Матрас прогнулся под его весом, и я инстинктивно потянулась к нему, как к источнику тепла в ледяном океане. Он не удивился, просто принял меня, обвив рукой и притянув к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая знакомый запах кожи, стали и чего-то неуловимого, что было просто... Лексом
— Он приходил снова, — прошептала я в его рубашку. — Не такой, как прежде.
Я чувствовала, как напряглись его мышцы.
— Что случилось?
— Он... учится. Моя боль, мой свет... он пытается их понять. Поглотить.
Александр не стал произносить пустых утешений. Он просто крепче сжал меня, и его молчание было красноречивее любых слов. Он понимал. Понимал, что столкнулся с врагом, которого нельзя пронзить клинком.
— Я боюсь, — призналась я, и это была самая страшная правда. — Не того, что он убьет меня. А того, что, пытаясь его уничтожить, я сама стану чем-то... чудовищным. И ты будешь смотреть на меня, и не увидишь в моих глазах ту, кого любил.
Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. В полумраке комнаты его глаза были двумя темными озерами, полными нежности и какой-то суровой, неизменной решимости.
— Я видел тебя с самого начала, — тихо сказал он. — Как только вошла в мою жизнь. Как смогла вернуть меня, когда они отняли мои воспоминания о тебе и ты же смогла их вернуть. Ты уже тогда была не ангелом. Ты была воином. И я полюбил тебя не вопреки этому, а именно за это.
Он провел большим пальцем по моей щеке, и по его прикосновению по моей коже пробежали знакомые серебристые узоры. Но на этот раз они не горели яростью. Они светились мягко, как лунный свет на воде, откликаясь на его ласку.
— Ты можешь стать кем угодно, Диана. Монстром, богиней, ключом или оружием. Но для меня ты всегда будешь той, кто сражается. И пока в тебе есть эта искра... я буду с тобой. Даже если мне придется смотреть в глаза самому дьяволу, который будет носить твое лицо.
Его слова разрывали меня на части. Это была не слепая вера. Это было принятие. Принятие всей моей тьмы, всего моего будущего хаоса.
— Я не заслуживаю такой веры, — прошептала я, и голос дрогнул.
— Любовь — это не вопрос заслуг, — он наклонился и прижал лоб к моему. Его дыхание было теплым на моих губах. — Это выбор. И я свой сделал. В тот самый день.
Боль, страх, леденящая пустота — все это отступило перед простой, непреложной истиной его слов. Он не обещал спасти меня. Он обещал остаться. И в мире, где я балансировала на лезвии ножа между светом и тьмой, это было единственным, что имело значение.
Я потянулась к нему и поцеловала. Это был не нежный поцелуй. Это было подтверждение. Клятва, высеченная на камне посреди урагана. В нем была вся моя ярость, весь мой страх и вся моя надежда.
Когда мы разомкнули губы, он смотрел на меня, и его глаза горели.
— Что бы ни случилось, — сказал он, — мы пройдем через это вместе.
И я поверила ему. Потому что в его объятиях я чувствовала себя не Ключом, не оружием и не чудовищем. Я чувствовала себя просто девушкой. Сломанной, испуганной, но любимой. И это было сильнее любой магии Азриэля.
Но даже в этот момент, прижавшись к нему, я чувствовала на своей коже тихую, отдаленную пульсацию. Напоминание о том, что за стенами нашего убежища другая тьма тоже училась любить. И его уроки могли стоить нам всего.
Мы лежали в тишине, и его сердцебиение под моей щекой было самым успокаивающим звуком в мире. Пустота, оставленная Азриэлем, медленно заполнялась его теплом, его реальностью.
— Помнишь, — его голос, глухой от того, что моя голова лежала у него на груди, прозвучал как раскат далекого грома, — как ты вернула мне себя?
Как я могла забыть? Это был один из самых страшных и самых прекрасных дней. Когда он смотрел на меня пустыми глазами, не узнавая, и я чувствовала, как мир рушится. Но я не сдалась. Я вложила в нашу связь всю свою силу, всю свою память о нас, заставив свет в своей крови петь песнь о нем. И он вернулся.
— Они отняли у меня все воспоминания о тебе, — продолжал он, его пальцы медленно водили по моей спине, рисуя невидимые узоры, от которых по коже бежали мурашки. — Но они не смогли отнять то, что было зашито глубже разума. В костях. В крови. Пустота была ужасной, но в ней был... зов. Как забытая мелодия, которую нельзя воспроизвести, но по которой безумно тоскуешь. И когда твой свет коснулся меня, эта мелодия обрела слова.
Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо было строгим и бесконечно нежным.
— Это то, чего он никогда не поймет, — прошептал Лекс. — Его «любовь» — это одержимость, желание поглотить, присвоить. Он хочет твою боль, твой свет, твою сущность. Но он не понимает связи, которая не забирает, а дает. Которая не стирает, а восстанавливает.
Его слова были бальзамом на мою израненную душу. В них была истина, которую я отчаянно пыталась ухватить.
— А если... если он все же поймет? — рискнула я спросить. — Если он научится и этому?
Лекс на мгновение задумался, его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел вглубь веков, которые ему довелось прожить.
— Тогда он перестанет быть тем, кто он есть. Но для этого ему придется умереть как демон и родиться заново. Я не думаю, что его гордыня позволит ему на это пойти.
Он перевернулся на бок, чтобы смотреть мне прямо в глаза, его рука легла на мою щеку.
— Мы уже прошли через потерю друг друга и вернули себя. Мы прошли через его атаки и выстояли. Эта связь... — он положил свою ладонь мне на грудь, прямо над сердцем, а мою руку — на свою грудь, где под кожей билось его собственное сердце, — ...она проверена тьмой и забвением. Она прочнее, чем любая магия, которую он может противопоставить.
И в этот момент я почувствовала это. Не просто эмоцию, а физическое ощущение — тонкую, но неразрывную нить между нашими сердцами. Она не светилась и не пульсировала магией. Она была сделана из чего-то более прочного: из общего прошлого, из выбора, который мы сделали, из памяти, которую не смогли стереть.
— Он может пытаться учиться, — сказала я, и в моем голосе впервые за долгое время зазвучала не страх, а вызов. — Но у него нет того, что есть у нас.
Лекс улыбнулся — редкой, по-настоящему счастливой улыбкой, которая преображала все его суровое лицо.
— У него нет этого, — согласился он.
Он снова поцеловал меня, и этот поцелуй был уже другим. Более медленным, более уверенным. В нем было не отчаянное подтверждение, а спокойное утверждение. Мы были двумя половинками одного целого, и никакая тьма, как бы умна она ни была, не могла этого изменить.
Позже, когда он заснул, я лежала и слушала его ровное дыхание. Та самая пульсация, отзвук Азриэля, все еще была там, на краю моего восприятия. Но теперь она казалась не угрозой, а просто шумом. Фоновым звуком из другого мира.
Он мог учиться любить. Но его уроки были основаны на жажде обладания. А наша любовь была основана на взаимном возвращении. И в этой разнице заключалась вся пропасть между нами.
Я закрыла глаза и наконец погрузилась в спокойный, исцеляющий сон, зная, что каким бы ни был следующий ход Азриэля, у меня есть мое самое мощное оружие — не свет и не ярость, а память и любовь человека, спящего рядом со мной. И это было сильнее всего.
Это прекрасная и мощная точка для развития сюжета. Конфликт обрел новую, психологическую глубину. Вот продолжение, которое выводит историю на новый виток.
Мой сон был глубоким и безмятежным, тем исцеляющим покоем, что возможен только в объятиях любимого человека. Но даже сквозь него я почувствовала ледяное прикосновение к своему сознанию. Не грубое вторжение, а тонкую, почти хирургическую попытку достучаться.
Я оказалась не в кошмаре, а в месте, которое было полной противоположностью всему, что создавал Азриэль прежде. Это была тихая, солнечная поляна на берегу реки. Пахло полынью и нагретой травой. Именно здесь, в мире людей, я была когда-то по-настоящему счастлива.
Он стоял спиной ко мне, у кромки воды, и смотрел на текущую воду. На нем была простая одежда, а не мантия из теней. И самое шокирующее — его рука, та самая, что была отмечена моим светом, была чистой. Никаких узоров.
— Ты не должен был суметь создать это, — тихо сказала я, останавливаясь в нескольких шагах от него.
Он обернулся. Его лицо было тем же, но выражение... оно было другим. Более человечным. В его глазах читалась усталость и какая-то отстраненная грусть.
«Ты научила меня кое-чему, Диана», — его голос звучал в моей голове, но теперь он был лишен эха и величия. «Боль нельзя просто поглотить. Ее нужно... понять. Чтобы понять твою, мне пришлось понять свою»
Он посмотрел на реку.
«Это место... оно реальное. Оно существовало в моем мире, до того как все обратилось в прах и тень. До того как я стал тем, кем стал. Я принес тебя сюда, потому что это единственное по-настоящему светлое воспоминание, что у меня осталось».
Это была новая тактика. Не соблазнение тьмой, а предложение света. Но не моего, а своего. И это было в тысячу раз опаснее.
— Почему? — спросила я, не двигаясь с места. — Чтобы вызвать у меня жалость?
«Нет», — он покачал головой, и в его движении была непривычная плавность. «Чтобы показать тебе, что я тоже могу быть... другим. Что я не всегда был повелителем теней. Что когда-то я знал, что значит... чувствовать»
Он протянул руку, и на его ладони возник образ — не тьмы, а юноши с его лицом, смеющегося на этой самой поляне с девушкой, чьи волосы были цвета спелой пшеницы.
«Ее звали Элиана. Она была тем, ради кого я готов был сжечь миры. И я их сжег, когда ее у меня отняли. Моя тьма... она родилась не из жажды власти. Она родилась из любви. Из потери. Как и твоя сила, Диана. Мы не так уж отличаемся»
И самое ужасное было то, что я чувствовала — он не лгал. Это была его правда. Искренняя и оттого еще более страшная.
— Ты убил мою мать, — сказала я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности. Он бил в самую слабость — в мое понимание того, что боль может изменить, сломать, пересотворить.
«Я создал условия для твоего рождения как Ключа. Да. Так же, как условия были созданы для моего падения. Цепочка боли тянется через века, Диана. Ты хочешь разорвать ее... или замкнуть в круг?»
Он подошел ближе. От него не исходило прежней давящей мощи, только бесконечная, изматывающая печаль.
«Ты боишься стать чудовищем. Я уже стал им. Ты боишься, что твой свет погаснет. Мой погас давно. Но ты показала мне, что он может гореть снова. Ты можешь быть тем, кто не разорвет цепь... а исцелит ее»
Он остановился передо мной. Его рука снова потянулась к моей щеке, но на этот раз нежно, почти с благоговением.
«Не для того, чтобы освободить меня. Чтобы спасти того, кем я был когда-то. Чтобы наша общая боль обрела наконец смысл»
И в тот миг, глядя в его глаза, полные подлинной, древней муки, я не увидела в них лжи. Я увидела искупление. И поняла, что это — самая хитрая ловушка из всех, что он мог приготовить.
Потому что часть меня... захотела ему поверить.
Я вырвалась из сна с тихим вскриком, сердце бешено колотилось. Рядом спал Лекс, его лицо было безмятежным. Я посмотрела на свою руку — узоры молчали.
Азриэль больше не атаковал мою ярость. Он атаковал мою надежду. И против этого оружия у меня не было защиты.
Я лежала без сна до самого утра, глядя, как первые лучи солнца вытесняют тени из комнаты. Они казались теперь поддельными, слишком простыми. Азриэль не просто вторгся в мой сон — он посеял семя сомнения в самой основе моего существования. Если его тьма родилась из любви... то где грань между нами? И имею ли я право ее судить?
Лекс проснулся с первым лучом, его воинские инстинкты никогда не дремали до конца. Он повернулся ко мне, и его взгляд сразу стал внимательным, сканирующим.
— Снова плохой сон? — его голос был хриплым от сна.
Я хотела сказать «да» и закрыться. Но его взгляд, полный той самой верности, о которой он говорил, не позволял солгать.
— Он меняет тактику, — тихо сказала я, садясь на кровати и обхватывая колени руками. — Он не предлагает силу. Он предлагает... историю. Свою.
Я пересказала Александру все. Поляну. Речку. Элиану. Его падение не из жажды власти, а из-за любви. Я ждала скепсиса, гнева, раздражения. Но Лекс слушал молча, его лицо было невозмутимым камнем.
Когда я закончила, он долго смотрел в пустоту, а потом тяжело вздохнул.
— Самые прочные цепи куются не из ненависти, а из сострадания, — произнес он наконец. — Он пытается сделать тебя не своей сообщницей, а своей спасительницей. Это куда опаснее.
— Но если это правда... — начала я.
— Правда? — Лекс повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул огонь. — Допустим. Допустим, он был когда-то юношей, который любил. А потом стал существом, которое тысячелетия сеяло страх и смерть. Которое убило твою мать и бесчисленное множество других. Какая разница, с чего он начал? Важно, кем он стал. И что он сделал.
Его слова были как удар хлыста. Горькие, отрезвляющие.
— Он не ищет прощения, Диана. Он ищет оправдания. И ты, со своим светом и своей болью, идеально подходишь на роль того, кто его оправдает. Ты дашь его вечности смысл. И в процессе... перестанешь быть той, кто должен его уничтожить.
Я сглотнула. Он был прав. Ужасно, неумолимо прав.
— Что же мне делать? — прошептала я. — Он нашел брешь. Он говорит на языке, который я понимаю.
Лекс встал и подошел к окну, глядя на просыпающийся город.
— Ты используешь его же оружие. Ты принимаешь его историю. И показываешь ему свою.
Я смотрела на него, не понимая.
— Его история — это оправдание. «Я стал монстром из-за любви». Твоя история... — он обернулся, и его взгляд был острым, как лезвие, — ...это ответ. Ты потеряла мать. Ты могла ожесточиться, сломаться, возненавидеть весь мир. Но ты не стала. Ты выбрала защищать других, даже ценой собственной души. В этом твоя сила. Не в том, что ты можешь причинить боль, а в том, что, зная боль, ты отказываешься ее сеять.
Во мне что-то щелкнуло. Это была не просто моральная проповедь. Это была тактика. Азриэль пытался стереть разницу между нами, свести все к общей боли. А Лекс предлагал мне эту разницу подчеркнуть.
— В следующий раз, когда он придет с историей о своей потерянной любви, — сказал Лекс, подходя ближе, — ты расскажешь ему историю о том, как не позволила своей потере сделать из тебя монстра. Без гнева. Без осуждения. Просто как факт. И посмотришь, сможет ли он вынести это. Сможет ли он вынести, что ты, имея все причины пасть, — осталась стоять.
Идея была гениальной в своей простоте. Это была не атака светом, не попытка выжечь его тьму. Это была атака правдой, которая была острее любого клинка.
Я почувствовала, как узоры на моей коже загораются мягким, уверенным светом. Не яростным. Не оборонительным. А... утверждающим. Они сияли не для того, чтобы ослепить, а чтобы осветить путь. Мой путь.
— Хочешь сыграть в игру, Азриэль? — прошептала я, глядя на свои ладони. — Хорошо. Давай сыграем. Но на этот раз правила буду устанавливать я.
Лекс положил руку мне на плечо, и его прикосновение было клятвой.
— Я буду здесь. Чтобы напомнить тебе, кто ты, если ты забудешь.
Я кивнула. Предстоящая битва будет проходить не в снах и не на физическом плане. Она будет проходить в самой неприступной крепости — в моем собственном сердце. И я должна была быть готова не отражать удар, а выдержать его. И ответить не гневом, а непоколебимой правдой о себе.
— Он приходил снова, — прошептала я в его рубашку. — Не такой, как прежде.
Я чувствовала, как напряглись его мышцы.
— Что случилось?
— Он... учится. Моя боль, мой свет... он пытается их понять. Поглотить.
Александр не стал произносить пустых утешений. Он просто крепче сжал меня, и его молчание было красноречивее любых слов. Он понимал. Понимал, что столкнулся с врагом, которого нельзя пронзить клинком.
— Я боюсь, — призналась я, и это была самая страшная правда. — Не того, что он убьет меня. А того, что, пытаясь его уничтожить, я сама стану чем-то... чудовищным. И ты будешь смотреть на меня, и не увидишь в моих глазах ту, кого любил.
Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо. В полумраке комнаты его глаза были двумя темными озерами, полными нежности и какой-то суровой, неизменной решимости.
— Я видел тебя с самого начала, — тихо сказал он. — Как только вошла в мою жизнь. Как смогла вернуть меня, когда они отняли мои воспоминания о тебе и ты же смогла их вернуть. Ты уже тогда была не ангелом. Ты была воином. И я полюбил тебя не вопреки этому, а именно за это.
Он провел большим пальцем по моей щеке, и по его прикосновению по моей коже пробежали знакомые серебристые узоры. Но на этот раз они не горели яростью. Они светились мягко, как лунный свет на воде, откликаясь на его ласку.
— Ты можешь стать кем угодно, Диана. Монстром, богиней, ключом или оружием. Но для меня ты всегда будешь той, кто сражается. И пока в тебе есть эта искра... я буду с тобой. Даже если мне придется смотреть в глаза самому дьяволу, который будет носить твое лицо.
Его слова разрывали меня на части. Это была не слепая вера. Это было принятие. Принятие всей моей тьмы, всего моего будущего хаоса.
— Я не заслуживаю такой веры, — прошептала я, и голос дрогнул.
— Любовь — это не вопрос заслуг, — он наклонился и прижал лоб к моему. Его дыхание было теплым на моих губах. — Это выбор. И я свой сделал. В тот самый день.
Боль, страх, леденящая пустота — все это отступило перед простой, непреложной истиной его слов. Он не обещал спасти меня. Он обещал остаться. И в мире, где я балансировала на лезвии ножа между светом и тьмой, это было единственным, что имело значение.
Я потянулась к нему и поцеловала. Это был не нежный поцелуй. Это было подтверждение. Клятва, высеченная на камне посреди урагана. В нем была вся моя ярость, весь мой страх и вся моя надежда.
Когда мы разомкнули губы, он смотрел на меня, и его глаза горели.
— Что бы ни случилось, — сказал он, — мы пройдем через это вместе.
И я поверила ему. Потому что в его объятиях я чувствовала себя не Ключом, не оружием и не чудовищем. Я чувствовала себя просто девушкой. Сломанной, испуганной, но любимой. И это было сильнее любой магии Азриэля.
Но даже в этот момент, прижавшись к нему, я чувствовала на своей коже тихую, отдаленную пульсацию. Напоминание о том, что за стенами нашего убежища другая тьма тоже училась любить. И его уроки могли стоить нам всего.
Мы лежали в тишине, и его сердцебиение под моей щекой было самым успокаивающим звуком в мире. Пустота, оставленная Азриэлем, медленно заполнялась его теплом, его реальностью.
— Помнишь, — его голос, глухой от того, что моя голова лежала у него на груди, прозвучал как раскат далекого грома, — как ты вернула мне себя?
Как я могла забыть? Это был один из самых страшных и самых прекрасных дней. Когда он смотрел на меня пустыми глазами, не узнавая, и я чувствовала, как мир рушится. Но я не сдалась. Я вложила в нашу связь всю свою силу, всю свою память о нас, заставив свет в своей крови петь песнь о нем. И он вернулся.
— Они отняли у меня все воспоминания о тебе, — продолжал он, его пальцы медленно водили по моей спине, рисуя невидимые узоры, от которых по коже бежали мурашки. — Но они не смогли отнять то, что было зашито глубже разума. В костях. В крови. Пустота была ужасной, но в ней был... зов. Как забытая мелодия, которую нельзя воспроизвести, но по которой безумно тоскуешь. И когда твой свет коснулся меня, эта мелодия обрела слова.
Я подняла на него глаза. В полумраке его лицо было строгим и бесконечно нежным.
— Это то, чего он никогда не поймет, — прошептал Лекс. — Его «любовь» — это одержимость, желание поглотить, присвоить. Он хочет твою боль, твой свет, твою сущность. Но он не понимает связи, которая не забирает, а дает. Которая не стирает, а восстанавливает.
Его слова были бальзамом на мою израненную душу. В них была истина, которую я отчаянно пыталась ухватить.
— А если... если он все же поймет? — рискнула я спросить. — Если он научится и этому?
Лекс на мгновение задумался, его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел вглубь веков, которые ему довелось прожить.
— Тогда он перестанет быть тем, кто он есть. Но для этого ему придется умереть как демон и родиться заново. Я не думаю, что его гордыня позволит ему на это пойти.
Он перевернулся на бок, чтобы смотреть мне прямо в глаза, его рука легла на мою щеку.
— Мы уже прошли через потерю друг друга и вернули себя. Мы прошли через его атаки и выстояли. Эта связь... — он положил свою ладонь мне на грудь, прямо над сердцем, а мою руку — на свою грудь, где под кожей билось его собственное сердце, — ...она проверена тьмой и забвением. Она прочнее, чем любая магия, которую он может противопоставить.
И в этот момент я почувствовала это. Не просто эмоцию, а физическое ощущение — тонкую, но неразрывную нить между нашими сердцами. Она не светилась и не пульсировала магией. Она была сделана из чего-то более прочного: из общего прошлого, из выбора, который мы сделали, из памяти, которую не смогли стереть.
— Он может пытаться учиться, — сказала я, и в моем голосе впервые за долгое время зазвучала не страх, а вызов. — Но у него нет того, что есть у нас.
Лекс улыбнулся — редкой, по-настоящему счастливой улыбкой, которая преображала все его суровое лицо.
— У него нет этого, — согласился он.
Он снова поцеловал меня, и этот поцелуй был уже другим. Более медленным, более уверенным. В нем было не отчаянное подтверждение, а спокойное утверждение. Мы были двумя половинками одного целого, и никакая тьма, как бы умна она ни была, не могла этого изменить.
Позже, когда он заснул, я лежала и слушала его ровное дыхание. Та самая пульсация, отзвук Азриэля, все еще была там, на краю моего восприятия. Но теперь она казалась не угрозой, а просто шумом. Фоновым звуком из другого мира.
Он мог учиться любить. Но его уроки были основаны на жажде обладания. А наша любовь была основана на взаимном возвращении. И в этой разнице заключалась вся пропасть между нами.
Я закрыла глаза и наконец погрузилась в спокойный, исцеляющий сон, зная, что каким бы ни был следующий ход Азриэля, у меня есть мое самое мощное оружие — не свет и не ярость, а память и любовь человека, спящего рядом со мной. И это было сильнее всего.
Это прекрасная и мощная точка для развития сюжета. Конфликт обрел новую, психологическую глубину. Вот продолжение, которое выводит историю на новый виток.
Мой сон был глубоким и безмятежным, тем исцеляющим покоем, что возможен только в объятиях любимого человека. Но даже сквозь него я почувствовала ледяное прикосновение к своему сознанию. Не грубое вторжение, а тонкую, почти хирургическую попытку достучаться.
Я оказалась не в кошмаре, а в месте, которое было полной противоположностью всему, что создавал Азриэль прежде. Это была тихая, солнечная поляна на берегу реки. Пахло полынью и нагретой травой. Именно здесь, в мире людей, я была когда-то по-настоящему счастлива.
Он стоял спиной ко мне, у кромки воды, и смотрел на текущую воду. На нем была простая одежда, а не мантия из теней. И самое шокирующее — его рука, та самая, что была отмечена моим светом, была чистой. Никаких узоров.
— Ты не должен был суметь создать это, — тихо сказала я, останавливаясь в нескольких шагах от него.
Он обернулся. Его лицо было тем же, но выражение... оно было другим. Более человечным. В его глазах читалась усталость и какая-то отстраненная грусть.
«Ты научила меня кое-чему, Диана», — его голос звучал в моей голове, но теперь он был лишен эха и величия. «Боль нельзя просто поглотить. Ее нужно... понять. Чтобы понять твою, мне пришлось понять свою»
Он посмотрел на реку.
«Это место... оно реальное. Оно существовало в моем мире, до того как все обратилось в прах и тень. До того как я стал тем, кем стал. Я принес тебя сюда, потому что это единственное по-настоящему светлое воспоминание, что у меня осталось».
Это была новая тактика. Не соблазнение тьмой, а предложение света. Но не моего, а своего. И это было в тысячу раз опаснее.
— Почему? — спросила я, не двигаясь с места. — Чтобы вызвать у меня жалость?
«Нет», — он покачал головой, и в его движении была непривычная плавность. «Чтобы показать тебе, что я тоже могу быть... другим. Что я не всегда был повелителем теней. Что когда-то я знал, что значит... чувствовать»
Он протянул руку, и на его ладони возник образ — не тьмы, а юноши с его лицом, смеющегося на этой самой поляне с девушкой, чьи волосы были цвета спелой пшеницы.
«Ее звали Элиана. Она была тем, ради кого я готов был сжечь миры. И я их сжег, когда ее у меня отняли. Моя тьма... она родилась не из жажды власти. Она родилась из любви. Из потери. Как и твоя сила, Диана. Мы не так уж отличаемся»
И самое ужасное было то, что я чувствовала — он не лгал. Это была его правда. Искренняя и оттого еще более страшная.
— Ты убил мою мать, — сказала я, но в моем голосе уже не было прежней уверенности. Он бил в самую слабость — в мое понимание того, что боль может изменить, сломать, пересотворить.
«Я создал условия для твоего рождения как Ключа. Да. Так же, как условия были созданы для моего падения. Цепочка боли тянется через века, Диана. Ты хочешь разорвать ее... или замкнуть в круг?»
Он подошел ближе. От него не исходило прежней давящей мощи, только бесконечная, изматывающая печаль.
«Ты боишься стать чудовищем. Я уже стал им. Ты боишься, что твой свет погаснет. Мой погас давно. Но ты показала мне, что он может гореть снова. Ты можешь быть тем, кто не разорвет цепь... а исцелит ее»
Он остановился передо мной. Его рука снова потянулась к моей щеке, но на этот раз нежно, почти с благоговением.
«Не для того, чтобы освободить меня. Чтобы спасти того, кем я был когда-то. Чтобы наша общая боль обрела наконец смысл»
И в тот миг, глядя в его глаза, полные подлинной, древней муки, я не увидела в них лжи. Я увидела искупление. И поняла, что это — самая хитрая ловушка из всех, что он мог приготовить.
Потому что часть меня... захотела ему поверить.
Я вырвалась из сна с тихим вскриком, сердце бешено колотилось. Рядом спал Лекс, его лицо было безмятежным. Я посмотрела на свою руку — узоры молчали.
Азриэль больше не атаковал мою ярость. Он атаковал мою надежду. И против этого оружия у меня не было защиты.
Глава 31
Я лежала без сна до самого утра, глядя, как первые лучи солнца вытесняют тени из комнаты. Они казались теперь поддельными, слишком простыми. Азриэль не просто вторгся в мой сон — он посеял семя сомнения в самой основе моего существования. Если его тьма родилась из любви... то где грань между нами? И имею ли я право ее судить?
Лекс проснулся с первым лучом, его воинские инстинкты никогда не дремали до конца. Он повернулся ко мне, и его взгляд сразу стал внимательным, сканирующим.
— Снова плохой сон? — его голос был хриплым от сна.
Я хотела сказать «да» и закрыться. Но его взгляд, полный той самой верности, о которой он говорил, не позволял солгать.
— Он меняет тактику, — тихо сказала я, садясь на кровати и обхватывая колени руками. — Он не предлагает силу. Он предлагает... историю. Свою.
Я пересказала Александру все. Поляну. Речку. Элиану. Его падение не из жажды власти, а из-за любви. Я ждала скепсиса, гнева, раздражения. Но Лекс слушал молча, его лицо было невозмутимым камнем.
Когда я закончила, он долго смотрел в пустоту, а потом тяжело вздохнул.
— Самые прочные цепи куются не из ненависти, а из сострадания, — произнес он наконец. — Он пытается сделать тебя не своей сообщницей, а своей спасительницей. Это куда опаснее.
— Но если это правда... — начала я.
— Правда? — Лекс повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнул огонь. — Допустим. Допустим, он был когда-то юношей, который любил. А потом стал существом, которое тысячелетия сеяло страх и смерть. Которое убило твою мать и бесчисленное множество других. Какая разница, с чего он начал? Важно, кем он стал. И что он сделал.
Его слова были как удар хлыста. Горькие, отрезвляющие.
— Он не ищет прощения, Диана. Он ищет оправдания. И ты, со своим светом и своей болью, идеально подходишь на роль того, кто его оправдает. Ты дашь его вечности смысл. И в процессе... перестанешь быть той, кто должен его уничтожить.
Я сглотнула. Он был прав. Ужасно, неумолимо прав.
— Что же мне делать? — прошептала я. — Он нашел брешь. Он говорит на языке, который я понимаю.
Лекс встал и подошел к окну, глядя на просыпающийся город.
— Ты используешь его же оружие. Ты принимаешь его историю. И показываешь ему свою.
Я смотрела на него, не понимая.
— Его история — это оправдание. «Я стал монстром из-за любви». Твоя история... — он обернулся, и его взгляд был острым, как лезвие, — ...это ответ. Ты потеряла мать. Ты могла ожесточиться, сломаться, возненавидеть весь мир. Но ты не стала. Ты выбрала защищать других, даже ценой собственной души. В этом твоя сила. Не в том, что ты можешь причинить боль, а в том, что, зная боль, ты отказываешься ее сеять.
Во мне что-то щелкнуло. Это была не просто моральная проповедь. Это была тактика. Азриэль пытался стереть разницу между нами, свести все к общей боли. А Лекс предлагал мне эту разницу подчеркнуть.
— В следующий раз, когда он придет с историей о своей потерянной любви, — сказал Лекс, подходя ближе, — ты расскажешь ему историю о том, как не позволила своей потере сделать из тебя монстра. Без гнева. Без осуждения. Просто как факт. И посмотришь, сможет ли он вынести это. Сможет ли он вынести, что ты, имея все причины пасть, — осталась стоять.
Идея была гениальной в своей простоте. Это была не атака светом, не попытка выжечь его тьму. Это была атака правдой, которая была острее любого клинка.
Я почувствовала, как узоры на моей коже загораются мягким, уверенным светом. Не яростным. Не оборонительным. А... утверждающим. Они сияли не для того, чтобы ослепить, а чтобы осветить путь. Мой путь.
— Хочешь сыграть в игру, Азриэль? — прошептала я, глядя на свои ладони. — Хорошо. Давай сыграем. Но на этот раз правила буду устанавливать я.
Лекс положил руку мне на плечо, и его прикосновение было клятвой.
— Я буду здесь. Чтобы напомнить тебе, кто ты, если ты забудешь.
Я кивнула. Предстоящая битва будет проходить не в снах и не на физическом плане. Она будет проходить в самой неприступной крепости — в моем собственном сердце. И я должна была быть готова не отражать удар, а выдержать его. И ответить не гневом, а непоколебимой правдой о себе.
