Но Заинька смотрел на Лиса такими несчастными глазами, что у того слова застряли в горле.
— Вы думаете, в этом есть какой-то смысл? — печально спросил Заинька.
— Уверен, что есть! — горячо отозвался Братец Лис.
— Ну что ж… если вы так считаете… — Зайчик пригладил свои несколько разлохматившиеся и помятые после долгого висения в лисьих лапах уши. — Знаете, мне кажется, что я, может быть, смог бы… Сумел бы начать новую жизнь… — не вполне уверенно проговорил Заинька, — если бы…
— Если бы что? — оживлённо спросил Братец Лис.
— Если бы вернулся домой… Я так тоскую… Ужасно тоскую по Родине…
— Вот бедолага, — снова вытер глаза лапами окончательно расчувствовавшийся Лис. — Но ведь там тебя все обижали!
— Ну… там было не только плохое, но и хорошее. И с Лисой я подружился… Знаете, какая у нас там Лиса? О! Лиса Патрикеевна — уважаемый предприниматель! Я на неё работал — строил Ледяную Избушку.
— Постой-ка, так это твоя знакомая Лиса устраивает экскурсии в русскую народную Ледяную Избушку?
— Да-да! — радостно закивал Зайчик. — И она меня не обижала! Я так хочу домой… Наши ёлки лучше любых пальм! Наши Лисы — самые умные, наши Волки — самые хищные, а наши Медведи — самые добрые и сильные!
— М-да… Ну, патриотические чувства — это то, что я могу понять… Что же нам с тобой делать… Пожалуй, объявим сбор средств для возвращения тебя на историческую родину…
— О! Вы такой добрый! — воскликнул Заинька и, подпрыгнув, чмокнул Лиса в нос, а затем умчался, прежде чем поражённый зверь успел прийти в себя.
— Эти русские — такие странные… — пробормотал Братец Лис, потирая нос. — Сколько бы я ни встречался с Братцем Зайцем, он всегда сбивает меня с толку…
Часть двадцать первая. Горыныч
Горыныч вальяжно развалился в любимом кресле, изготовленном на заказ заморскими гномами, и раскрыл новую книгу сказок, автор которой без затей и лишней скромности наименовал себя Великим Сказочником.
— Ну-с… посмотрим… — пробормотала правая голова, которая всегда была настроена наиболее оптимистично.
— И чего же ты ждёшь, интересно? Шедевра? — издевательски спросила левая — уж она-то никогда не ждала ничего хорошего ни от мира в целом, ни от населяющих его живых существ.
— А вдруг? — осклабилась правая голова.
— Мальчики, не ссорьтесь, — вмешалась средняя, давно привыкшая к своей роли миротворца, ибо, если вовремя не вмешаться, то эти двое начнут до хрипоты и пожара выяснять отношения, а у неё потом голова раскалывается от их споров! — Сейчас почитаем и узнаем!
— Было б там чего узнавать… — недовольно проворчала левая голова, но больше ничего не прибавила.
Правая промолчала — следует отдать ей должное: она никогда не начинала конфликт первой и мирилась достаточно охотно.
Средняя голова принялась вслух читать сказки — со смаком и выражением.
— Хм… недурно, должен признать, — послышалось слева после первой сказки.
— Недурно?! — возмутилась правая голова. — Это же шедевр!
— Спокойно, ребята. Давайте-ка лучше продолжим.
На это никаких возражений не последовало.
— И эта хороша! — довольно крякнула левая голова, когда была прочитана и вторая сказка.
— Шедевр… — в восторге простонала правая.
— А вам не кажется, что мы что-то такое уже слышали? — спросила средняя голова, поднимая очки на лоб.
— М-да… а ведь и верно! Пожалуй… Правда, это было давно… — протянули справа.
— А ведь и точно! — рявкнули слева. — Это ж Баюн рассказывал, когда мы у него ещё в нежном возрасте гостили — лет эдак триста прошло…
— Каких там триста… Все пятьсот, — уточнили из центра. — Потому и не вспомнили сразу.
— Так-так… а как там подписан сборничек-то?
— Так это… "Великий Сказочник"!
— Может, Баюн псевдоним взял? — с надеждой спросили справа.
— Ага! И пластическую операцию сделал! Кардинальную! Ты глянь на эту самодовольную и наглую совершенно лысую рожу, которая вот тут — с задней стороны обложки ухмыляется! — взревело слева.
— Факт бессовестного плагиата налицо, — подытожил центр.
— Ну… — слева полыхнуло огнём, — ну…
— Похоже, кому-то не поздоровится, — с обманчивой мягкостью протянули справа.
— И это тоже факт! — подвели черту из центра.
Часть двадцать вторая. Сватовство Кощея
— Я тебе что, сваха? — возмущалась Баба Яга.
— Ну-у… не скажу, конечно, что это твоя основная специализация… — протянул Кощей и подпёр рукой впалую щёку, — однако… Скольким царевичам и дуракам ты личную жизнь устроила — и не сосчитать! А я чем хуже?
— Тем, что не дурак, — фыркнула Яга.
— Да-а, для семейной жизни это большой недостаток, не спорю, — иронически приподнял бровь Кощей. — Но ты уж постарайся. Ведь тех девиц ты, по большей части, как раз у меня и отбила, так что за тобой должок.
— Девиц у тебя Иваны отбивали. Я тебе не извращенка какая-нибудь, девицами не интересуюсь.
— Так чего бы они без тебя смогли, Иваны-то? Если бы не ты…
Баба Яга хихикнула.
— Жениться они смогли. И что характерно — без меня. Ни один на свадьбу не пригласил. Их счастье, что я добрая такая, да и шумные гулянки не особо жалую.
— Вот я и говорю, — упрямо гнул своё Кощей, — жениться каждый дурак может. А отбить невест у меня — без тебя ни один бы не смог!
— Так нечего было силком девок к себе тащить! От такого пердимонокля они за любого дурака готовы были замуж выскочить!
— Какого монокля? — удивился Кощей.
— Эх ты, темнота, всё над златом чахнешь! Хоть бы телевизор завёл, да Интернет подключил! Иначе от тебя любая убежит — с тоски загнётся!
— Заведу — не вопрос, — слегка обиделся Кощей, давно уж прикупивший домашний кинотеатр, но решивший об этом промолчать, дабы не рушить образ утончённого интеллектуала. — Но вообще-то я классику предпочитаю.
— Ага, вот на ней и женись тогда! Тургеневские барышни вымерли давно — где-то вскоре после динозавров.
— Ты мне, подруга дней моих суровых, зубы-то не заговаривай!
— Ты ещё голубкой дряхлой меня назови… — и сразу полетишь отсюда молодым голубем — быстрее звука и выше Горыныча!
— Не, не назову, я, можно сказать, только жить начинаю! — ухмыльнулся Кощей. — Ну так что, голубка юная моя, подберёшь невестушку по моему заказу?
— Эх, болезный… — пригорюнилась Яга. — Да разве ж я против? Но где я такое диво-дивное возьму? Любую подогнать могу, но такую, чтобы бескорыстно тебя любила… Это ты загнул… Вот таких, кто за твои богатства с тебя пылинки сдувать будет, пригоню хоть завтра целый гарем! На любой вкус и с любыми достоинствами!
— Да не интересуют меня их "любые достоинства"! — рявкнул Кощей. — Налюбовался уже за тыщщу лет. Любви я хочу, как ты не понимаешь?! Настоящей любви. Ну или хоть… доброго отношения… но чтобы от души! И пусть не красавица будет и даже… не очень молодая… и даже — не вполне девица… Ну неужто никак такую не найти?! Неужли я так плох и полюбить меня не за что?!
— Окромя богатства? — хитро прищурилась Яга.
— Окромя, — вздохнул Кощей.
— Ну, мужик ты умный, надёжный, образованный опять же… Оно, конечно, всё так… А вот внешность…
Кощей подобрался.
— О ней из хорошего одно могу сказать: стройный ты у нас. Стройнее просто некуда! Сейчас это в моде. И всё-таки…
Кощей вздохнул.
— Любви хочу… — прошептал он тоскливо.
— Любви он хочет… — проворчала Яга. — Все хотят! Я, что ли, не хочу?
— Так у тебя-то какие проблемы? — удивился Кощей. — Это на меня без слёз не взглянешь… — потенциальный жених с робкой надеждой покосился на Ягу — может, всё-таки возразит? Скажет, что всё не так уж плохо и вообще — внешность для мужчины не главное?
Но Яга молчала и смотрела скептически.
— Да, с истинным обликом мне повезло, не жалуюсь… — она провела белой рукой по толстенной чёрной косе, мельком глянула в зеркало, где отражалась статная красавица — глаз не оторвать! — Но с женихами всё равно туго! Никто не хочет в глуши куковать. Вернее… сначала-то хотят… да не надолго их хватает! Вот только с Лешим повезло — старая любовь не ржавеет. Ругаемся часто, но… глядишь, скоро снова помиримся, будет у нас… — Яга прикинула в уме, шевеля пухлыми алыми губами — ни помады, ни силикона! — двести тридцать второй медовый месяц.
— Во! — возмутился Кощей. — У самой счастья-то сколько! А мне, а я…
— А меньше надо было девок воровать, да народ стращать и грабить! — наставительно изрекла Яга. — Карма — упрямая вещь... Я-то никого не принуждала…
— Ха! Тебе-то зачем!
— Ты беспамятным-то не прикидывайся, Кощеюшко… — прищурилась Яга. — Были когда-то и вы рысаками, скажешь — нет?
— Когда это было-то…
— Когда бы не было, а всё ж таки было! Так что на жалость не дави! Если на то пошло, я скорее свою Избушку пожалею. Вот где засада! Вот кто — горемычная… Тебя вот жениться разобрало, у меня тоже кровь играет — весна на носу! А ей, думаешь, легко?!
— Избушку? — вытаращился Кощей. — А чего… она… что…
— "Что, чего…" — передразнила Яга. — Того! Не живая она, что ли, по-твоему?! Кажинную весну маемси… Она страдает, я за неё переживаю! А ежели кто заявится не в добрый час — костей не соберёт — такая она… брыкучая становится.
Словно в подтверждение этих слов, а может, и правда Избушка всё слышала и понимала, пол сильно вздрогнул, а потом начал крениться то в одну, то в другую сторону, совершив несколько довольно резких прыжков, во время которых Кощей покрепче вцепился в стол, за которым сидел, Избушка притихла.
— Видишь, чего деется? Это ещё она не особо… Меня-то любит, бережёт, знает, что я её жалею… А что делать? Уже с ног сбилась… Который век ищу ейной породы жениха.
— Думаешь, есть такие? — недоверчиво спросил Кощей.
Избушка совершила прыжок вверх метра на два — не меньше. Стол и стул подпрыгнули вместе с Кощеем и тем же порядком снова брякнулись на пол.
— Должны быть… Хоть вид и редкий, но… слухи ходят — кое-где ещё встречаются живые Избушки. Вот в Китай собираюсь, слышала там пагода есть мужеского полу. Моей-то уж пятьсот лет — в возраст давно вошла, яйца пора откладывать. Так что у нас тут и без тебя…
— Яга, ну помоги, в долгу не останусь! Хочешь — поеду в Китай, вашего пагоду искать? Это у меня скорее получится. А в женщинах я ничего не понимаю, не то что ты! Ты же умная, опытная, мудрая у нас! Помоги!
— Ох, подлиза… Подумаю!
Часть двадцать третья. Избушкино счастье
Баба Яга потыкала в кнопки мобильника, но скрюченные артритом пальцы плохо попадали в малюсенькие кнопочки.
— Ох уж эта маскировка, — прокряхтела она и приняла истинный облик, снова став красавицей, а уж умницей она была всегда и в любом виде.
— Так… Алё, Кощей! Надумала я тут кой чего… Если дело выгорит, будет тебе жена. Да ещё и красивая. Да помню я, что ты говорил, склерозом не страдаю.
Что? Нашёл пагоду? А ты уверен, что это… мальчик? Не хватало мне ещё с двумя девицами-избушками маяться… Сам тебе сказал? И ты поверил? Конечно, мог наврать! Что они, по-твоему, дурнее людей?
Как пол определить? Да… задача непростая… Это тебе не котёнок… Значится так, слушай сюды. Скоро у нас весеннее равноденствие будет — это удачно вышло, самый срок. Вот, значится, на утренней заре схоронись поблизости от этого… пагоды. И жди! Только, чтобы он тебя не заметил. Сумеешь? Ладно-ладно… нечего обижаться…
Чего дальше делать? Так ты слушай, сейчас всё растолкую. Делать ничего не надо. Уши растопырь, глаза разуй и всё запоминай! А ещё лучше — запиши на мобильник. Сумеешь, нет? Да, точно, лучше запиши! Потренируйся там пока! Главное не картинка, главное — звук!
На заре в равноденствие наши избушки кукарекать начинают непременно… Ну, те, которые мальчики… Девочки — те квохчут. А этих пагод поди там разбери… какие у них звуки. Петухи-то ихние не по-нашему голосят… Так что — запиши! Дадим нашей избушке послухать. Она ужо разберётся — мальчик это или девочка!
А до тех пор мне этого кандидата не тащи! А то окажется девочкой — сам потом с ней морочиться будешь! Ещё один есть? Тоже говорит, что мальчик? Ну, точняк, вот век воли не видать, если один из них не врёт!
Значит, жучка придётся ко второму присобачить, да! Смотри у меня! Притащишь мне девочку — вот на ней тебя и женю! Приворот такой сделаю, что вовек не отделаешься! Усё понял? Ну, покедова тогда. Жду!
Часть двадцать четвёртая. Сказка рядом
Когда Викентий Недопёскин переступил порог своего роскошного особняка, ему показалось весьма странным и совершенно возмутительным, что услужливая челядь не спешит со всех ног навстречу хозяину.
Бесчисленные читатели и многочисленные почитатели знали Викентия как Великого Сказочника — такой он взял себе псевдоним. И фамилию в паспорте Викентий на всякий случай тоже сменил — на Изумрудова, но ни талантливее, ни умнее, ни добрее, ни благороднее от этого не стал.
Так что, ввалившись в роскошный холл, урождённый Недопёскин огласил его самой низкопробной площадной бранью. Он был до глубины души (какая там, впрочем, глубина…) возмущён тем, что холопы не снимают с него ботинки и вообще — не хлопочут вокруг, как холопам и положено.
Внезапно свет огромной люстры померк и вместо ожидаемых холопов изо всех углов поползли зловещие тени. Викентий икнул и снова выругался.
Из-за кожаного дивана неспешно вышел вальяжный чёрный кот в тёмных очках и медленно поднялся на задние лапы — в росте кот не уступал хозяину дома. И это был вовсе не Бегемот, как могли бы подумать поклонники Булгакова, а наш народный, издавна известный Баюн.
Брезгливо посмотрев на лишившегося дара речи Викентия, Кот проворчал:
— Какое убожество… Никакой фантазии, мур. Ни вкуса, ни чувства слова. Ты даже ругаться как следует не умеешь… Ты — унылая бездарность, Недоноскин.
— Я Недопёскин, — истерически дёрнул головой Викентий. — И вообще я теперь…
— Знаю-мур-знаю… Ты теперь подлый лжец, плагиатор и вор, Недоноскин, — вздохнул кот.
— Но я же… Я же хотел, чтобы… Я же для народа! — нашёлся лжец и плагиатор.
— А это всё, мур? — Баюн красноречиво повёл лапой вокруг. Вокруг царила вызывающая роскошь. — Это всё тоже — для народа? Какой ты заботливый, Недоноскин…
— Я Недопёскин! И вообще я теперь…
Кот элегически улыбнулся.
— Это мы ещё подумаем… кто ты теперь…
Великий Сказочник Изумрудов лихорадочно подыскивал аргументы, если уж с фактами дело было плохо. Он вообще как-то приободрился, первое потрясение прошло, а Баюна Недопёскин видел не в первый раз, и Кот вовсе не показался ему опасным, да и сейчас вёл себя не агрессивно. А Викентий всегда считал, что мягкость — признак слабости.
— Кхе… послышалось из тёмного угла, — и как только этот Недоноскин в Лукоморье проник, — произнёс кто-то старческим скрипучим голосом, от которого почему-то мороз продирал по коже.
На колеблющийся свет люстры, горевшей хорошо если в десятую часть накала, выбралась старуха такого жуткого вида, что душа в пятки ушла бы у любого. Впрочем, душа господина Изумрудова имела столь микроскопические размеры, что отследить её передвижения было бы затруднительно даже специалистам. Тело же "Великого Сказочника" содрогнулось от ужаса и, привалившись спиной к дверному косяку, осело на пол.
У скрюченной старухи, медленно выдвигавшейся в цент холла, вместо левой руки и ноги виднелись
