Глава 1. Идеальный прыжок
Всю свою жизнь Андрей Шотт презирал слово «чудо». Чудо — это для идиотов, которые не понимают, как сварены стальные балки, как течёт ток по проводам и как из набора вероятностей рождается реальность. Сейчас, за тридцать секунд до того, как его детище должно было разорвать пространство, он осознанно подавлял рефлексы. Сухость во рту, которую хотелось сглотнуть. Дыхание, которое норовило стать частым и поверхностным. Нужно было сохранять полную концентрацию и контроль. Единственное, что он не мог отключить, — это давящую тяжесть его ответственности за происходящее.
Он сидел в центре капитанского мостика «Проекции», втиснутый в анатомическое кресло так плотно, что амортизирующий каркас казался продолжением его собственного скелета. Пальцы лежали на столешнице из холодного, матового пластика в идеально расслабленной позе, отточенной годами тренировок. Хоть дрожи не было и то хорошо, её он подавил ещё час назад. В санузле его затрясло, но он, стиснув зубы, вцепился в раковину и дождался, пока тело перестанет содрогаться, а тошнота отступит от горла. Теперь он был сух и пуст, как отработанная гильза. Идеальный и готовый инструмент для разрезания реальности.
— Статус квантового ядра, — его голос прозвучал глухо, будто доносился из соседнего отсека.
— Поле сформировано, нестабильность на уровне 0,0003, — отозвался голос Артёма, первого пилота. Сквозь связь, поверх ровного гула систем, слышалось частое, поверхностное дыхание, будто он бежал. — Удерживаем суперпозицию. Пока.
«Пока». Самое страшное слово в космонавтике. Оно означало, что «мы ещё не умерли, но всё может быть...».
Шотт скосил глаза на основной экран. На нём не было ни звёзд, ни вообще ничего знакомого. Там бушевал бешено несущийся на них хаос из разноцветного шума, который был визуализацией миллиардов вероятностных состояний, в которых корабль существовал одновременно. Здесь и в четырёх световых годах отсюда, рядом с красным карликом и в миллионе других мест, вероятных и невозможных. Сейчас «Проекция» была квантовым призраком или сном материи, никто до конца этого не понимал. А через двадцать секунд ей предстояло обрести плоть в одной-единственной точке. Или не обрести, расплескавшись по пространству облачком атомов.
— Хронометрия?
— Часы Земли и бортовые синхронизированы, расхождение в пределах наносекунд, — доложила Лиза. Её голос был настолько тонок и высок, что физически ощущалось её напряжение. — Готовы к фиксации временного континуума.
— Нуллификаторы?
— Поле защитного наблюдения стабильно, — хрипло, с усилием выдавил Сидоренко, старший по защите. — В теории иглы не коснутся.
В теории. Вся их миссия была одной большой и красивой теорией, написанной на салфетках, взлелеянной в сверхпроводящих колбах и втиснутой в двенадцать человеческих черепов. Пятнадцать лет математики, семь лет сборки и три года проверок, когда каждый день кто-то говорил «это невозможно». И сейчас всё зависело от двенадцати человек: их сознание должно было синхронизироваться с точностью до наносекунды, удерживая единую модель реальности, иначе корабль бесследно растворится в пустоте.
— Десять секунд, — объявил бортовой компьютер спокойным женским голосом, который Андрей выбирал лично среди десятков вариантов. Ему нужен был голос, лишённый любых эмоций. В квантовой навигации даже намёк на неуверенность мог нарушить синхронизацию сознаний. А раскол в синхронизации — это гарантированная гибель для всего экипажа.
Он закрыл глаза для погружения в интерфейс. Импланты в зрительной коре гасли, отсекая реальность мостика, и на внутренний экран проступала идеальная схема «Проекции». Взаимосвязь узлов, потоки внимания и контуры обратной связи. Он был её архитектором и знал каждую слабину, каждый порог, за которым система начнёт рвать сама себя. Сейчас он методично обходил их все, как сапёр минное поле под дождём, зажимая каждую потенциальную угрозу тисками своей воли.
«Это не прыжок и не полёт, — давила на сознание мысль, вытесняя всё остальное. — Это приведение системы в когерентное состояние. Наша воля — единственный управляющий параметр, а её ошибка — мгновенная аннигиляция».
— Пять.
Дыхание Артёма в наушниках стало сиплым, хриплым, будто он задыхался.
— Четыре.
Кто-то на мостике, справа, сглотнул так громко и сухо, что этот звук прошёл по общему каналу.
— Три.
Шотт забыл про команду, про Землю, про сына и даже про свой страх. Он был только точкой сознания, сжатой в алмазную иглу, упирающейся в одну-единственную координату в бесконечности. Точку возле красного карлика Проксима Центавра. Он требовал её своей волей, силой и беспощадной уверенностью, становясь заказчиком реальности.
— Два.
— Один.
— Активация.
Тишины не было. Её съел гул.
Низкий гул зарождался где-то в глубинах корабля и накатывал волнами, идя через кости и выжимая слёзы из глаз вибрацией. Весь корпус «Проекции» дрожал, а пластины титанового сплава скрипели, словно протестуя. Над головой раздался короткий, отчаянный лязг — это металл не выдержал и пошёл на излом.
А потом свет погас. Не аварийно, а просто… схлопнулся и исчез, как будто его никогда и не было. На долю секунды Шотт оказался в абсолютной, беспросветной тьме. Это была изначальная тьма, которая была до пространства и до самого понятия «видеть». А в следующую секунду его разорвало. Клетки памяти, нейронные связи и само понятие «Андрей Шотт» рассыпалось под давлением чистого вероятностного хаоса. Он одновременно перестал быть и в то же время стал всем и ничем. Он был точкой взрыва сверхновой, рвущей газовые оболочки, и мгновением тишины между ударами сердца — незаметным, но необходимым. Он видел, как его сын на Земле роняет пластикового робота, и в ту же миллисекунду наблюдал, как эта же игрушка, покрытая пылью, лежит на полке в заброшенном доме десятки лет спустя. Он был одновременно собой, сидящим над чертежом «Проекции» с кружкой холодного кофе, древней, слепой клеткой в первичном бульоне, и холодным камнем, вечно летящим в поясе астероидов.
Это был кошмар чистого и первозданного бытия. Ужас суперпозиции, где миллиарды возможных Андреев Шоттов проживали миллиарды возможных жизней, и все они были одинаково настоящими. Здесь не было выбора и было Всё. А потом в этот хаос вонзилась спасительная, человеческая боль. Она началась в затылке и хлынула по позвоночнику раскалённым металлом, выжигая хаос и выковывая форму. Он вцепился в эту боль, как утопающий в последний обломок корабля. Всё лишнее — бактерии, игрушки, сверхновые, камни — отлетело прочь. И из глубины того, что ещё оставалось человеческим, вырвался беззвучный крик: имя, место, координаты. Не мольба или просьба, а жёсткий и беспрекословный приказ.
«Я — Андрей Шотт. Я — на мостике корабля «Проекция». Мы находимся в точке L-5 системы Альфа Центавра. Я — Андрей Шотт. Я — на мостике…»
Это был гвоздь, который молотом его воли вбивался в дремучую и сопротивляющуюся плоть вероятности, приколачивая к ней единственную, выбранную реальность. И тут где-то очень далеко за гранью слышимого раздался короткий щелчок — словно последняя деталь огромного механизма встала на место. А через мгновение он ощутил болезненный удар в ушах и нарастающую вибрацию, которая проникла в каждую клетку его тела. Это был предсказанный побочный эффект интерфейса — кратковременное резонирование индивидуального сознания с волновой функцией целого.
Его детище, словно клинок, вспороло пустоту между звёздами в единый миг, и прыжок был успешно совершён. Но теперь начиналось самое сложное. Они повисли в гравитационной ловушке двойного солнца, в пространстве, где линии искривлялись, а реальность вокруг теряла чёткость, сминалась и растягивалась, как отражение в кривом зеркале. Здесь нельзя было «прыгать» — малейшая попытка нового коллапса в таком гравитационном вихре разорвала бы их квантовую связанность вдребезги. Здесь можно было двигаться лишь осторожно, едва заметно, продавливая пространство, словно вязкий кисель. На это и уходили те самые семьдесят семь расчётных дней пути до цели. Семьдесят семь дней непрерывной, выматывающей работы на грани срыва, когда один неверный мысленный импульс — и корабль будет разорван гравитацией звезды.
Свет вернулся, неприятно ударив по глазам, и на экранах одним махом вспыхнули зелёные, ровные и слишком правильные столбцы телеметрии. Гул генераторов вернулся к монотонному, привычному рокоту, заглушив память о тишине небытия. А на главном экране зажглись звёзды. Незнакомые и манящие своей тайной. В центре танцевали две яркие бело-жёлтые точки — Альфа Центавра A и B, — кружась друг вокруг друга в бездонной чёрной пустоте. Чуть в стороне тускло мерцала красная Проксима, словно зловещий уголёк. Рядом с ней, пойманная гравитационным притяжением, висела бледно-голубая планета — Эпиметей, спокойная и неестественно прекрасная в своём мраморном совершенстве. Они были здесь.
Андрей дал себе пять секунд. Пять секунд на то, чтобы тело вспомнило, как дышать ровно, а мозг — как фильтровать информацию. В такие моменты любой сбой мог стоить дорого, а он слишком долго шёл к этому прыжку, чтобы сейчас поддаваться слабости. Пальцы сами нашли нужные сенсоры, и годы тренировок взяли верх над усталостью. Он проверил пульс: учащённый, но стабильный. Дыхание выравнивалось.
На мостике раздался сдавленный кашель. Это был Артём. Откашлявшись, он откинулся в кресле, и его тело обмякло, а лицо было мокрым от слёз и слюны. Грудь неестественно ходила ходуном, ловя воздух, которого, казалось ему, не хватало.
— Боже… — выдохнул он, и это было не восклицание, а стон. — Боже мой…
Шотт игнорировал его. Его пальцы, быстрые и точные, уже летали по сенсорной панели, вызывая потоки сырых данных, сдирая с системы все покровы. Температура корпуса. Состояние полевых узлов. Энергопотребление. Каждый параметр, каждый показатель...
— Отчёт. Быстро. Все системы. — Его собственный голос прозвучал так хрипло, будто он целый час орал в пустоту, а не молчал.
Посыпались голоса, перебивая друг друга, срываясь на фальцет, на смех, на истерику.
— Поле стабилизировано, коллапс завершён! — крикнул кто-то, и в голосе было исступление, а не простая радость.
— Все системы в зелёном, повреждений нет, чёрт возьми, повреждений НЕТ! — это был инженер с энергоотсека, и он почти рыдал.
— Координаты… — голос Артёма вдруг стал чистым и ледяным. — Точное попадание в целевую область. Чувствую привязку… будто встал в готовый паз. Погрешность… — Он замолчал на секунду, и эта пауза была страшнее крика. — Господи. Погрешность менее километра. Навигационный ИИ выдаёт ошибку. Считает данные невозможными и требует перезагрузки.
— Временное рассогласование с Землёй… — это Лиза, хронометрист, её голос дрожал, но говорила она чётко. — Статистический ноль. Эффекта близнецов… нет. Его нет, капитан. Как мы и предполагали для нелокального перемещения. Парадокс разрешился.
Шотт слушал, впитывая цифры. Они были… идеальными, безупречными… слишком… По всем моделям, по всем симуляциям, первый прыжок должен был быть дёрганным, грязным и сопровождаться сотнями микроскачков, сбоев, отклонений в навигации и всплесками в защитных полях. А они прибыли словно поезд по рельсам, точно по расписанию, секунда в секунду. Без сучка и задоринки… без единого намёка на сопротивление реальности…
Где-то глубоко внутри, где должна была вспыхнуть радость, разливалась ледяная тяжесть. Она не давала свободно вздохнуть, предупреждая, что что-то не так. Вселенная не дарит таких подарков. Это невозможно. Либо наши модели — это всего лишь детский лепет, и мы не понимаем ничего в устройстве мира. Либо мы уже часть чьей-то готовой модели. Значит, ошибка не техническая, а логическая, и в расчётах упущено что-то важное и чудовищное по масштабу.
— Нуллификаторы, — его голос прозвучал сухо и жёстко. — Ваш отчёт. Сидоренко.
Сначала в канале связи была абсолютная тишина. Никаких фоновых шумов, только молчание. Через несколько секунд появились помехи, за ними равномерное сипение, которое внезапно прервал резкий кашель. Звук был глухим и сдавленным, как при затруднённом дыхании.
— Сидоренко? Что там у вас?
— Э… — голос Сидоренко был не просто странным, а словно сбитым с толку и лишённым профессиональной скорлупы. — Шеф, тут… вроде всё в норме. Поле выдержало. Иглы не коснулись. Никаких столкновений.
— Но? — Шотт не повысил тон. Он его заострил.
Ещё пауза. Более долгая и подозрительная.
— Шеф, можно вас? Лично.
Шотт почувствовал, как тот холодный комок в груди начинает пульсировать и становится тяжелее, вытесняя воздух. Он откинулся в кресле, с силой, почти со злостью вытер лицо ладонью. Кожа под пальцами была влажной и холодной.
— Говорите. Все слышат, — сказал он, глядя прямо через экран на мраморный шар Эпиметея.
Сидоренко тяжело вздохнул. Вздох разнёсся по мостику, перебив на миг гул систем.
— Это не по протоколу, я знаю. Но… Костя Коваль с третьей смены. У него… — Голос снова споткнулся. — После выхода из коллапса он минут пять просто стоял. Молча. Потом подошёл, шеф. Белый как эта стена. Говорит…
Голос Сидоренко прервался резко, будто ему перекрыли кислород, вцепившись в горло.
— Что он говорит? — спросил Шотт тихо, почти интимно, но так чётко, что вокруг него все, даже Артём, замерли.
— Он говорит, шеф… что в момент перехода. В эту самую… херь, когда всё плывёт и рвётся… Он на секунду... Он не просто ничего не видел. Он наоборот… увидел.
— Что увидел? — Шотт уже знал ответ. Он знал его с того момента, как увидел идеальные цифры на экране. Но ему нужно было услышать.
— Город, — прошептал Сидоренко. Слово прозвучало так, будто его произнесли прямо здесь, а не передали по радиоэфиру. — На планете, внизу. Чёткий, ясный, как на экране высокого разрешения: башни, купола, улицы — всё геометрически правильное, чистое. Но совершенно пустой, до жути. Солнце светит, а в окнах — сплошная темнота. Говорит он об этом уверенно, как о неоспоримом факте.
На мостике наступила тяжёлая и напряжённая тишина. Её заполнял лишь низкий и монотонный гул работающих генераторов, который не прекращался ни на секунду. Шотт медленно, с чувством невероятной тяжести, поднял глаза к главному экрану. Туда, где висел этот бледно-голубой, слишком правильный шар. Эпиметей.
«Идеальный прыжок и точечное видение — это не два сбоя, а скорее всего одна аномалия».
Он смотрел на него теперь, как на мишень в тире. Мишень, в которую они попали с невозможной точностью.
«Информационный шум — это помеха в рабочем контуре. Если начнут обсуждать, то внимание команды расфокусируется, что чревато... Надо пресечь сейчас же».
Он сглотнул. Горло было сухим, как пепел.
— Нервная галлюцинация, — сказал он голосом, не терпящим возражений. Тоном, который он оттачивал годами на скептиках, дураках и трусах, пока он не стал частью его личности. — Стандартный сбой нейровосприятия при квантовом коллапсе. Предсказуемое и изученное явление. Его уже сотню раз описывали в симуляторах и на нейрографиках. Паника оператора, ничего более.
Он сделал паузу, дав этим казённым, мёртвым словам повиснуть в воздухе, чтобы экипаж их впитал. Потом добавил, отчеканивая каждое слово:
