата. Гувернантка? Но зачем замужней даме гувернантка? Компаньонка? Да, скорее всего.
Так, стоп. Супруга?
Нет, ну это уже ни в какие рамки. Ладно еще антураж XIX века, к нему я за годы работы в музее привыкла. Внезапное головокружение тоже не новость – со здоровьем в последнее время появились проблемы. Но муж?!
В каком же беспамятстве я была, чтобы выскочить замуж и даже не запомнить, когда и за кого?
– А что вчера случилось? – держа бумагу так аккуратно, будто она могла прожечь мне пальцы, продолжила расспрашивать я.
– Не помните? – Глафира Никитична вздернула брови, но тут же снова приобрела такой вид, будто мои вопросы совершенно нормальны.
Я помотала головой. И тут же дернулась, когда перед глазами мелькнула волнистая прядь длинных светлых волос.
Я уже лет пятнадцать носила исключительно строгие короткие стрижки – с ними удобнее, да и косы плести в моем возрасте уже как-то несолидно.
Взяла прядь, накрутила на палец, рассматривая необычный цвет. Вроде бы пепельно-русые, как мои, но встречаются и светлые полосы. Как мелирование, только контраст мягче. Да и палец какой-то незнакомый: длинный, тоненький, ногти коротко подстрижены и ни намека на маникюр.
Непорядок! Я на выходных специально сделала себе роскошные ногти: мягкий квадрат, густой бордовый цвет, как раз подойдет к костюму, в котором я планировала вести экскурсии. Получается, три часа в кабинете мастерицы и деньги – на ветер.
Пока я металась, рассматривая то волосы, то совсем молоденькие руки, компаньонка вздохнула, села на край кровати и поправила одеяло. Оно сползло, потому что я уже не лежала, а почти сидела.
– Может и к лучшему, что не помните, – пробормотала она.
– Нет, не к лучшему. Расскажи, – потребовала я, заранее предчувствуя, что информация мне может не понравиться.
Глафира Никитична снова поджала губы. В такие моменты она становилась похожей на строгую гувернантку, и что-то внутри привычно замирало, будто в ожидании отповеди. Которой не последовало.
– Вчера вы письмо получили, без подписи. Прочти его и в огонь бросили. Потом схватились за нож, мебель испортили и ткань на стенах, а потом… – компаньонка говорила все это так привычно, будто я каждый день выкидывала похожие фокусы. – Потом к пруду побежали. Благо Аким, дворник наш, рыбачить вечером пошел. Увидел вас и на берег вытащил.
Как она изящно сказала, что я чуть не утонула. Или чуть не утопилась?
Я напряглась в попытках вспомнить, что произошло, но перед глазами стоял только план экскурсии и таблицы с подсчетами количества воды, дешевого чая в пакетиках, печенья и еще какой-то мелкой дребедени, которую мы предусмотрели для гостей.
– Вы отдохните, Александра Константиновна, а я пока на кухню схожу, велю вам завтрак подать, – компаньонка еще раз поправила одеяло, и этот заботливый жест совсем не вязался с ее общим строгим и требовательным видом, а потом оставила меня наедине с письмом, которое уже буквально жгло пальцы.
Я опустила взгляд на конверт. Подписанный, само собой: мужу, который пишет жене, нет смысла скрываться. Значит, то письмо, которое я читала вчера, не от супруга и не от других родственников: они бы тоже не стали сохранять инкогнито.
Черт, да о чем я думаю вообще? Все происходящее – какой-то бред, но почему оно кажется мне таким реальным и привычным? Как будто я уже несколько лет живу в этом поместье, каждый день вижу Глафиру Никитичну, изредка получаю вот такие письма и каждый раз при виде конверта с маркой из Греции сердце замирает, будто сейчас мне придется не послание от супруга читать, а есть живую жабу.
Отложив конверт, я решительно поднялась на ноги, но тут же начался очередной приступ головокружения. Я успела лишь заметить цветущий весенний сад за окном, прежде чем пришлось снова опуститься на кровать.
Я постепенно начала понимать, что произошло, хоть и отказывалась в это верить. Хотелось бы объяснить происходящее галлюцинацией, но я довольно часто прежде видела яркие, иногда даже осознанные сны, и ни один из них не мог похвастаться такой детализацией. Ни в одном я не могла почувствовать ни плотной ткани под рукой, ни гладких реек веера, ни увидеть мелких царапин на мебели, и уж точно не испытывала головокружения.
Это значит, что я попала. Как героини тех книг, которые я в последнее время читала.
Забавно было погружаться в мир, который описывали талантливые авторы с удивительной заботой об исторических деталях: одежде, еде, обстановке и быте дворянских квартир и домов. Перед сном воображать и себя хозяйкой такого вот поместья, да еще и при красавце-муже, которому не прочь и детей родить. Но одно дело – книжки, и совсем другое – все это.
Я снова покосилась на поцарапанную мебель, на клок тканевых обоев, на порванный веер, который отложила, чтобы взять письмо. По коже пробежали мурашки, я попыталась глубоко вдохнуть, и легкие начало жечь.
Кажется, компаньонка не лгала – я в самом деле утонула. Вернее, Александра Константиновна утонула. А я? Что случилось со мной? Давление все-таки доконало и я умерла прямо в кабинете музея?
Эта мысль должна была опечалить, но я почему-то рассмеялась. Всегда жалела, что в египетском зале нет ни одной мумии. Теперь есть, хоть и не в египетском зале. Я за последнее время покрылась морщинами не по годам, да и кожа пожелтела. Заверни в бинты, положи в саркофаг – никто и не заподозрит, что новодел.
Я посмотрела в сторону зеркала на комоде: все же любопытно узнать, как я теперь выгляжу. Но вставать еще раз не решилась: вдруг грохнусь посреди комнаты, разобью голову и помру второй раз, едва ожив?
Что ж, раз подняться не могу, значит буду делать то, что в моих силах: ждать еду и читать письмо.
Стоило вспомнить о нем, в груди что-то содрогнулось. Страх казался чужим, но ощущала я его во всех подробностях: он липким холодом жабьих лап сдавливал грудь.
Да что там, в этом письме, в конце концов?!
Ножа для писем под рукой не оказалось, пришлось поддевать бумагу пальцем, чтобы открыть конверт. Прежде, чем прочесть довольно лаконичное письмо, я на миг залюбовалась почерком: четкий, аккуратный и без излишеств, но изящества ему придавала разница в толщине линий: те, что шли вниз, были толще, те что вверх – тоньше, и их сочетание создавало эффект кружева или скорее паутины на листе. Чтобы так писать, рука должна быть очень точна.
“Дорогая моя во всех отношениях супруга, Александра Константиновна”, – прочла я первую строчку и подавилась воздухом.
Это он так намекает, что содержание его жены могло быть и подешевле?
Уже начиная понимать, почему при виде письма все в груди скрутилось в тугой узел, я продолжила читать.
“Два года разлуки с вами тянулись для сердца и ума моего мучительно, ибо сердце скорбело о душевном здоровье вашем, состояние которого, как сообщают мне, неуклонно ухудшается, ум же возвращался ко дню свадьбы нашей в непрестанных думах о том, нельзя ли было обоих нас избавить от этого страдания. Увы, по причине благородного порыва моего мы с вами по-прежнему связаны, и встретимся скорее, чем мне – и вам, я уверен – хотелось бы.
Я прибуду в имение покойного вашего батюшки к середине лета, быть может, недели через две после того, как вы прочтете мое последнее письмо из Антиквы. Не питаю иллюзий на счет скорости местной и нашей почты, а потому мне остается лишь уповать, что сколько бы ни было у вас времени до моего скорого возвращения, вам хватит ума и воли собраться с силами, чтобы встретить меня и моих гостей как полагается, и не посрамить честь нашей (знаю, вас ранит об том напоминание, но все же нашей) древней графской фамилии. Не будучи уверен, что вам по силам эта задача, вынужден напомнить вам, дорогая супруга, что в случае ухудшения здоровья вашего – мнимого или действительного – у меня не останется другого пути, кроме как предпринять тягостный для нас обоих последний шаг: препоручить вас заботам специалистов в закрытом благородном заведении.
Со всеми благими пожеланиями, буде они вам полезны, супруг ваш, Игорь Павлович”.
Прочтя письмо, я тут же вернулась к первой строчке и перечитала заново. Поначалу думала, что мне показалось, но на второй раз убедилась: если это письмо выжать в графин, то целую роту отравить можно. Еще и угрожал в конце: “если не образумишься, сдам в дурдом” – буквально гласило последнее предложение.
Сковородкой тебя по роже встретить надо – только этого ты и достоин!
Найти перо и бумагу, и написать этому до безумия любящему супругу все, что я о нем… Хотя нет. Он же сказал, что письмо придет незадолго до его приезда, поэтому ладно, так и быть: дождусь. Денно и нощно буду бдеть со сковородкой и ласковым словом, чтобы не пропустить явление этого змия народу.
Угораздило же попасть! Бывший муж ультиматум поставил: или ты моя жена и хозяйка в доме, или иди и занимайся “своими этими глупостями”, но без семьи. А “глупостями”, между прочим, были годы учебы, реставраторской практики, уважение коллег, перспективы и главное – не просто работа, а любимая работа. Ее я и выбрала. Потом жалела, конечно, но не настолько сильно, чтобы искать новые серьезные отношения.
И тут пожалуйста, еще один такой же кадр: либо веди себя тихо и сиди тише воды - ниже травы, либо сдам в психушку. Что же мне так с мужиками-то не везет?
Я подавила желание порвать письмо и сунула его под подушку. Когда сил не останется, буду перечитывать, напитываться первобытным гневом и еще сильнее вцепляться зубами в дело – неважно, какое.
Как раз к тому моменту, когда я убрала с глаз долой конверт и почувствовала, что голодна, дверь в комнату снова открылась. Сначала я увидела большой поднос, нагруженный множеством тарелок, а уже потом – низкорослую девчушку лет тринадцати, которая, пыхтя, тащила его.
Кое как доперев свою ношу до кровати, девучшка водрузила ее на стул, едва не уронив. Я дернулась ей помочь, но голова снова противно закружилась. Да что ж такое-то? Может я не только тонула, но меня перед этим еще и по затылку кто-то приложил?
– Пожалуйте, барыня, – девчонка поклонилась и прежде, чем я успела ее хорошенько разглядеть, выскочила за дверь.
Я оглядела поднос. Плашка с творогом, отдельно маленькая – с вареньем. Чашка с кофе – судя по запаху, довольно приличным – и несколько неровных кусочков сахара рядом со специальными щипчиками для него. Стопка блинов, политая медом, и – будто одним этим нельзя питаться сутки – тарелка с овсяной кашей.
Ладно бы все это на стол для гостей ставили, но не многовато ли для одной барыни?
Я отбросила одеяло и осмотрела собственное тело. По большей части его скрывала белая кружевная сорочка до щиколоток, но и сквозь нее прекрасно видно, что фигура у Сашеньки, то есть теперь уже, видимо, у меня, очень даже миниатюрная.
Вчера до самой ночи планировала программу экскурсии по новой выставке в музее. Помню, голова очень сильно болела, но выставка… уже сегодня! Сколько сейчас времени?!
Я испуганно распахнула глаза и начала шарить руками вокруг подушки в поисках телефона. Найти его никак не удавалось, а яркий свет из окна слепил глаза. Значит, точно проспала.
Да где эта мерзкая железка? Когда не надо вечно звенит, а когда надо – не найти. Я же точно заряжала его вчера вечером, почему будильник не сработал?
Когда свет наконец перестал мешать и я увидела кровать, замерла и отдернула руки. Постельное точно было не моим: никогда в жизни не купила бы себе белое – слишком напоминает больничную палату.
Да и большая подушка с кружевами тоже не моя. Я на ортопедической уже лет пять спала: иногда это помогало просыпаться без боли в висках и шее. Но эта… я протянула руку и пощупала, чтобы подтвердить подозрения. Точно, перьевая. И ткань белья плотная, наощупь на натуральную похожа. Хлопок? Перкаль? Бязь? Да черт ее знает, но точно не привычная мне синтетика с бежевыми асимметричными ромбиками.
Я точно не дома. Может, все-таки в больнице? Недаром ведь простыни белые.
Собравшись с силами, подняла глаза и осмотрелась. Комната, будто сошедшая с иллюстрации в учебнике по истории России, поплыла перед глазами, и я рухнула обратно на подушку. Уже с нее продолжала осматривать помещение.
Сначала взгляд зацепился за камин – в юности я всегда мечтала, что в моем доме обязательно будет камин, но в городской квартире настоящий обустроить невозможно, а заменять пошлыми электрическими аналогами не хотелось. Потом – за потрепанные кресла с зеленой обивкой, царапинами и облезлым лаком на изящной резьбе дерева. Не менее потрепанный жизнью комод с зеркалом на нем и композицией из картин вокруг, которые из-за головокружения и тошноты я толком не разглядела.
Стены покрывали светло-зеленые обои в темную полоску. Хотя нет, не обои: рядом с кроватью висел оторванный клок, и на бумагу он не походил. С трудом приподнявшись на локте, я коснулась стены над кроватью. Точно: ткань.
Я что, уснула прямо в музее? У нас конечно есть экспозиция, которая так и называется – “барская опочивальня” – но она выглядит совершенно иначе. Хотя похоже, конечно. Но разумеется мне бы даже в пьяном бреду в голову не пришло взбираться на кровать, которая в сущности и была главным экспонатом, а заодно единственным действительно старым предметом в той части выставки.
Так где же я?
Оглядевшись еще раз, заметила под стулом у кровати веер. Почему-то захотелось взять его, будто он мог ответить на все мои вопросы. И хоть я понимала, что этот предмет ничем мне не поможет, все равно потянулась за ним.
Кровать оказалась неразумно высокой. Или я ростом не вышла? В любом случае, пришлось упереться рукой в ковер, чтобы подцепить рейку веера пальцами.
Именно в тот момент, когда я тянулась под стул, дверь скрипнула и отворилась. Я повернула голову. Сначала увидела длинный подол коричневой юбки. Побежала взглядом вверх, по затянутой в корсет талии, аккуратно сложенным у живота рукам в тонких перчатках, тощей морщинистой шее, прикрытой кружевным воротником платья, и наконец худому лицу старухи с орлиным носом, цепким взглядом прищуренных глаз и идеальной осанкой.
– Александра Константиновна, немедленно вернитесь в постель! – потребовала тощая и прямая как жердь женщина таким капитанским тоном, что захотелось вытянуться по струнке и крикнуть “Есть!”.
Но мне уже не пять лет, окрики от самоуверенных бабок меня не впечатляют. В сущности, я сама лет через десять уже стану как такая бабка, куда там этой карге меня перекричать?
Так что я взяла веер и неторопливо – даже если бы и хотела поспешить, головокружение не позволит – вернулась на подушки. Женщина… откуда-то я знала, что зовут ее Глафира Никитична – молча наблюдала за моими потугами, поджав губы.
Как только я снова оказалась на кровати, она протянула мне конверт с письмом. Я растерянно взяла, все еще совершенно не понимая, что происходит.
– От супруга вашего, – сухо пояснила она.
– Где я? – не самый умный вопрос, но надо же с чего-то начать прояснять свое положение.
– Как и прежде, в имении батюшки вашего, в вашей опочивальне, – так, будто вопрос показался ей совершенно нормальным, ответила… горничная? Нет, старовата. Гувернантка? Но зачем замужней даме гувернантка? Компаньонка? Да, скорее всего.
Так, стоп. Супруга?
Нет, ну это уже ни в какие рамки. Ладно еще антураж XIX века, к нему я за годы работы в музее привыкла. Внезапное головокружение тоже не новость – со здоровьем в последнее время появились проблемы. Но муж?!
В каком же беспамятстве я была, чтобы выскочить замуж и даже не запомнить, когда и за кого?
– А что вчера случилось? – держа бумагу так аккуратно, будто она могла прожечь мне пальцы, продолжила расспрашивать я.
– Не помните? – Глафира Никитична вздернула брови, но тут же снова приобрела такой вид, будто мои вопросы совершенно нормальны.
Я помотала головой. И тут же дернулась, когда перед глазами мелькнула волнистая прядь длинных светлых волос.
Я уже лет пятнадцать носила исключительно строгие короткие стрижки – с ними удобнее, да и косы плести в моем возрасте уже как-то несолидно.
Взяла прядь, накрутила на палец, рассматривая необычный цвет. Вроде бы пепельно-русые, как мои, но встречаются и светлые полосы. Как мелирование, только контраст мягче. Да и палец какой-то незнакомый: длинный, тоненький, ногти коротко подстрижены и ни намека на маникюр.
Непорядок! Я на выходных специально сделала себе роскошные ногти: мягкий квадрат, густой бордовый цвет, как раз подойдет к костюму, в котором я планировала вести экскурсии. Получается, три часа в кабинете мастерицы и деньги – на ветер.
Пока я металась, рассматривая то волосы, то совсем молоденькие руки, компаньонка вздохнула, села на край кровати и поправила одеяло. Оно сползло, потому что я уже не лежала, а почти сидела.
– Может и к лучшему, что не помните, – пробормотала она.
– Нет, не к лучшему. Расскажи, – потребовала я, заранее предчувствуя, что информация мне может не понравиться.
Глафира Никитична снова поджала губы. В такие моменты она становилась похожей на строгую гувернантку, и что-то внутри привычно замирало, будто в ожидании отповеди. Которой не последовало.
– Вчера вы письмо получили, без подписи. Прочти его и в огонь бросили. Потом схватились за нож, мебель испортили и ткань на стенах, а потом… – компаньонка говорила все это так привычно, будто я каждый день выкидывала похожие фокусы. – Потом к пруду побежали. Благо Аким, дворник наш, рыбачить вечером пошел. Увидел вас и на берег вытащил.
Как она изящно сказала, что я чуть не утонула. Или чуть не утопилась?
Я напряглась в попытках вспомнить, что произошло, но перед глазами стоял только план экскурсии и таблицы с подсчетами количества воды, дешевого чая в пакетиках, печенья и еще какой-то мелкой дребедени, которую мы предусмотрели для гостей.
– Вы отдохните, Александра Константиновна, а я пока на кухню схожу, велю вам завтрак подать, – компаньонка еще раз поправила одеяло, и этот заботливый жест совсем не вязался с ее общим строгим и требовательным видом, а потом оставила меня наедине с письмом, которое уже буквально жгло пальцы.
Я опустила взгляд на конверт. Подписанный, само собой: мужу, который пишет жене, нет смысла скрываться. Значит, то письмо, которое я читала вчера, не от супруга и не от других родственников: они бы тоже не стали сохранять инкогнито.
Черт, да о чем я думаю вообще? Все происходящее – какой-то бред, но почему оно кажется мне таким реальным и привычным? Как будто я уже несколько лет живу в этом поместье, каждый день вижу Глафиру Никитичну, изредка получаю вот такие письма и каждый раз при виде конверта с маркой из Греции сердце замирает, будто сейчас мне придется не послание от супруга читать, а есть живую жабу.
Отложив конверт, я решительно поднялась на ноги, но тут же начался очередной приступ головокружения. Я успела лишь заметить цветущий весенний сад за окном, прежде чем пришлось снова опуститься на кровать.
Я постепенно начала понимать, что произошло, хоть и отказывалась в это верить. Хотелось бы объяснить происходящее галлюцинацией, но я довольно часто прежде видела яркие, иногда даже осознанные сны, и ни один из них не мог похвастаться такой детализацией. Ни в одном я не могла почувствовать ни плотной ткани под рукой, ни гладких реек веера, ни увидеть мелких царапин на мебели, и уж точно не испытывала головокружения.
Это значит, что я попала. Как героини тех книг, которые я в последнее время читала.
Забавно было погружаться в мир, который описывали талантливые авторы с удивительной заботой об исторических деталях: одежде, еде, обстановке и быте дворянских квартир и домов. Перед сном воображать и себя хозяйкой такого вот поместья, да еще и при красавце-муже, которому не прочь и детей родить. Но одно дело – книжки, и совсем другое – все это.
Я снова покосилась на поцарапанную мебель, на клок тканевых обоев, на порванный веер, который отложила, чтобы взять письмо. По коже пробежали мурашки, я попыталась глубоко вдохнуть, и легкие начало жечь.
Кажется, компаньонка не лгала – я в самом деле утонула. Вернее, Александра Константиновна утонула. А я? Что случилось со мной? Давление все-таки доконало и я умерла прямо в кабинете музея?
Эта мысль должна была опечалить, но я почему-то рассмеялась. Всегда жалела, что в египетском зале нет ни одной мумии. Теперь есть, хоть и не в египетском зале. Я за последнее время покрылась морщинами не по годам, да и кожа пожелтела. Заверни в бинты, положи в саркофаг – никто и не заподозрит, что новодел.
Я посмотрела в сторону зеркала на комоде: все же любопытно узнать, как я теперь выгляжу. Но вставать еще раз не решилась: вдруг грохнусь посреди комнаты, разобью голову и помру второй раз, едва ожив?
Что ж, раз подняться не могу, значит буду делать то, что в моих силах: ждать еду и читать письмо.
Стоило вспомнить о нем, в груди что-то содрогнулось. Страх казался чужим, но ощущала я его во всех подробностях: он липким холодом жабьих лап сдавливал грудь.
Да что там, в этом письме, в конце концов?!
Глава 2
Ножа для писем под рукой не оказалось, пришлось поддевать бумагу пальцем, чтобы открыть конверт. Прежде, чем прочесть довольно лаконичное письмо, я на миг залюбовалась почерком: четкий, аккуратный и без излишеств, но изящества ему придавала разница в толщине линий: те, что шли вниз, были толще, те что вверх – тоньше, и их сочетание создавало эффект кружева или скорее паутины на листе. Чтобы так писать, рука должна быть очень точна.
“Дорогая моя во всех отношениях супруга, Александра Константиновна”, – прочла я первую строчку и подавилась воздухом.
Это он так намекает, что содержание его жены могло быть и подешевле?
Уже начиная понимать, почему при виде письма все в груди скрутилось в тугой узел, я продолжила читать.
“Два года разлуки с вами тянулись для сердца и ума моего мучительно, ибо сердце скорбело о душевном здоровье вашем, состояние которого, как сообщают мне, неуклонно ухудшается, ум же возвращался ко дню свадьбы нашей в непрестанных думах о том, нельзя ли было обоих нас избавить от этого страдания. Увы, по причине благородного порыва моего мы с вами по-прежнему связаны, и встретимся скорее, чем мне – и вам, я уверен – хотелось бы.
Я прибуду в имение покойного вашего батюшки к середине лета, быть может, недели через две после того, как вы прочтете мое последнее письмо из Антиквы. Не питаю иллюзий на счет скорости местной и нашей почты, а потому мне остается лишь уповать, что сколько бы ни было у вас времени до моего скорого возвращения, вам хватит ума и воли собраться с силами, чтобы встретить меня и моих гостей как полагается, и не посрамить честь нашей (знаю, вас ранит об том напоминание, но все же нашей) древней графской фамилии. Не будучи уверен, что вам по силам эта задача, вынужден напомнить вам, дорогая супруга, что в случае ухудшения здоровья вашего – мнимого или действительного – у меня не останется другого пути, кроме как предпринять тягостный для нас обоих последний шаг: препоручить вас заботам специалистов в закрытом благородном заведении.
Со всеми благими пожеланиями, буде они вам полезны, супруг ваш, Игорь Павлович”.
Прочтя письмо, я тут же вернулась к первой строчке и перечитала заново. Поначалу думала, что мне показалось, но на второй раз убедилась: если это письмо выжать в графин, то целую роту отравить можно. Еще и угрожал в конце: “если не образумишься, сдам в дурдом” – буквально гласило последнее предложение.
Сковородкой тебя по роже встретить надо – только этого ты и достоин!
Найти перо и бумагу, и написать этому до безумия любящему супругу все, что я о нем… Хотя нет. Он же сказал, что письмо придет незадолго до его приезда, поэтому ладно, так и быть: дождусь. Денно и нощно буду бдеть со сковородкой и ласковым словом, чтобы не пропустить явление этого змия народу.
Угораздило же попасть! Бывший муж ультиматум поставил: или ты моя жена и хозяйка в доме, или иди и занимайся “своими этими глупостями”, но без семьи. А “глупостями”, между прочим, были годы учебы, реставраторской практики, уважение коллег, перспективы и главное – не просто работа, а любимая работа. Ее я и выбрала. Потом жалела, конечно, но не настолько сильно, чтобы искать новые серьезные отношения.
И тут пожалуйста, еще один такой же кадр: либо веди себя тихо и сиди тише воды - ниже травы, либо сдам в психушку. Что же мне так с мужиками-то не везет?
Я подавила желание порвать письмо и сунула его под подушку. Когда сил не останется, буду перечитывать, напитываться первобытным гневом и еще сильнее вцепляться зубами в дело – неважно, какое.
Как раз к тому моменту, когда я убрала с глаз долой конверт и почувствовала, что голодна, дверь в комнату снова открылась. Сначала я увидела большой поднос, нагруженный множеством тарелок, а уже потом – низкорослую девчушку лет тринадцати, которая, пыхтя, тащила его.
Кое как доперев свою ношу до кровати, девучшка водрузила ее на стул, едва не уронив. Я дернулась ей помочь, но голова снова противно закружилась. Да что ж такое-то? Может я не только тонула, но меня перед этим еще и по затылку кто-то приложил?
– Пожалуйте, барыня, – девчонка поклонилась и прежде, чем я успела ее хорошенько разглядеть, выскочила за дверь.
Я оглядела поднос. Плашка с творогом, отдельно маленькая – с вареньем. Чашка с кофе – судя по запаху, довольно приличным – и несколько неровных кусочков сахара рядом со специальными щипчиками для него. Стопка блинов, политая медом, и – будто одним этим нельзя питаться сутки – тарелка с овсяной кашей.
Ладно бы все это на стол для гостей ставили, но не многовато ли для одной барыни?
Я отбросила одеяло и осмотрела собственное тело. По большей части его скрывала белая кружевная сорочка до щиколоток, но и сквозь нее прекрасно видно, что фигура у Сашеньки, то есть теперь уже, видимо, у меня, очень даже миниатюрная.
