Пророк молча кивнул. Комиссар взял его за руку, помог ему встать с кровати и повел вниз по лестнице.
Огромный зал был набит битком. На скамьях, располагавшихся полукругом вокруг сцены, как в греческом амфитеатре, сидело множество мергитов, очень похожих на огромных черных крабов. Каждая их клешня была размером с половину их туловища. На их плоских, как вертолетные площадки, головах сидели их жены с маленькими клешнями и гораздо менее толстыми панцирными пластинами темно-красного цвета. А по всей этой семейной конструкции суетливо топали туда-сюда длинными, тонкими, паукообразными ножками совсем маленькие, почти прозрачные детеныши. На многочисленных балконах сидели щлхи. Мест не хватало, и многие из них предпочитали свисать с настенных светильников, держась руками за их крепления.
Комиссар взлетел с Пророком в руках на единственный пустующий балкончик под самым потолком:
— Кракотн — великий воин. Он знаменит тем, что каким-то образом пережил прошлую Иммунную Атаку, будучи при этом в первом ряду Героев. Такое бывает крайне редко, и объяснения данному феномену нет. Мергиты верят, что пережить Атаку может лишь тот Герой, чье сердце совершенно свободно от корыстных помыслов. Его душа настолько чиста и прозрачна, что иммуники попросту не видят его и проплывают мимо.
На сцену, хромая, вышел мергит, панцирь которого был весь изуродован коричневыми кислотными ожогами. Один его глаз был мутно-белесым и явно ничего не видел, зато второй ярко сверкал из-под хрящевой надглазничной заслонки. Все разом замолчали, и в зале воцарилась полная тишина.
— Вот мы и дожили до последнего бульня, — медленно пророкотал Кракотн. — Бульня, в который будут сражаться все — и воины, и жены воинов, и дети воинов, и даже жрецы.
Балконы слегка зашуршали.
— Поэтому перед вами всеми, — он медленно провел клешней в направлении балконов и светильников, — стоит нелегкая задача: стать воинами за один хвил. Скажите мне, жрецы, чем отличается воин от солдата?
Балконы стихли.
— Я так и думал, что вы не ответите, — рокотнул он. — Ответ прост: у солдата есть карман, а у воина — нет.
Мергиты на скамьях подняли клешни и хором рявкнули:
— Р-р-ра!
Главный Герой, немного помолчав, продолжил:
— Солдат воюет за то, чтобы что-то положить в карман. Солдат надеется выжить в бою. Солдату есть, что терять.
— Р-р-ра!
— Воину нечего терять. Воин сражается за то, что не принесет ему никакой личной выгоды. Воин не получит ни денег, ни славы. Никто не вспомнит наших имен, когда мы погибнем. Никто не заплатит нам. Мы просто делаем то, что должны. Мы исполняем священный долг перед Богом, перед Родиной, перед самой Вселенной.
— Р-р-ра-а-а! — взревели мергиты и оглушительно щелкнули клешнями.
Кракотн подождал, пока зал стихнет, и зарокотал дальше:
— Пока у вас есть карман на груди, он будет тянуть ваше сердце к земле. Вы будете вечно стремиться что-то в него положить. Вы будете всю жизнь придатком к своему карману. Карман не даст вам спокойно жить. Карман не даст вам спокойно умереть. Карман — враг любого спокойствия.
— Р-р-ра!
— Но у нас же нет карманов! — раздался голос с одного из балконов.
Балконы и светильники одобрительно зашумели.
Мергиты недовольно заурчали.
— Кто сказал, что у вас нет карманов? — зарычал Кракотн. — Карман есть у каждой тваари! Вы не туда смотрите, свиточники! Смотрите себе в душу! Кто умеет смотреть себе в душу, тот увидит свой карман так же ясно и отчетливо, как и наши дети!
— Р-р-ра-а-а! — снова взревели воины и защелкали клешнями.
— А вы не ррракайте тут! — рявкнул он уже в сторону скамей. — У вас самих еще карманы не заросли!
Повисло недоуменное молчание.
— Карман, про который я говорю, находится у вас в голове, — пророкотал Кракотн. — Я знаю, что вы уже взрослые. Я знаю, что вы готовы умереть. Но этого недостаточно. Я ставлю вопрос по-другому: умерли ли вы уже? — он сделал ударение на последнем слове.
Молчание углубилось.
— Не понимаете? — на его потрескавшихся, обожженных устах появилась странная полуулыбка. — Это потому, что у вас не зарос духовный карман. Вы все еще что-то удерживаете, что-то прячете у себя в голове. И это «что-то» удерживает вас в живых, не дает вам полностью умереть.
— И что это? — вопросительно пророкотал кто-то из глубины рядов скамей.
— Это — вы сами, — многозначительно поднял клешню Главный Герой. — Это — ваше представление о том, кто вы есть. Ваша память. Ваши взгляды. Ваши привычки. Ваше прошлое. Ваши мысли. Ваши близкие. Ваш вчерашний булень. Ваш предыдущий хвил. Ваше прошедшее мгновение.
Балконы оживленно зашептались.
— То есть… — пророкотал тот же голос, — нам нужно перестать быть собой?
— Да какого там «собой»? — зарычал Кракотн. — Нет никакого «собой»! Вытряхните это барахло из кармана! Выкиньте! Забудьте! Перестаньте вообще «быть»!
— А как тогда жить? — раздался голос с одного из светильников. — Ради чего вообще тогда жить?
— Да перестаньте вы жить! — сердито щелкнул клешней мергит. — Вам и жить-то осталось пару хвилов! Умрите уже, наконец!
Молчание.
— Станьте пустыми, — рокотал Главный Герой. — Станьте никем. Станьте трупами. Ваши ноги сами понесут вас. Ваши клешни сами будут сражаться. Вы не будете бояться. Вы не будете знать «зачем». Вы не будете знать «почему». Вы будете свободны от любых вопросов. Вы будете свободны от самих себя. Разве вы не чувствуете, какие тяжелые у вас «собой»? Разве вам не хочется скинуть этот груз? Разве вам не надоело всю жизнь таскать этот карман с «собой»? Умрите уже, наконец! Умрите, живя!
Зал молчал. Кракотн обвел скамьи и балконы тяжелым взглядом, хмыкнул и ушел за сцену.
— Тревога! — вдруг влетел в зал какой-то щлх. — Они идут!
Мергиты резко поднялись со скамей и быстро начали выходить из зала через главные ворота, держа свои семьи у себя на головах. Щлхи взлетели с балконов и светильников, покидая зал через огромное отверстие в потолке. Зал наполнился хлопаньем крыльев, рокотом, топотом, щелканьем, свистом и множеством слов.
— И что теперь? — спросил Пророк у Тнгра.
— Пойдем к Ведунье, — ответил комиссар. — Быть может, она проснется.
Он обхватил человека руками и взлетел, смешавшись со стаей.
Они медленно поднимались по лестнице. Мимо них пролетали щлхи, далеко внизу раздавались рев, крики и щелканье клешней.
— Это была прекрасная речь. Почему никто не понял ее? — спросил Пророк у Тнгра.
— Мы слишком погрязли в теории, Мессия, — ответил он. — Единственные, кто мог бы понять Кракотна — это Незнающие. Они познают мир всем естеством, минуя слова. Когда-то я был одним из них и пытался постичь Абсолютную Истину… Но потом я передумал и сделал карьеру комиссара.
— Почему?
— Я не был готов отречься от себя и от мира. И методы, которыми они пользуются, оказались для меня слишком трудными. Целый булень сидеть и созерцать трещину на стене — это выше моих сил.
— Понимаю. Не жалеешь об этом?
— Трудно сказать… — покачал головой Тнгр. — С одной стороны, я теперь — один из высших жрецов Башни, а с другой — Истины я так и не нашел. Теперь я слишком много знаю, чтобы стать Незнающим. Мне хватает ума, чтобы понять Кракотна, но не хватает духа, чтобы умереть так, как умер он.
Они поднялись на очередной этаж. На нем располагалась большая круглая дверь, украшенная очень сложным растительным орнаментом. Рядом с ней стоял щлх с костяной секирой.
— Ведунья еще не проснулась? — спросил у него Тнгр.
— Просыпается, — ответил страж, — я слышал странные звуки за дверью, когда на Башню напали. Подождите пока здесь.
— Хорошо, — кивнул комиссар и прислонился к стене, прикрыв глаза.
Пророк стоял рядом и прислушивался к далекому шуму внизу. Он становился все сильнее и насыщался новыми звуками — хлюпаньем, хлестанием, скрипом, скрежетом и другими, не поддающимися никакому описанию.
Они стояли так довольно долго. Время тянулось, и никто не представлял, сколько его прошло на самом деле. Шум битвы в основании Башни то стихал, то разгорался. Наконец, дверь беззвучно приоткрылась.
— Она готова, — сказал страж.
— Идем, — сказал Тнгр и прошел внутрь, ведя человека за собой.
Едва они переступили порог, как дверь моментально закрылась. Вокруг них царила кромешная тьма. Глаза комиссара засверкали зеленым.
— Здравствуй, любезный Тнгр. Помоги моему гостю сесть поудобнее и покинь нас, — раздался детский голос из темноты.
— Разумеется, — кивнул комиссар.
Он усадил Пророка на невидимый во тьме стул, а затем подошел к стене напротив двери. В комнату проник яркий свет: Тнгр раскрыл ставни на окне, представлявшем собой большое квадратное отверстие без какого-либо подобия стекла. Свет источали странные растения, росшие на сталактитах, свисавших с потолка полости, в которой находилась Башня. Комиссар залез в проем окна и вылетел из него наружу.
Комната представляла собой маленькую камеру с каменными стенами, напоминающую монашескую келью. В ней было всего лишь два предмета интерьера — стул, на котором сидел Пророк, и кровать, на которой сидела маленькая девочка-альбинос, которой было на вид не больше десяти лет.
Ее маленькое, худенькое тело было полностью завернуто в широкие полосы серой ткани, подобно древнеегипетской мумии. Непокрытой оставалась лишь голова. Кроваво-красные глаза пронизывали Пророка насквозь, подобно лазерным лучам. Кожа Невесты была мертвенно-бледной, длинные волосы — белее снега, и под острым, прямым носиком сжималась в ниточку тонкая полоска губ.
— Здравствуй, Жених, — сказала она, пристально разглядывая человека. — Я — Ведунья, Древнейшая из Невест. Мне ведомо все. Спрашивай у меня, что угодно.
— Как избавиться от страданий? — спросил Пророк.
— А зачем тебе избавляться от страданий?
— Чтобы обрести покой.
— Не будет тебе никакого покоя, пока ты не поверишь в Бога, — твердо отрезала она, сверкнув глазами.
— Но я верю в Бога, — возразил человек.
— Не веришь! — воинственно вздернула головой Ведунья. — Кому ты врешь, Жених? Мне? Я же вижу. Если бы ты по-настоящему верил, ты бы не задавал таких глупых вопросов!
— Почему глупых?
— Потому что любое страдание, которое ты испытываешь — это живое напоминание от Бога о том, что нельзя привязываться ни к чему земному. Страдание напоминает человеку о том, что он все еще скован цепями удовольствий, все еще идет ложным путем, все еще смотрит на Творчество отдельно от Творца!
— Хорошие слова, — кивнул Пророк. — А…
— Разве сытый, здоровый и богатый человек будет задумываться о Боге? — перебила его Ведунья. — Такие люди подобны ленивому скоту, блаженно жующему сено в грязном хлеву. Плевать они хотели на высшее.
— Это да, — снова кивнул человек. — Но…
— Лишь когда Бог выдергивает сено из их слюнявых, вязких ртов, они начинают шевелиться на своих подстилках — снова перебила его Невеста. — Они начинают страдать и беспокойно ходить по теплому сараю, стуча копытами. Они начинают понимать хрупкость и недолговечность всего материального, они впервые начинают по-настоящему думать о смерти. "Мы не хотим страдать!" — мычат они. "Дайте нам сладости! Дайте нам мягкости! Дайте нам блаженного забвения! Уберите с наших глаз все, что нас тревожит!" — напуганно блеют они, бестолково высовывая свои морды через ограду.
— Верно. Но я…
— Что «я»?! — взорвалась она, топнув ножкой. — Что «я»-то?! Молчи, богоубийца!
— Я не богоубийца, — спокойно ответил Пророк. — Не надо меня так называть.
— Опять врешь! — взвизгнула Ведунья. — Опять «я»! «Я! Я! Меня! Меня! Мое! Мое!» — именно так и говорят богоубийцы! Они похожи на демонов, охраняющих свой собственный труп! И ты тоже туда же! Ты почему все еще отделен от Сущего?
— Все по природе одновременно отдельно и едино, — философски проговорил человек.
Вместо ответа Невеста скривила губки, запрокинула голову назад, а затем резко выпрямилась и плюнула Слепому Пророку в лицо. Он не шелохнулся. Пенистая слюна с прожилками крови потекла по его лицу вниз, свисая капельками с носа и подбородка.
— Вот чего стоит вся твоя философия! — сказала Ведунья. — Знаешь, почему ты слеп? Потому что твой ум тебя ослепил! Пока ты не станешь единым с Сущим всем своим сердцем, пока ты не сорвешь свою заумную пелену с глаз, не узреть тебе ничего в этом мире!
— Но я…
— Много есть на свете людей, считающих себя верующими и знающими, — перебила его Невеста. — И все они — такие идиоты! Читают заумные книжки, рассуждают про добро и зло, размышляют про иллюзорность, про смерть, про Бога, да обо всем, что угодно! Даже здесь, в Башне, куда ни плюнь — везде они, умники-заумники! Чернильные жрецы, бумажные пророки! И чем больше они умничают, тем дальше они уходят от Бога! Прекрати быть отдельным! Прекрати сейчас же!
— Хорошо, я прекратил.
— Не прекратил! — закричала она. — Я же вижу! Зачем ты опять врешь? Кого ты пытаешься обмануть?! Ты же обманываешь только самого себя!
— Как же я могу так быстро прекратить? — вздохнул Пророк. — Отдельность копилась и взращивалась мной в течение всей жизни. Мудрецы прошлого тратили многие годы на духовную практику. Как ты себе представляешь вот так вот просто взять и прекратить?
Ведунья рассмеялась звонким, детским, серебристым хохотом:
— Дурак! Ой, дурак! Какие еще многие годы?! У тебя нет ни единой секунды! Скоро они придут сюда и убьют нас всех!
Вдруг она резко перестала смеяться, и ее лицо стало совершенно серьезным:
— Вот так все люди и живут — в надежде на то, что когда-нибудь, со временем все придет. Они просыпаются утром и думают: «Вчера я был несчастлив. Сегодня день тоже не обещает ничего хорошего. И завтрашний день будет точно таким же. Когда-нибудь, когда я сделаю то-то и то-то, добьюсь вот этого и этого, куплю вот это и это, вот тогда… Тогда, быть может, я стану счастлив. Но не сегодня. Не завтра. Не послезавтра. И не через неделю. И не через месяц. И может, даже не через год.» И знаешь, почему?
— Знаю.
— Не знаешь! — вздернула носиком Ведунья. — Как ты можешь вообще что-то об этом знать, богоубийца? Ты же сам такой же!
— Но…
— Молчи! — перебила она его. — Молчи и слушай! У нас слишком мало времени, а я должна открыть тебе глаза прежде, чем сюда придет эта тварь!
Пророк кивнул. Невеста, немного помолчав, вздохнула и продолжила:
— Людям кажется, будто они — отдельны. Им кажется, будто они — индивидуальны. Они холят и лелеют свои так называемые «личности», рассуждают про «личностный рост», развивают «силу воли», отращивают, как рога, какие-то там «твердые принципы», а потом бодаются, как быки, с такими же тупорогими и тупорылыми «личностями» с твердыми принципами, твердыми мыслями, твердыми убеждениями, твердыми намерениями, твердыми чувствами, твердыми жизнями…
Она выдержала небольшую паузу.
— В итоге человек откармливает огромного призрака под названием «Я». Этот фантом садится человеку на шею и своим огромным весом придавливает его голову к земле, не позволяя даже хотя бы на миг взглянуть на небо. Все, что он видит — это земля, земля, земля… И тогда человек забывает о том, что такое небо. Тогда человек забывает, что такое Бог. Все его мироощущение становится земляным, материальным. Он крепко вцепляется в свое тело. Он крепко вцепляется в свою землю. Он крепко вцепляется в свое так называемое «имущество». Он сам себе отрезает крылья.
Огромный зал был набит битком. На скамьях, располагавшихся полукругом вокруг сцены, как в греческом амфитеатре, сидело множество мергитов, очень похожих на огромных черных крабов. Каждая их клешня была размером с половину их туловища. На их плоских, как вертолетные площадки, головах сидели их жены с маленькими клешнями и гораздо менее толстыми панцирными пластинами темно-красного цвета. А по всей этой семейной конструкции суетливо топали туда-сюда длинными, тонкими, паукообразными ножками совсем маленькие, почти прозрачные детеныши. На многочисленных балконах сидели щлхи. Мест не хватало, и многие из них предпочитали свисать с настенных светильников, держась руками за их крепления.
Комиссар взлетел с Пророком в руках на единственный пустующий балкончик под самым потолком:
— Кракотн — великий воин. Он знаменит тем, что каким-то образом пережил прошлую Иммунную Атаку, будучи при этом в первом ряду Героев. Такое бывает крайне редко, и объяснения данному феномену нет. Мергиты верят, что пережить Атаку может лишь тот Герой, чье сердце совершенно свободно от корыстных помыслов. Его душа настолько чиста и прозрачна, что иммуники попросту не видят его и проплывают мимо.
На сцену, хромая, вышел мергит, панцирь которого был весь изуродован коричневыми кислотными ожогами. Один его глаз был мутно-белесым и явно ничего не видел, зато второй ярко сверкал из-под хрящевой надглазничной заслонки. Все разом замолчали, и в зале воцарилась полная тишина.
— Вот мы и дожили до последнего бульня, — медленно пророкотал Кракотн. — Бульня, в который будут сражаться все — и воины, и жены воинов, и дети воинов, и даже жрецы.
Балконы слегка зашуршали.
— Поэтому перед вами всеми, — он медленно провел клешней в направлении балконов и светильников, — стоит нелегкая задача: стать воинами за один хвил. Скажите мне, жрецы, чем отличается воин от солдата?
Балконы стихли.
— Я так и думал, что вы не ответите, — рокотнул он. — Ответ прост: у солдата есть карман, а у воина — нет.
Мергиты на скамьях подняли клешни и хором рявкнули:
— Р-р-ра!
Главный Герой, немного помолчав, продолжил:
— Солдат воюет за то, чтобы что-то положить в карман. Солдат надеется выжить в бою. Солдату есть, что терять.
— Р-р-ра!
— Воину нечего терять. Воин сражается за то, что не принесет ему никакой личной выгоды. Воин не получит ни денег, ни славы. Никто не вспомнит наших имен, когда мы погибнем. Никто не заплатит нам. Мы просто делаем то, что должны. Мы исполняем священный долг перед Богом, перед Родиной, перед самой Вселенной.
— Р-р-ра-а-а! — взревели мергиты и оглушительно щелкнули клешнями.
Кракотн подождал, пока зал стихнет, и зарокотал дальше:
— Пока у вас есть карман на груди, он будет тянуть ваше сердце к земле. Вы будете вечно стремиться что-то в него положить. Вы будете всю жизнь придатком к своему карману. Карман не даст вам спокойно жить. Карман не даст вам спокойно умереть. Карман — враг любого спокойствия.
— Р-р-ра!
— Но у нас же нет карманов! — раздался голос с одного из балконов.
Балконы и светильники одобрительно зашумели.
Мергиты недовольно заурчали.
— Кто сказал, что у вас нет карманов? — зарычал Кракотн. — Карман есть у каждой тваари! Вы не туда смотрите, свиточники! Смотрите себе в душу! Кто умеет смотреть себе в душу, тот увидит свой карман так же ясно и отчетливо, как и наши дети!
— Р-р-ра-а-а! — снова взревели воины и защелкали клешнями.
— А вы не ррракайте тут! — рявкнул он уже в сторону скамей. — У вас самих еще карманы не заросли!
Повисло недоуменное молчание.
— Карман, про который я говорю, находится у вас в голове, — пророкотал Кракотн. — Я знаю, что вы уже взрослые. Я знаю, что вы готовы умереть. Но этого недостаточно. Я ставлю вопрос по-другому: умерли ли вы уже? — он сделал ударение на последнем слове.
Молчание углубилось.
— Не понимаете? — на его потрескавшихся, обожженных устах появилась странная полуулыбка. — Это потому, что у вас не зарос духовный карман. Вы все еще что-то удерживаете, что-то прячете у себя в голове. И это «что-то» удерживает вас в живых, не дает вам полностью умереть.
— И что это? — вопросительно пророкотал кто-то из глубины рядов скамей.
— Это — вы сами, — многозначительно поднял клешню Главный Герой. — Это — ваше представление о том, кто вы есть. Ваша память. Ваши взгляды. Ваши привычки. Ваше прошлое. Ваши мысли. Ваши близкие. Ваш вчерашний булень. Ваш предыдущий хвил. Ваше прошедшее мгновение.
Балконы оживленно зашептались.
— То есть… — пророкотал тот же голос, — нам нужно перестать быть собой?
— Да какого там «собой»? — зарычал Кракотн. — Нет никакого «собой»! Вытряхните это барахло из кармана! Выкиньте! Забудьте! Перестаньте вообще «быть»!
— А как тогда жить? — раздался голос с одного из светильников. — Ради чего вообще тогда жить?
— Да перестаньте вы жить! — сердито щелкнул клешней мергит. — Вам и жить-то осталось пару хвилов! Умрите уже, наконец!
Молчание.
— Станьте пустыми, — рокотал Главный Герой. — Станьте никем. Станьте трупами. Ваши ноги сами понесут вас. Ваши клешни сами будут сражаться. Вы не будете бояться. Вы не будете знать «зачем». Вы не будете знать «почему». Вы будете свободны от любых вопросов. Вы будете свободны от самих себя. Разве вы не чувствуете, какие тяжелые у вас «собой»? Разве вам не хочется скинуть этот груз? Разве вам не надоело всю жизнь таскать этот карман с «собой»? Умрите уже, наконец! Умрите, живя!
Зал молчал. Кракотн обвел скамьи и балконы тяжелым взглядом, хмыкнул и ушел за сцену.
— Тревога! — вдруг влетел в зал какой-то щлх. — Они идут!
Мергиты резко поднялись со скамей и быстро начали выходить из зала через главные ворота, держа свои семьи у себя на головах. Щлхи взлетели с балконов и светильников, покидая зал через огромное отверстие в потолке. Зал наполнился хлопаньем крыльев, рокотом, топотом, щелканьем, свистом и множеством слов.
— И что теперь? — спросил Пророк у Тнгра.
— Пойдем к Ведунье, — ответил комиссар. — Быть может, она проснется.
Он обхватил человека руками и взлетел, смешавшись со стаей.
Глава 15. Ведунья
Они медленно поднимались по лестнице. Мимо них пролетали щлхи, далеко внизу раздавались рев, крики и щелканье клешней.
— Это была прекрасная речь. Почему никто не понял ее? — спросил Пророк у Тнгра.
— Мы слишком погрязли в теории, Мессия, — ответил он. — Единственные, кто мог бы понять Кракотна — это Незнающие. Они познают мир всем естеством, минуя слова. Когда-то я был одним из них и пытался постичь Абсолютную Истину… Но потом я передумал и сделал карьеру комиссара.
— Почему?
— Я не был готов отречься от себя и от мира. И методы, которыми они пользуются, оказались для меня слишком трудными. Целый булень сидеть и созерцать трещину на стене — это выше моих сил.
— Понимаю. Не жалеешь об этом?
— Трудно сказать… — покачал головой Тнгр. — С одной стороны, я теперь — один из высших жрецов Башни, а с другой — Истины я так и не нашел. Теперь я слишком много знаю, чтобы стать Незнающим. Мне хватает ума, чтобы понять Кракотна, но не хватает духа, чтобы умереть так, как умер он.
Они поднялись на очередной этаж. На нем располагалась большая круглая дверь, украшенная очень сложным растительным орнаментом. Рядом с ней стоял щлх с костяной секирой.
— Ведунья еще не проснулась? — спросил у него Тнгр.
— Просыпается, — ответил страж, — я слышал странные звуки за дверью, когда на Башню напали. Подождите пока здесь.
— Хорошо, — кивнул комиссар и прислонился к стене, прикрыв глаза.
Пророк стоял рядом и прислушивался к далекому шуму внизу. Он становился все сильнее и насыщался новыми звуками — хлюпаньем, хлестанием, скрипом, скрежетом и другими, не поддающимися никакому описанию.
Они стояли так довольно долго. Время тянулось, и никто не представлял, сколько его прошло на самом деле. Шум битвы в основании Башни то стихал, то разгорался. Наконец, дверь беззвучно приоткрылась.
— Она готова, — сказал страж.
— Идем, — сказал Тнгр и прошел внутрь, ведя человека за собой.
Едва они переступили порог, как дверь моментально закрылась. Вокруг них царила кромешная тьма. Глаза комиссара засверкали зеленым.
— Здравствуй, любезный Тнгр. Помоги моему гостю сесть поудобнее и покинь нас, — раздался детский голос из темноты.
— Разумеется, — кивнул комиссар.
Он усадил Пророка на невидимый во тьме стул, а затем подошел к стене напротив двери. В комнату проник яркий свет: Тнгр раскрыл ставни на окне, представлявшем собой большое квадратное отверстие без какого-либо подобия стекла. Свет источали странные растения, росшие на сталактитах, свисавших с потолка полости, в которой находилась Башня. Комиссар залез в проем окна и вылетел из него наружу.
Комната представляла собой маленькую камеру с каменными стенами, напоминающую монашескую келью. В ней было всего лишь два предмета интерьера — стул, на котором сидел Пророк, и кровать, на которой сидела маленькая девочка-альбинос, которой было на вид не больше десяти лет.
Ее маленькое, худенькое тело было полностью завернуто в широкие полосы серой ткани, подобно древнеегипетской мумии. Непокрытой оставалась лишь голова. Кроваво-красные глаза пронизывали Пророка насквозь, подобно лазерным лучам. Кожа Невесты была мертвенно-бледной, длинные волосы — белее снега, и под острым, прямым носиком сжималась в ниточку тонкая полоска губ.
— Здравствуй, Жених, — сказала она, пристально разглядывая человека. — Я — Ведунья, Древнейшая из Невест. Мне ведомо все. Спрашивай у меня, что угодно.
— Как избавиться от страданий? — спросил Пророк.
— А зачем тебе избавляться от страданий?
— Чтобы обрести покой.
— Не будет тебе никакого покоя, пока ты не поверишь в Бога, — твердо отрезала она, сверкнув глазами.
— Но я верю в Бога, — возразил человек.
— Не веришь! — воинственно вздернула головой Ведунья. — Кому ты врешь, Жених? Мне? Я же вижу. Если бы ты по-настоящему верил, ты бы не задавал таких глупых вопросов!
— Почему глупых?
— Потому что любое страдание, которое ты испытываешь — это живое напоминание от Бога о том, что нельзя привязываться ни к чему земному. Страдание напоминает человеку о том, что он все еще скован цепями удовольствий, все еще идет ложным путем, все еще смотрит на Творчество отдельно от Творца!
— Хорошие слова, — кивнул Пророк. — А…
— Разве сытый, здоровый и богатый человек будет задумываться о Боге? — перебила его Ведунья. — Такие люди подобны ленивому скоту, блаженно жующему сено в грязном хлеву. Плевать они хотели на высшее.
— Это да, — снова кивнул человек. — Но…
— Лишь когда Бог выдергивает сено из их слюнявых, вязких ртов, они начинают шевелиться на своих подстилках — снова перебила его Невеста. — Они начинают страдать и беспокойно ходить по теплому сараю, стуча копытами. Они начинают понимать хрупкость и недолговечность всего материального, они впервые начинают по-настоящему думать о смерти. "Мы не хотим страдать!" — мычат они. "Дайте нам сладости! Дайте нам мягкости! Дайте нам блаженного забвения! Уберите с наших глаз все, что нас тревожит!" — напуганно блеют они, бестолково высовывая свои морды через ограду.
— Верно. Но я…
— Что «я»?! — взорвалась она, топнув ножкой. — Что «я»-то?! Молчи, богоубийца!
— Я не богоубийца, — спокойно ответил Пророк. — Не надо меня так называть.
— Опять врешь! — взвизгнула Ведунья. — Опять «я»! «Я! Я! Меня! Меня! Мое! Мое!» — именно так и говорят богоубийцы! Они похожи на демонов, охраняющих свой собственный труп! И ты тоже туда же! Ты почему все еще отделен от Сущего?
— Все по природе одновременно отдельно и едино, — философски проговорил человек.
Вместо ответа Невеста скривила губки, запрокинула голову назад, а затем резко выпрямилась и плюнула Слепому Пророку в лицо. Он не шелохнулся. Пенистая слюна с прожилками крови потекла по его лицу вниз, свисая капельками с носа и подбородка.
— Вот чего стоит вся твоя философия! — сказала Ведунья. — Знаешь, почему ты слеп? Потому что твой ум тебя ослепил! Пока ты не станешь единым с Сущим всем своим сердцем, пока ты не сорвешь свою заумную пелену с глаз, не узреть тебе ничего в этом мире!
— Но я…
— Много есть на свете людей, считающих себя верующими и знающими, — перебила его Невеста. — И все они — такие идиоты! Читают заумные книжки, рассуждают про добро и зло, размышляют про иллюзорность, про смерть, про Бога, да обо всем, что угодно! Даже здесь, в Башне, куда ни плюнь — везде они, умники-заумники! Чернильные жрецы, бумажные пророки! И чем больше они умничают, тем дальше они уходят от Бога! Прекрати быть отдельным! Прекрати сейчас же!
— Хорошо, я прекратил.
— Не прекратил! — закричала она. — Я же вижу! Зачем ты опять врешь? Кого ты пытаешься обмануть?! Ты же обманываешь только самого себя!
— Как же я могу так быстро прекратить? — вздохнул Пророк. — Отдельность копилась и взращивалась мной в течение всей жизни. Мудрецы прошлого тратили многие годы на духовную практику. Как ты себе представляешь вот так вот просто взять и прекратить?
Ведунья рассмеялась звонким, детским, серебристым хохотом:
— Дурак! Ой, дурак! Какие еще многие годы?! У тебя нет ни единой секунды! Скоро они придут сюда и убьют нас всех!
Вдруг она резко перестала смеяться, и ее лицо стало совершенно серьезным:
— Вот так все люди и живут — в надежде на то, что когда-нибудь, со временем все придет. Они просыпаются утром и думают: «Вчера я был несчастлив. Сегодня день тоже не обещает ничего хорошего. И завтрашний день будет точно таким же. Когда-нибудь, когда я сделаю то-то и то-то, добьюсь вот этого и этого, куплю вот это и это, вот тогда… Тогда, быть может, я стану счастлив. Но не сегодня. Не завтра. Не послезавтра. И не через неделю. И не через месяц. И может, даже не через год.» И знаешь, почему?
— Знаю.
— Не знаешь! — вздернула носиком Ведунья. — Как ты можешь вообще что-то об этом знать, богоубийца? Ты же сам такой же!
— Но…
— Молчи! — перебила она его. — Молчи и слушай! У нас слишком мало времени, а я должна открыть тебе глаза прежде, чем сюда придет эта тварь!
Пророк кивнул. Невеста, немного помолчав, вздохнула и продолжила:
— Людям кажется, будто они — отдельны. Им кажется, будто они — индивидуальны. Они холят и лелеют свои так называемые «личности», рассуждают про «личностный рост», развивают «силу воли», отращивают, как рога, какие-то там «твердые принципы», а потом бодаются, как быки, с такими же тупорогими и тупорылыми «личностями» с твердыми принципами, твердыми мыслями, твердыми убеждениями, твердыми намерениями, твердыми чувствами, твердыми жизнями…
Она выдержала небольшую паузу.
— В итоге человек откармливает огромного призрака под названием «Я». Этот фантом садится человеку на шею и своим огромным весом придавливает его голову к земле, не позволяя даже хотя бы на миг взглянуть на небо. Все, что он видит — это земля, земля, земля… И тогда человек забывает о том, что такое небо. Тогда человек забывает, что такое Бог. Все его мироощущение становится земляным, материальным. Он крепко вцепляется в свое тело. Он крепко вцепляется в свою землю. Он крепко вцепляется в свое так называемое «имущество». Он сам себе отрезает крылья.
