Тогда мысль о том, что избранной могла бы оказаться и она, увлекала. Так сладко было мечтать, как она пожелает для бабушки с дедушкой здоровья, новый корабль для дедушки и дядюшки О, чтобы возил много-много товаров в их лавку, много цветов для бабушки, целый большой-большой сад, а для себя… себе она пожелала бы, чтобы нашлись ее настоящие родители, и было бы так особенно хорошо, если бы они оказались королем и королевой далекой волшебной страны! А еще… еще выйти замуж за Эберта, да. Жить с ним в большом двухэтажном доме, и чтобы обязательно трое детей, два мальчика и девочка, и… и дальше ее фантазия отказывала.
Сейчас даже стыдно вспомнить, что она вполне серьезно поделилась этими мечтами с Эбертом. Конечно, тот поднял ее на смех. “Девчонки! Тебе восемь, а ты как только из пеленок вылезла. Сплошные глупости в голове! — да, так и сказал, а потом еще добавил: — Желание-то одно, а ты вон сколько напридумывала, и как будешь выбирать? Гадать на хвосте собаки?”
Она тогда расплакалась, а он утер ей слезы и утешил по-своему, по-мальчишески: “Вы, девчонки, все мечтаете оказаться однажды принцессами, но тебе оно не надо, ты и так хороша. Меня не загадывай, я сам решу, без всякого волшебства. На корабль твой дед тоже сам заработает, вот увидишь! И госпожа Ровена сама может развести себе цветов. Вот и думай, что остается”.
Интересно, что он сказал бы сейчас? И почему детские мечты сбываются, когда им уже совсем не рады?
А может, это всего лишь невероятное совпадение?
В приемной дядюшки не было. Изольда выпила бокал пунша, съела крохотное пирожное, украшенное разноцветным марципаном, раскланялась с несколькими знакомыми из тех, кто уже слишком стар для танцев, но в самой поре для обсуждения испортившейся молодежи. От пунша стало жарко, и Изольда, отвязавшись от престарелой госпожи Эгельсон, отчего-то вздумавшей именно сейчас рассказать, какой у нее многообещающий внучатый племянник, пошла в галерею. Хорошо бы дядюшка был там! Но даже если нет, она хотя бы отдохнет от навязчивого внимания и слегка остынет. Галерея чудесна весной и летом, когда в нее выставляют кадки с цветущей сиренью, дельфиниумом и померанцами, а сейчас — пусто, сумеречно и холодно, в окна бьется метель, и никому в голову не взбредет там гулять. Кроме дядюшки, от которого она и переняла нелюбовь к бестолковому шуму.
Но дядюшки в галерее не было. И вообще не было ни души, даже звуки бала стихали здесь, заглушенные воем ветра и тонким дребезжанием стекол в окнах. Изольда подошла к окну — и замерла, поймав взглядом свое отражение в темном стекле, неестественно бледное, будто снежное. По коже пробежался колючий холод, вспомнилась бабушка в ее последние дни, такая же снежно-бледная, но, странно, как будто помолодевшая и обретшая вновь былую красоту. И ее чуть хрипловатый, грудной голос, повторявший вновь и вновь: “Не пугайся, малышка, когда старая легенда тебя найдет”. Тогда Изольде казалось, что бабушка бредит. Сейчас… сейчас она так не думала, и это тревожило. О старых легендах хорошо мечтать, особенно когда тебе всего восемь, но лучше бы им так и оставаться легендами!
А вот еще интересно, почему именно эту сказку бабушка рассказывала чаще прочих? И всегда как будто с особым значением, словно хотела, чтобы маленькая Иззи представляла себя избранницей волшебного цветка, мечтала именно о нем, а не о каких-нибудь далеких волшебных принцах или эльфийских песнях. Пожалуй, так же она любила только сказку о снежных ведьмах, танцующих с метелью в самую холодную ночь года на Запретной горе, у границы вечных льдов.
Ведьмы в этой сказке были совсем не страшными, просто красивые вечно юные женщины, от танца которых заметают землю метели, кружат вьюги, чтобы под снегом в тепле перезимовали цветы. А если снежная ведьма вдруг встретит и полюбит мужчину, то может отказаться от танцев и вечной молодости и уйти с ним, но горе ей будет, если мужчина окажется ветреным и бросит возлюбленную. Такая брошенная ведьма или обречена вечно скитаться по миру людей, пока не умрет человеческой смертью, или, сжалившись, ее заберет зима, развеет по ветру колючими снежинками, и даже память о ней заметет снегами.
Но стать снежной ведьмой маленькая Изольда никогда не мечтала, хотя танцевать с метелью ей нравилось. А вот цветок — не давал покоя, даже снился. Снилась Изольда себе — взрослой, красивой, настоящей принцессой, с цветком в ладонях, и был тот всякий раз — разным, то похож на розу, то на фиалку, а то на нежный яблоневый цвет. Но на эту вот метку точно похож не был! Тогда, в зале, так обрадовалась иллюзии мага! А сейчас отчаянно захотелось рассмотреть знак в подробностях. Когда рядом ни одного лишнего взгляда. Только снежный ветер за окном и холодные потемки вокруг. Несколько масляных светильников их совсем не разгоняют, лишь рассеивают слегка мрак до смутных светловато-желтых пятен.
Изольда всегда любила зиму. Не боялась холода. Чего бояться? Одеться потеплее, и никакой холод не страшен. А из любой метели можно выйти к знакомому дому, если не забредать далеко. Но сейчас холод будто был другим, забирался под легкое для зимы платье, выстуживал последние крохи тепла. Да и пальцы внезапно совсем оледенели. Захотелось поднести их ко рту, согреть дыханием. А еще лучше — не стоять здесь совсем одной, вернуться к свету и музыке, к горячему пуншу и живым голосам,
найти все-таки дядюшку. И она даже сделала пару шагов туда, откуда пришла, но отчего-то остановилась. Поежилась уже не от холода, а от странного, смутного ощущения чего-то… неправильного? Необычного? Огляделась. По-прежнему тихо. По-прежнему темно. Только воздух будто стал гуще. Изольда вдохнула… вернее, попыталась, потому что вдруг отчаянно заколотилось сердце, как после долгого бега или от ужаса. Но разве она хоть раз в жизни так сильно пугалась? Нет. А вот теперь…
Когда прямо перед ней в воздухе заклубились черные клочья неестественно жуткого, будто колдовского тумана, подумалось, что вот теперь — в самый раз впервые по-настоящему перепугаться. А когда туман вдруг исчез, оставив вместо себя темный провал, и оттуда один за другим появились четверо, Изольда уже даже не боялась. Просто оторопело смотрела, пытаясь понять, не мерещится ли ей. И как такое возможно?! Четверо — темные высокие силуэты в плащах. Даже лиц нет — низко опущенные капюшоны, и от этого как-то особенно не по себе. Люди ли это вообще? Может, темные метельные духи из еще одной бабушкиной сказки, раз уж сегодня старые сказки оживают? Люди — поняла Изольда, когда один из них крепко, почти грубо схватил ее за руку повыше локтя и негромко, но с явной угрозой сказал:
— Идешь туда, куда ведут.
Изольда и хотела бы ответить хоть что-то, только почему-то не могла открыть рот. Словно онемела или губы склеились. Мелькнула совсем уж дикая мысль, что, если бы могла, не разговаривала бы сейчас, а завизжала дико и заполошно, так, что самой было бы стыдно. Хотя чего тут стыдиться, когда тебя… похищают? Вот так нагло, прямо с бала?
Другой темный — ростом ниже Изольды — вскинул вверх руки и что-то едва слышно забормотал. Новый провал открылся почти там же, где первый, только потянуло из него почему-то явственным холодом и дохнуло ветром. Ее дернули за руку, а потом втолкнули прямо в это черное и жуткое, и она… полетела? Не стало ни пола под ногами, ни низа, ни верха, но ее тащило куда-то, несло с сумасшедшей, захватывающей дух скоростью. Больше всего она была сейчас, наверное, похожа на рыбину, попавшуюся на крючок, несчастную, глупую рыбину, которую тащат из воды в неведомое и страшное и в финале, несомненно, зажарят и съедят. Или сварят и съедят. Или засолят… но в любом случае съедят! А она не в силах ни остановить или хотя бы замедлить это неминуемое стремительное движение, ни даже закричать или заплакать. Хотя ясно же, что ни крики, ни слезы не помогут.
Полет закончился резким рывком, как будто ту самую рыбину подсекли, прежде чем выдернуть из воды, — и в следующий миг Изольда стояла на ногах, вот только пошевелиться все равно не могла, потому что ее крепко держали чьи-то руки, так крепко и сильно, что даже вздохнуть не получалось. И почти сразу же, она не успела даже проморгаться и осмотреться, последовал новый рывок, и снова — стремительный и ужасающий полет. Но теперь, как будто ее разуму надоело бояться, в голову пришла скорее забавная мысль — что пойманную рыбину везут, похоже, к повару на перекладных, как будто королевской почтой. Только вот от такой бешеной скорости у нее шумит в ушах и к горлу подкатывает тошнота. Не отключиться бы.
Мысль о королевской почте оказалась до крайности правдоподобной, потому что, едва она вывалилась из второго провала, как ее толкнули в третий. Там стало совсем нехорошо, а в четвертом на нее наконец навалилась мягкая и теплая темнота.
Ее все еще держали, пол под ногами качался, но хотя бы был, точно был! В ушах тонко звенело, и сквозь звон пробивались резкие мужские голоса.
— Что с ней?
— Сомлела с непривычки.
— Юхан!
— И пальцем не трогал! То есть трогал, но не так!
— Ну да. Ласково придерживал и слегка помял. Как обычно. Силу-то девать некуда!
— А ты вообще заткнись!
— С чего бы это?
Если ее похитители сейчас передерутся, хватит у нее сил сбежать? Пожалуй, нет. Не сразу. Ох, что ж так дурно-то…
— Хватит. Опять нарветесь. Давай ее наверх, Юхан, она уже приходит в себя.
— Где Тессард? Я думал, тут ждать будет.
— Недосуг ему за вами, недоумками, по сугробам бегать. С его сиятельством говорит. Ждите.
Ее подхватили на руки и понесли куда-то, кажется, по лестнице. То есть, судя по разговору, раз “наверх”, точно по лестнице, но ей чудилось, что и она, и похититель вообще никуда не идут, а кружатся внутри гигантского колеса. Если ее сейчас вывернет прямо на этого мужлана, ее ведь не убьют, нет?
Но тут кружение прекратилось, и Изольда поняла, что лежит на чем-то мягком и даже вроде бы чистом. По крайней мере, пахло свежим бельем и лавандой, почти как дома. Тяжелые мужские шаги протопали прочь, стукнула дверь. Неужели оставили одну?
“Погоди, не спеши, — осадила она первый порыв вскочить и бежать. — Если оставили без присмотра, значит, уверены, что никуда не денусь. Это раз. Два — надо понять, где я. Нет, сначала надо прийти в себя. Потом понять, как выбраться. Наверное, понадобится теплая одежда. Еда. Деньги. И как-то избавиться от этих, кем бы они ни были”.
Изольде совсем не нравилось быть похищенной. Во-первых, сама мысль пугала до леденящего ужаса. Она одна во власти нескольких мужчин, что может быть кошмарнее? Только если они решат… ну… применить свою власть. Может, для начала поискать хоть что-то, что сгодится как оружие? Но что? “Кочерга подошла бы идеально”. Изольда в красках представила, как обрушивает тяжелую железную кочергу на голову похитителю. Но прекрасная фантазия тут же сменилась более правдоподобной: тип в плаще и капюшоне попросту перехватил ее руку, кочерга выпала, звеня, и… Изольда так перепугалась дальнейшего развития воображаемой схватки, что резко открыла глаза.
Она лежала в небольшой чистенькой комнате. Простоватой, но уютной. Блестел в отблесках очага выскобленный пол, шевелились от сквозняка вышитые занавески на окне. На столике в углу стояла зажженная масляная лампа, а у столика — две табуретки с красивыми резными ножками. И скамья у стены. А еще коврик у кровати. Почему-то при виде этого коврика Изольда даже немного успокоилась. Почти такой же лежал у ее детской кроватки в старом доме. Кто-то вязал его своими руками! И это точно был не один из похитителей. Значит, здесь есть женщины! С которыми можно попробовать договориться!
Только вот смущали голоса снизу. Уж слишком это напоминало какой-нибудь трактир. Или постоялый двор. И с хозяевами просто так договориться не выйдет, им наверняка заплатят за молчание. А перебить цену ей нечем. Даже всех украшений — один серебряный перстенек с бирюзой, память о бабушке. Для Изольды — бесценная, но для других людей — простенькая безделушка, за которую много не выручишь.
Есть, конечно, еще платье. Дорогой бархат, кружева, серебряное шитье. Дядюшкин подарок тоже было жаль, но дядюшка сильнее расстроится, потеряв ее. А убегать в бальном платье — все равно никуда не годная идея, ей понадобится простая, удобная и теплая одежда.
Изольда осторожно пошевелилась, села. Отлично, ей лучше. Ни тошноты, ни головокружения. Для начала нужно осмотреться.
Она подошла к темному окну и едва не застонала в голос. Вдали высились горы, закрывая скалистыми отрогами и острыми вершинами половину неба, а над горами полыхал призрачный свет, переливался от золота к зелени, от зелени к розовому, пурпурному и фиолетовому, и снова к зелени, то яркой, то тусклой. Огромные ленты, полотнища света — на все небо! И черные силуэты гор, высоких елей и пихт, острых крыш небольшой деревеньки. Только в одном месте во всем королевстве сиял ночами этот волшебный, неземной свет! Запретная гора!
Это же другой край королевства! Неудивительно, что ее тащили, словно какое-то срочное письмо, через эти жуткие провалы! Она даже не представляет, как отсюда добраться в Дортбург, но ясно, что не так-то просто!
Но зачем? Почему она именно здесь? Не для того же, чтобы надругаться над девичьей честью, для этого не нужно было тащить ее в такую даль. Да и то сказать, зачем похищать девушку, если в любом городе, селенье, даже на любом постоялом дворе можно найти девиц легкого поведения? Вытребовать выкуп за воспитанницу у господина Оттокара? Тогда, конечно, ее бы спрятали, но неужели не нашли бы убежища поближе? К тому же только представить, чтобы маги, те, кто стоит неизмеримо выше простых людей, рядом с королевским троном — и вдруг промышляли похищением простых городских девиц за выкуп?! Чушь!
Но отчего-то лезла в голову еще большая чушь, порожденная видом Запретной горы, меткой на руке, разговором с Гантрамом и нахлынувшими после воспоминаниями о бабушке. Легенда говорила, что именно отсюда, то есть не совсем отсюда, не от какого-то постоялого двора или деревенского дома, а просто от подножия горы, — избранная должна пройти путь к цветку, чтобы доказать свою избранность.
Но не могли же эти…
Даже не додумав абсурдную мысль, Изольда замотала головой. Хватит! Пусть сказки остаются сказками!
Чего она совсем не ожидала, так это стука в дверь. И дело не в глубокой ночи за окном, просто похитители и приличные манеры — какое-то слишком уж невероятное сочетание.
Но у нее-то манеры никто не отбирал! Она отвернулась от окна, на всякий случай поправила на ощупь прическу и спокойно сказала:
— Войдите.
Вошел совсем даже не похититель, а молодая и довольно миловидная девушка, наверное, ровесница Изольды. С подносом в руках, в закрытом темно-зеленом шерстяном платье, белом накрахмаленном передничке и чепчике, совсем не трактирная подавальщица, скорее горничная из приличной семьи. На подносе исходил ароматным паром чайник, стояло блюдечко с колотым сахаром, еще одно с печеньем и крохотный кувшинчик со сливками.
— Господа сказали, вам дурно было. Я чаю принесла, — быстро проговорила она. пристраивая поднос на столик. — Попейте, госпожа, станет легче.
Сейчас даже стыдно вспомнить, что она вполне серьезно поделилась этими мечтами с Эбертом. Конечно, тот поднял ее на смех. “Девчонки! Тебе восемь, а ты как только из пеленок вылезла. Сплошные глупости в голове! — да, так и сказал, а потом еще добавил: — Желание-то одно, а ты вон сколько напридумывала, и как будешь выбирать? Гадать на хвосте собаки?”
Она тогда расплакалась, а он утер ей слезы и утешил по-своему, по-мальчишески: “Вы, девчонки, все мечтаете оказаться однажды принцессами, но тебе оно не надо, ты и так хороша. Меня не загадывай, я сам решу, без всякого волшебства. На корабль твой дед тоже сам заработает, вот увидишь! И госпожа Ровена сама может развести себе цветов. Вот и думай, что остается”.
Интересно, что он сказал бы сейчас? И почему детские мечты сбываются, когда им уже совсем не рады?
А может, это всего лишь невероятное совпадение?
В приемной дядюшки не было. Изольда выпила бокал пунша, съела крохотное пирожное, украшенное разноцветным марципаном, раскланялась с несколькими знакомыми из тех, кто уже слишком стар для танцев, но в самой поре для обсуждения испортившейся молодежи. От пунша стало жарко, и Изольда, отвязавшись от престарелой госпожи Эгельсон, отчего-то вздумавшей именно сейчас рассказать, какой у нее многообещающий внучатый племянник, пошла в галерею. Хорошо бы дядюшка был там! Но даже если нет, она хотя бы отдохнет от навязчивого внимания и слегка остынет. Галерея чудесна весной и летом, когда в нее выставляют кадки с цветущей сиренью, дельфиниумом и померанцами, а сейчас — пусто, сумеречно и холодно, в окна бьется метель, и никому в голову не взбредет там гулять. Кроме дядюшки, от которого она и переняла нелюбовь к бестолковому шуму.
Прода от 03.11.2022, 15:54
Но дядюшки в галерее не было. И вообще не было ни души, даже звуки бала стихали здесь, заглушенные воем ветра и тонким дребезжанием стекол в окнах. Изольда подошла к окну — и замерла, поймав взглядом свое отражение в темном стекле, неестественно бледное, будто снежное. По коже пробежался колючий холод, вспомнилась бабушка в ее последние дни, такая же снежно-бледная, но, странно, как будто помолодевшая и обретшая вновь былую красоту. И ее чуть хрипловатый, грудной голос, повторявший вновь и вновь: “Не пугайся, малышка, когда старая легенда тебя найдет”. Тогда Изольде казалось, что бабушка бредит. Сейчас… сейчас она так не думала, и это тревожило. О старых легендах хорошо мечтать, особенно когда тебе всего восемь, но лучше бы им так и оставаться легендами!
А вот еще интересно, почему именно эту сказку бабушка рассказывала чаще прочих? И всегда как будто с особым значением, словно хотела, чтобы маленькая Иззи представляла себя избранницей волшебного цветка, мечтала именно о нем, а не о каких-нибудь далеких волшебных принцах или эльфийских песнях. Пожалуй, так же она любила только сказку о снежных ведьмах, танцующих с метелью в самую холодную ночь года на Запретной горе, у границы вечных льдов.
Ведьмы в этой сказке были совсем не страшными, просто красивые вечно юные женщины, от танца которых заметают землю метели, кружат вьюги, чтобы под снегом в тепле перезимовали цветы. А если снежная ведьма вдруг встретит и полюбит мужчину, то может отказаться от танцев и вечной молодости и уйти с ним, но горе ей будет, если мужчина окажется ветреным и бросит возлюбленную. Такая брошенная ведьма или обречена вечно скитаться по миру людей, пока не умрет человеческой смертью, или, сжалившись, ее заберет зима, развеет по ветру колючими снежинками, и даже память о ней заметет снегами.
Но стать снежной ведьмой маленькая Изольда никогда не мечтала, хотя танцевать с метелью ей нравилось. А вот цветок — не давал покоя, даже снился. Снилась Изольда себе — взрослой, красивой, настоящей принцессой, с цветком в ладонях, и был тот всякий раз — разным, то похож на розу, то на фиалку, а то на нежный яблоневый цвет. Но на эту вот метку точно похож не был! Тогда, в зале, так обрадовалась иллюзии мага! А сейчас отчаянно захотелось рассмотреть знак в подробностях. Когда рядом ни одного лишнего взгляда. Только снежный ветер за окном и холодные потемки вокруг. Несколько масляных светильников их совсем не разгоняют, лишь рассеивают слегка мрак до смутных светловато-желтых пятен.
Изольда всегда любила зиму. Не боялась холода. Чего бояться? Одеться потеплее, и никакой холод не страшен. А из любой метели можно выйти к знакомому дому, если не забредать далеко. Но сейчас холод будто был другим, забирался под легкое для зимы платье, выстуживал последние крохи тепла. Да и пальцы внезапно совсем оледенели. Захотелось поднести их ко рту, согреть дыханием. А еще лучше — не стоять здесь совсем одной, вернуться к свету и музыке, к горячему пуншу и живым голосам,
найти все-таки дядюшку. И она даже сделала пару шагов туда, откуда пришла, но отчего-то остановилась. Поежилась уже не от холода, а от странного, смутного ощущения чего-то… неправильного? Необычного? Огляделась. По-прежнему тихо. По-прежнему темно. Только воздух будто стал гуще. Изольда вдохнула… вернее, попыталась, потому что вдруг отчаянно заколотилось сердце, как после долгого бега или от ужаса. Но разве она хоть раз в жизни так сильно пугалась? Нет. А вот теперь…
Прода от 04.11.2022, 10:38
Когда прямо перед ней в воздухе заклубились черные клочья неестественно жуткого, будто колдовского тумана, подумалось, что вот теперь — в самый раз впервые по-настоящему перепугаться. А когда туман вдруг исчез, оставив вместо себя темный провал, и оттуда один за другим появились четверо, Изольда уже даже не боялась. Просто оторопело смотрела, пытаясь понять, не мерещится ли ей. И как такое возможно?! Четверо — темные высокие силуэты в плащах. Даже лиц нет — низко опущенные капюшоны, и от этого как-то особенно не по себе. Люди ли это вообще? Может, темные метельные духи из еще одной бабушкиной сказки, раз уж сегодня старые сказки оживают? Люди — поняла Изольда, когда один из них крепко, почти грубо схватил ее за руку повыше локтя и негромко, но с явной угрозой сказал:
— Идешь туда, куда ведут.
Изольда и хотела бы ответить хоть что-то, только почему-то не могла открыть рот. Словно онемела или губы склеились. Мелькнула совсем уж дикая мысль, что, если бы могла, не разговаривала бы сейчас, а завизжала дико и заполошно, так, что самой было бы стыдно. Хотя чего тут стыдиться, когда тебя… похищают? Вот так нагло, прямо с бала?
Другой темный — ростом ниже Изольды — вскинул вверх руки и что-то едва слышно забормотал. Новый провал открылся почти там же, где первый, только потянуло из него почему-то явственным холодом и дохнуло ветром. Ее дернули за руку, а потом втолкнули прямо в это черное и жуткое, и она… полетела? Не стало ни пола под ногами, ни низа, ни верха, но ее тащило куда-то, несло с сумасшедшей, захватывающей дух скоростью. Больше всего она была сейчас, наверное, похожа на рыбину, попавшуюся на крючок, несчастную, глупую рыбину, которую тащат из воды в неведомое и страшное и в финале, несомненно, зажарят и съедят. Или сварят и съедят. Или засолят… но в любом случае съедят! А она не в силах ни остановить или хотя бы замедлить это неминуемое стремительное движение, ни даже закричать или заплакать. Хотя ясно же, что ни крики, ни слезы не помогут.
Полет закончился резким рывком, как будто ту самую рыбину подсекли, прежде чем выдернуть из воды, — и в следующий миг Изольда стояла на ногах, вот только пошевелиться все равно не могла, потому что ее крепко держали чьи-то руки, так крепко и сильно, что даже вздохнуть не получалось. И почти сразу же, она не успела даже проморгаться и осмотреться, последовал новый рывок, и снова — стремительный и ужасающий полет. Но теперь, как будто ее разуму надоело бояться, в голову пришла скорее забавная мысль — что пойманную рыбину везут, похоже, к повару на перекладных, как будто королевской почтой. Только вот от такой бешеной скорости у нее шумит в ушах и к горлу подкатывает тошнота. Не отключиться бы.
Мысль о королевской почте оказалась до крайности правдоподобной, потому что, едва она вывалилась из второго провала, как ее толкнули в третий. Там стало совсем нехорошо, а в четвертом на нее наконец навалилась мягкая и теплая темнота.
Прода от 05.11.2022, 11:44
ГЛАВА 3
Ее все еще держали, пол под ногами качался, но хотя бы был, точно был! В ушах тонко звенело, и сквозь звон пробивались резкие мужские голоса.
— Что с ней?
— Сомлела с непривычки.
— Юхан!
— И пальцем не трогал! То есть трогал, но не так!
— Ну да. Ласково придерживал и слегка помял. Как обычно. Силу-то девать некуда!
— А ты вообще заткнись!
— С чего бы это?
Если ее похитители сейчас передерутся, хватит у нее сил сбежать? Пожалуй, нет. Не сразу. Ох, что ж так дурно-то…
— Хватит. Опять нарветесь. Давай ее наверх, Юхан, она уже приходит в себя.
— Где Тессард? Я думал, тут ждать будет.
— Недосуг ему за вами, недоумками, по сугробам бегать. С его сиятельством говорит. Ждите.
Ее подхватили на руки и понесли куда-то, кажется, по лестнице. То есть, судя по разговору, раз “наверх”, точно по лестнице, но ей чудилось, что и она, и похититель вообще никуда не идут, а кружатся внутри гигантского колеса. Если ее сейчас вывернет прямо на этого мужлана, ее ведь не убьют, нет?
Но тут кружение прекратилось, и Изольда поняла, что лежит на чем-то мягком и даже вроде бы чистом. По крайней мере, пахло свежим бельем и лавандой, почти как дома. Тяжелые мужские шаги протопали прочь, стукнула дверь. Неужели оставили одну?
“Погоди, не спеши, — осадила она первый порыв вскочить и бежать. — Если оставили без присмотра, значит, уверены, что никуда не денусь. Это раз. Два — надо понять, где я. Нет, сначала надо прийти в себя. Потом понять, как выбраться. Наверное, понадобится теплая одежда. Еда. Деньги. И как-то избавиться от этих, кем бы они ни были”.
Изольде совсем не нравилось быть похищенной. Во-первых, сама мысль пугала до леденящего ужаса. Она одна во власти нескольких мужчин, что может быть кошмарнее? Только если они решат… ну… применить свою власть. Может, для начала поискать хоть что-то, что сгодится как оружие? Но что? “Кочерга подошла бы идеально”. Изольда в красках представила, как обрушивает тяжелую железную кочергу на голову похитителю. Но прекрасная фантазия тут же сменилась более правдоподобной: тип в плаще и капюшоне попросту перехватил ее руку, кочерга выпала, звеня, и… Изольда так перепугалась дальнейшего развития воображаемой схватки, что резко открыла глаза.
Она лежала в небольшой чистенькой комнате. Простоватой, но уютной. Блестел в отблесках очага выскобленный пол, шевелились от сквозняка вышитые занавески на окне. На столике в углу стояла зажженная масляная лампа, а у столика — две табуретки с красивыми резными ножками. И скамья у стены. А еще коврик у кровати. Почему-то при виде этого коврика Изольда даже немного успокоилась. Почти такой же лежал у ее детской кроватки в старом доме. Кто-то вязал его своими руками! И это точно был не один из похитителей. Значит, здесь есть женщины! С которыми можно попробовать договориться!
Только вот смущали голоса снизу. Уж слишком это напоминало какой-нибудь трактир. Или постоялый двор. И с хозяевами просто так договориться не выйдет, им наверняка заплатят за молчание. А перебить цену ей нечем. Даже всех украшений — один серебряный перстенек с бирюзой, память о бабушке. Для Изольды — бесценная, но для других людей — простенькая безделушка, за которую много не выручишь.
Есть, конечно, еще платье. Дорогой бархат, кружева, серебряное шитье. Дядюшкин подарок тоже было жаль, но дядюшка сильнее расстроится, потеряв ее. А убегать в бальном платье — все равно никуда не годная идея, ей понадобится простая, удобная и теплая одежда.
Изольда осторожно пошевелилась, села. Отлично, ей лучше. Ни тошноты, ни головокружения. Для начала нужно осмотреться.
Прода от 06.11.2022, 15:24
Она подошла к темному окну и едва не застонала в голос. Вдали высились горы, закрывая скалистыми отрогами и острыми вершинами половину неба, а над горами полыхал призрачный свет, переливался от золота к зелени, от зелени к розовому, пурпурному и фиолетовому, и снова к зелени, то яркой, то тусклой. Огромные ленты, полотнища света — на все небо! И черные силуэты гор, высоких елей и пихт, острых крыш небольшой деревеньки. Только в одном месте во всем королевстве сиял ночами этот волшебный, неземной свет! Запретная гора!
Это же другой край королевства! Неудивительно, что ее тащили, словно какое-то срочное письмо, через эти жуткие провалы! Она даже не представляет, как отсюда добраться в Дортбург, но ясно, что не так-то просто!
Но зачем? Почему она именно здесь? Не для того же, чтобы надругаться над девичьей честью, для этого не нужно было тащить ее в такую даль. Да и то сказать, зачем похищать девушку, если в любом городе, селенье, даже на любом постоялом дворе можно найти девиц легкого поведения? Вытребовать выкуп за воспитанницу у господина Оттокара? Тогда, конечно, ее бы спрятали, но неужели не нашли бы убежища поближе? К тому же только представить, чтобы маги, те, кто стоит неизмеримо выше простых людей, рядом с королевским троном — и вдруг промышляли похищением простых городских девиц за выкуп?! Чушь!
Но отчего-то лезла в голову еще большая чушь, порожденная видом Запретной горы, меткой на руке, разговором с Гантрамом и нахлынувшими после воспоминаниями о бабушке. Легенда говорила, что именно отсюда, то есть не совсем отсюда, не от какого-то постоялого двора или деревенского дома, а просто от подножия горы, — избранная должна пройти путь к цветку, чтобы доказать свою избранность.
Но не могли же эти…
Даже не додумав абсурдную мысль, Изольда замотала головой. Хватит! Пусть сказки остаются сказками!
Чего она совсем не ожидала, так это стука в дверь. И дело не в глубокой ночи за окном, просто похитители и приличные манеры — какое-то слишком уж невероятное сочетание.
Но у нее-то манеры никто не отбирал! Она отвернулась от окна, на всякий случай поправила на ощупь прическу и спокойно сказала:
— Войдите.
Вошел совсем даже не похититель, а молодая и довольно миловидная девушка, наверное, ровесница Изольды. С подносом в руках, в закрытом темно-зеленом шерстяном платье, белом накрахмаленном передничке и чепчике, совсем не трактирная подавальщица, скорее горничная из приличной семьи. На подносе исходил ароматным паром чайник, стояло блюдечко с колотым сахаром, еще одно с печеньем и крохотный кувшинчик со сливками.
— Господа сказали, вам дурно было. Я чаю принесла, — быстро проговорила она. пристраивая поднос на столик. — Попейте, госпожа, станет легче.
