— В рабочий протокол не вносить. Внесите в мой служебный журнал, гриф «нейрофизиология». И чтобы я больше об этой ерунде не слышал. Все на послеполётный анализ. У нас два месяца до финального сближения. И нам есть над чем работать.
Он сделал микро-паузу, его взгляд скользнул по экрану, где светился индикатор открытого канала с нуллификаторами.
— Сидоренко, — добавил он уже более обыденным, служебным тоном, — вашего человека, Коваля, после осмотра медиками — ко мне. Для формального опроса по нейрофизиологическому инциденту. Всем — заниматься своими обязанностями.
Он щелчком отключил общий канал. На мостике сразу зашевелились, заговорили вполголоса, а потом уже громче начали обсуждать прыжок. В голосах звучала неподдельная радость, кто-то нервно рассмеялся. «Мы сделали это!» — выкрикнул кто-то. Посыпались хлопки по плечам и объятия. Люди не могли сдержать эмоций, ведь они действительно преодолели невозможное.
Андрей поднялся, и его движения, как всегда, были чёткими и экономичными.
— Артём, примите командование на мостике. Светлана, сверьте все показания с эталонными симуляциями. Отчёт через час.
И, сделав несколько шагов, он вышел в коридор. Дверь за ним закрылась, оставив за спиной гул празднования. Здесь, в нейтральной тишине служебных отсеков, его лицо наконец обнажило ту самую тяжесть, которую он не позволил себе на мостике.
«Идеальный прыжок и видение города».
Он твёрдыми шагами пошёл к своей каюте, уже прокручивая в голове первый и главный вопрос, который задаст нуллификатору.
«Так что же ты там на самом деле увидел?»
Глава 2. Конструктор
Первый день экспедиции подходил к концу. Свет в коридорах погас. Осталась только синяя подсветка у пола. Андрей за день проверил все отделы. Теперь он шёл для личных разговоров. Надо было увидеть лица один на один, а не сухие отчеты. Заходя в медблок, он увидел Лину сидящей за столом, уронившей голову на сложенные руки. Ее спина под белым халатом была сильно напряжена. Она услышала шаги и подняла лицо. Глаза были красные, веки опухшие. Она посмотрела на него, и в этом взгляде не было ничего профессионального. Только усталость и тревога.
— Андрей.
Он подошел, прислонился к стойке с инструментами и вопросительно приподнял бровь.
— Все плохо, — сказала она. Голос сорвался на хрип. — У всех давление и тахикардия. Артема рвало полчаса и я вколола ему седатив. Это все постстресс.
Она замолчала, потянулась к стакану с водой, но не стала пить.
— Это не главное. Главное началось сейчас.
— Что именно?
— Память. У кустода Мишина. Он не может вспомнить лицо жены. Говорит, оно плывет, как в тумане. Я дала ему нейростимулятор, но не помогло. А потом показала случайный чертеж гравитационного якоря. Он воспроизвел его идеально. До последнего болта. У него стирается личное. А рабочее… рабочее становится четким. Как будто его мозг оптимизируют.
Шотт молчал.
— Но есть и другие странности, — Лина встала, прошлась до стены и обратно. Халат болтался на её худых плечах. — У меня, у Саши из навигации, и у лаборантки из биологии. Сразу после прыжка, когда мы отрубались. Один и тот же бред. Не сон, а ясная картинка. Пустой коридор. Идеально ровные стены, прямые углы. Мы втроем описали его одинаково. Это не галлюцинация. Это данные, которые нам кто-то загрузил.
Она остановилась перед ним и сжала руки так, что ногти впились в ладони.
— Что я должна делать, Андрей? Вносить в отчет «коллективные галлюцинации»?
— Нет, — сказал он быстро. — В отчет вносишь стресс, переутомление. Все остальное — шифром в мой закрытый лог. И чтобы никто не трепался про эти видения. Ни слова.
Она смотрела на него, не понимая.
— Ты что, с ума сошел? Это симптомы! Это…
— Это паника, — перебил он. Андрей не повысил голос, а просто сделал паузу, но этого хватило, и она замолчала. — Если они начнут обсуждать одинаковые сны, через два часа мы будем иметь паникующий экипаж. Ты поняла?
Она хотела возразить, но вспомнила пустые, как у куклы, глаза Кости... Она сглотнула, кивнула и отвернулась.
— Поняла. Но это не лечится молчанием. Оно будет прорастать.
— Наша задача — не дать ему прорасти, пока мы не поймем, что это. Держи их на седативах и создавай иллюзию контроля.
Он вышел в коридор, и дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Он постоял секунду, прислушиваясь к тишине. Потом пошел к навигационной рубке. Артема не было на рабочем месте, и Шотт нашел его в крошечном закутке с резервными экранами. Свет не горел, лилось только тусклое свечение панелей и холодный блеск Эпиметея в иллюминаторе. Пилот стоял, прислонившись лбом к стеклу. Он не обернулся.
— Контуры в норме? — спросил Шотт.
Артем вздрогнул, отпрянул от стекла. Его лицо отливало синевой экрана.
— Контуры… да. В норме. — Он говорил медленно, с паузами, словно каждое слово требовало усилий. — А я нет.
— Объясни.
— Пространство… оно не пустое. Когда я пытаюсь построить траекторию в голове, почувствовать ее… я упираюсь. В густое и вязкое сопротивление. Как будто плывешь против течения. А если мыслю строго по курсу… сопротивление падает. Практически до нуля. Мы не летим, Андрей. Нас ведут.
Он сделал паузу, провел рукой по лицу.
— И двигатели… они работают на половину от расчетной мощности. Энергопотребление ниже на сорок процентов. Как будто нас… подталкивают, и система это одобряет. Это слишком эффективно и логично.
Он посмотрел на Шотта, и в его глазах читалось смущение, а не страх.
— И знаешь, что самое противное? Это начинает казаться правильным. Как будто так и надо летать.
Шотт шагнул ближе и взял его за плечо. Крепкие мышцы под тканью напряглись, реагируя на прикосновение.
— Слушай меня. Никому ни слова об этом. Для всех ты просто выгорел. Для меня ты теперь поработаешь датчиком. Записывай все. Каждое «сопротивление», каждый сдвиг в энергетике. Всю хрень, которая кажется тебе неправильной. Ясно?
— Ясно, — кивнул Артем. — А если… если это и есть правильно? Если мы просто не умели?
— Правильно — когда ты командуешь кораблем, а не он тобой. Пока не так — мы груз в товарном вагоне, пусть и с удобными рельсами. Возвращайся в рубку и работай, — приказал Андрей и направился к Светлане.
Машинный отсек вибрировал низким, несмолкающим рокотом, и в нём пахло озоном и раскаленным металлом. Светлана стояла перед открытым технологическим люком. В руках у нее был мультиметр, но она не смотрела на экран. Она смотрела внутрь, на жгуты кабелей, и ее лицо, освещенное аварийной лампой, было искажено немой яростью.
— Все вранье, — сказала она, не оборачиваясь. — Все до одного датчика.
— Конкретнее.
— Энергопотребление — пятьдесят два процента от модели тяги. Тепловыделение — шестьдесят восемь. Вибрация корпуса — 0.003 g. Как при стыковке в доке, а не после квантового скачка. — Она щелкнула выключателем, мультиметр пискнул. — Либо все мои приборы сдохли разом. Либо… законы физики здесь другие. Более вежливые, что ли. Представь, гравитация не реагирует на манёвры.
Она швырнула прибор на стол. Он грохнулся и покатился.
— Нас словно ведут, Андрей, как на буксире.
— Предложения?
— Вырубить квантовое ядро. Отключить всю эту систему. Лететь на ионниках. Не важно сколько лет, но своим ходом.
— Не можем. Мы же в гравитационной ловушке. Отключение — это мгновенный распад и смерть.
Она медленно повернулась и смотрела сквозь него, в никуда. Выражение лица было таким, будто она рассматривала бракованную деталь.
— Итак. Мы в ловушке, которая заботится о нашем комфорте, а значит, её логика требует нашей сохранности, и мой отчёт будет идеальным. Тогда я начну систематически нарушать её ожидания. Подам нерасчётную нагрузку на сеть, отклоню вектор тяги. Буду смотреть, как она «подруливает». Нащупаю границы её терпения. Это и будет её контур.
— Ищи нестыковки, — сказал Шотт, и уголок его рта дрогнул. — Твой метод разумен. Забудь, куда мы летим. Следи, как система реагирует на твой саботаж. Если корабль ведут, у того, кто ведет, должны быть руки. Найди их след.
Она молча кивнула, подобрала мультиметр. Ее пальцы сжали пластик так, что костяшки побелели. Но взгляд снова стал острым и сосредоточенным. Инженерная задача — это хоть что-то понятное в этом бардаке...
В камере регенерации было очень тихо. Коваль лежал на койке, укрытый до подбородка одеялом. Глаза открыты. Он смотрел в потолок, не моргая.
Шотт подошел, сел на стул у койки.
— Костя.
Никакой реакции.
— Константин.
Веки медленно сомкнулись, а потом открылись, и взгляд поплыл по потолку, найдя Шотта. Узнавания не было, но потом появился проблеск.
— Капитан.
Коваль медленно перевел взгляд обратно на потолок. Слова звучали монотонно, без эмоций.
— Видел улицы с домами. Четкие как линии на чертеже. Башни без окон. Перекрестки под идеальными углами. Весь город как один большой чертеж. Он пустой. Он… ждет, когда будет заселен.
— Кем? Нами?
— Не знаю. Но в центре… есть пятно. Оно не по чертежу. Оно другое. И оно не ждет, а работает.
Он замолчал и больше не сказал ничего. Просто смотрел в потолок и в тот идеальный чертеж, который теперь жил в его голове. Шотт вышел в коридор. Остановился, прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. В голове, поверх усталости, теперь мелькало:
«Стирается личное... нас подталкивают... нас ведут... экономим энергию... законы физики вежливые... чертеж... пустая форма.»
Факты складывались в схему ловушки, и все детали указывали, что они уже внутри. Он толкнулся от стены и пошел к себе. В каюте было тихо, и он сел за стол, щелкнул по экрану. Заставка — бледный шар Эпиметея.
Он открыл журнал логов. Пальцы привычно вывели запрос: «Анализ энергопотребления. Сравнение с эталонной моделью. Глубина с момента финальной активации квантового ядра на орбите Земли». На экране всплыли столбцы цифр. Все зеленые, идеальные, а значит, ложные. Он проделал это трижды, но цифры по-прежнему были идеальны. Он откинулся в кресле. Завтра они будут отыгрывать спектакль, а сегодня ему нужно было понять, на чём этот спектакль держится. Найти сбой в синхронизации или противоречие в данных. Хотя бы одну ниточку, за которую можно дёрнуть. Он перевел взгляд на фото сына на столе и прищурился, пытаясь вспомнить имя. Но между фото и именем возникла пустота. Лицо всё ещё было перед глазами, но связь была потеряна, и какое-то время он смотрел на сына, как на фотографию незнакомца. Провёл пальцем по рамке, пытаясь ощутить тепло того дня, но не получилось.
«У меня тоже началось», — подумал он без паники, с отстранённым любопытством. Он отвернулся от фото и снова обратился к экрану. Зеленые, безупречные столбцы все так же мерцали. Он стер старый запрос и ввел новый, короткий и не по регламенту: «Поиск протоколов внешнего управления». Как он и ожидал, поиск не нашел ничего. Он придвинулся ближе и начал писать провокационный скрипт, который, возможно, даст обратную реакцию...
Глава 3. Синхронизация
Андрей вошёл на мостик ровно в шесть. Каждый член экипажа согласно расписанию вахт был на месте. Не было привычных потягиваний, зевков и стука чашек о стол. Все сидели прямо и смотрели на экраны. Тишина была подозрительная, как перед стартом ракеты, которая уже никогда не взлетит.
— Доклады, — сказал Шотт. Его голос прозвучал грубо в этой тишине.
Голоса посыпались один за другим, четко и без пауз.
— Навигационные контуры стабильны. Курс удерживается автоматически. Поправка не требуется.
— Когерентность ядра на отметке девяносто семь процентов. Деградации нет.
— Энергетика в зеленой зоне. Расход на тридцать восемь процентов ниже планового.
— Физиологические показатели экипажа в норме и стабильны.
Лина произнесла последнюю фразу, глядя в свой планшет. Она не подняла глаза. Шотт посмотрел на нее, а затем на всех остальных. У всех у них было одно и то же спокойное и пустое выражение лица. Как у людей, которые крепко спят с открытыми глазами.
— Выспались? — резко спросил он.
Несколько голов повернулись к нему. Артем кивнул.
— Да, капитан. Отлично выспался.
— У меня сон был без сновидений, — сказала девушка с поста связи. — Очень глубокий.
«Сон без сновидений, — зафиксировал где-то в подсознании Шотт. — Идеальный отдых, как по инструкции».
— Хорошо, — сказал он. — Приступайте к плановым работам. Сеанс поддержания когерентности через час.
Он прошел к своему креслу, делая вид, что изучает сводку, а сам краем глаза наблюдал. Через несколько минут Артем потянулся к кружке с водой, а Светлана на другом конце мостика поправила точно такой же стакан. Их движения были зеркальными. Потом инженер третьего контура почесал переносицу и одновременно с ним то же самое сделала девушка-связист. Подозрительная синхронность озадачила Андрея, и он встал и вышел в коридор. Ему нужно было подышать. В стороне от мостика он прислонился к стене и закрыл глаза. В голове стучала одна мысль. Они все успокоились и вошли в ритм, а он выпал из него. Его слух ещё ловит фальшивую ноту в этом новом гудении. Или это фальшивит уже его собственный мозг?..
В десять ноль-ноль весь операторский состав занял места в креслах синхронизации. Комната напоминала стоматологический кабинет. Белый пластик, жужжание аппаратуры и запах озона.
— Готовы, — сказал Шотт в общий канал. — Начинаем.
Он откинулся и закрыл глаза. Импланты в висках напомнили о себе слабым холодным жжением. Сначала ничего не было, но потом появился гул. Он зародился где-то в затылке и медленно рассеивался по всему телу. Низкий, ровный, как звук огромного трансформатора где-то под землей. Потом где-то на краю сознания возникло изображение. Кристалл. Он был идеальным. Абсолютно симметричная структура из пересекающихся линий. Она вибрировала, и с каждым ударом пульса общий гул становился четче. Шотт чувствовал, как его собственные мысли замедляются, выстраиваются в ряд, подстраиваются под этот ритм. Становится легко и спокойно, внутренний диалог остановился. Нужно только отпустить…
И тут он почувствовал что-то чужое. Это было похоже на прикосновение ледяной иглы к мозгу. Быстро, четко и без эмоций. Чужое присутствие не думало, а корректировало. Мгновенный импульс, и вибрация кристалла стала еще ровнее, а гул еще чище. Исчезла едва заметная рябь, которую Андрей даже не успел осознать. Это явно был не член экипажа. Их мысли были теплыми, путаными и живыми. Это же было что-то холодное и искусственное, как программа. Она была здесь, с ними, внутри их общего разума. И она настраивала их, как инженер настраивает прибор. Шотт попытался удержать панику. Он не мог выйти из сеанса раньше времени — это нарушило бы синхронность. Он должен был терпеть и чувствовать, как эта ледяная игла время от времени вонзается в коллективное поле и что-то поправляет. Делает их более эффективными или более послушными. Сеанс длился двадцать минут. Когда гул стих, Андрей открыл глаза. Его тело было покрыто липким холодным потом, а голова раскалывалась. Вокруг него люди мягко откидывались в креслах. На их же лицах было умиротворение, почти блаженство.
— Ох, — тихо сказал Артем, потягиваясь. — Как будто заново родился. Никогда такого не было.
