Дико устаревшая, полная багов, но способная к обучению. Они будут пытаться нас обновить. А сбой во времени — это первый конфликт файлов. Представь, что будет, когда начнётся основная закачка.
Она отвернулась и снова склонилась над панелью, закончив разговор. Шотт постоял ещё мгновение, слушая гул генераторов, который теперь казался ему не фоном, а пульсом чего-то огромного и постороннего. Затем развернулся и пошёл к медблоку. Ему нужно было взглянуть на Коваля...
Шотт сидел в своей каюте и смотрел на вентиляционную решётку над столом, пытаясь представить, куда ведёт этот тёмный квадрат. Вдруг дверь сдвинулась без предварительного стука, и на пороге появился Артём. Его обычно идеально заправленная синяя форма была расстёгнута на две верхние пуговицы, а под глазами виднелись явные следы недосыпа.
— Можно?
— Уже вошёл. Что случилось?
— Ничего. Всё отлично, понимаешь?
Артём прошёлся по каюте, его сапоги глухо стучали по металлическому полу. Он остановился у стола, взял в руки пустую кружку с надписью «Лучшему папе» и покрутил её.
— Я тут подумал. Эта ошибка времени… идеальная планета, видения. Это всё как-то слишком. Слишком чётко, слишком правильно, как в симуляции. Словно мы в тренажёре, понимаешь? Ты же сам говорил, что первый прыжок должен был быть грязным. А он был идеальным. Как будто мы до сих пор не летим, а находимся в барокамере на Земле, и учёные кормят нас виртуальными картинками. И эти сбои… это просто глюки рендеринга. Ошибки в программе.
Он поставил кружку на место, не глядя. Пластик глухо стукнул о стол.
— И что? — спросил Шотт. Его голос звучал спокойно, даже устало.
— Что «и что»? Это же меняет всё! Если это симуляция, то Эпиметея нет. Нас просто тестируют. И все эти аномалии — не угроза, а баги. Их можно найти, задокументировать, и тогда… тогда нас, наверное, допустят к настоящему полёту. Или хотя бы скажут, в чём дело.
Артём улыбнулся. Это была нервная, растянутая улыбка, одними губами.
— Гипотеза, — сказал Шотт. Он отодвинулся от стола, и кресло скрипнуло. — Интересная, но, думаю, бесполезная.
— Почему?
— Потому что если мы в симуляции, то всё, что мы делаем, — это часть программы. Твои сомнения, мой анализ, наш разговор. Всё по сценарию. Любая проверка будет запрограммированным результатом. Мы не можем доказать или опровергнуть это изнутри. Это логическая петля.
— Но попробовать можно! Есть же стандартные тесты! Искать артефакты сжатия, проверять законы физики на противоречия…
— Артём. Посмотри на себя. Когда ты последний раз спал?
— При чём тут это?
— Твои руки дрожат. Ты говоришь быстро, почти не делая пауз. Ты сейчас предложил мне искать глюки в матрице. Это не мышление пилота, а какая-то истерика.
Артём покраснел и сжал кулаки, но через секунду снова разжал.
— Это не истерика, а надежда, что мы не летим в пасть к чёрт знает чему. Что всё гораздо проще.
— Надежда — плохой советчик. Садись.
Шотт кивнул на стул. Артём медленно опустился, и его тело под грузом усталости размякло.
— Хорошо, — сказал Шотт. — Давай проверим. Соберём группу. Ты, я, Светлана, Марков, Лина. Обсудим твою гипотезу. Если есть разумные тесты — проведём. Но не для того, чтобы успокоиться. Для того, чтобы исключить один из вариантов. Договорились?
Артём кивнул, глядя в пол. Его энтузиазм внезапно испарился, оставив лишь смутную усталость.
— Договорились.
Когда дверь за Артёмом закрылась, Шотт снова посмотрел на логи, на совпавшие миллисекунды. «Мы не можем ждать, — констатировал он. — Каждый час в этом контуре делает нас более совместимыми. Сны, видения, сбой памяти… Это не атака, а полноценная интеграция. Нужно действовать, пока мы ещё можем назвать это аномалией»...
Лаборатория модуля B-4 была завалена оборудованием. На столе рядом с микроскопом валялась открытая пачка галет, крошки разлетелись по клавиатуре. Марков, главный научный специалист, жевал одну из них, стоя у большого экрана. На нём была выведена трёхмерная модель локального пространства-времени вокруг «Проекции», испещрённая кривыми и цифрами. Когда вошли Шотт и Артём, там уже были Светлана и Лина. Светлана сидела на столе, болтая ногами в тяжёлых ботинках. Лина стояла у стены, скрестив руки на груди. На ней был не халат, а обычный серый комбинезон, и она выглядела как человек, которого только что разбудили.
— Итак, — начал Шотт, не садясь. — Артём выдвинул гипотезу, что мы находимся в компьютерной симуляции. Эпиметей, сны, сбои — это часть программы. Предлагаю обсудить и предложить методы проверки.
В комнате наступила тишина. Марков перестал жевать, а Светлана фыркнула.
— Серьёзно? — спросила она. — У нас реальный корабль, реальные люди с реальным метаболизмом, и ты предлагаешь искать баги в рендере?
— Предлагаю рассмотреть возможность, — сухо сказал Шотт. — Марков?
Марков вздохнул, отложил галету.
— Теоретически… да. Искать закономерности в случайных колебаниях космических лучей. А ещё можно проверить, нет ли периодичности в шумах. В любой симуляции есть пределы дробления и точности. Ещё можно запустить вычисление числа Пи на всех процессорах, посмотреть, не начнёт ли оно зацикливаться на определённом знаке. Это будет указывать на ограниченную память.
— Это займёт недели, — сказала Светлана. — И это бред. Мы тратим реальную энергию. Наши двигатели создают реальную тягу. Я каждый день лажу в машинном отделении, вижу износ и чувствую запах смазки и озона. Чтобы симулировать всё это… тебе понадобится компьютер размером со звёздную систему. Бессмыслица какая-то.
— Не обязательно, — возразил Марков. — Если симуляция не детализирует всё, а лишь то, что мы наблюдаем. Как в старых играх, когда лес рисуется только перед игроком.
— А как быть с квантовыми процессами? — вмешалась Лина. Её голос был тихим, но чётким. — Наш корабль движется за счёт коллапса волновой функции. Это не просто физика, это взаимодействие сознания и реальности. Чтобы симулировать это, нужно симулировать само сознание. Это рекурсия. Или мы — реальные сознания в симуляции, и тогда мы боги, раз можем коллапсировать вероятности. Или мы часть симуляции, и тогда наши мысли — тоже код. В любом случае, проверка невозможна.
— Есть другой момент, — сказала Светлана. Она спрыгнула со стола, подошла к экрану. — Допустим, это симуляция. Тогда все наши открытия — фальшивка. Но боль — нет. Я видела отчёт Лины. У кусто… у Мишина физическая атрофия синапсов. Это биология. А у Коваля — реальный ожог зрительной коры. Симуляция не станет так усложнять. Ей проще выдать сообщение «персонаж болен» и не париться с нейрохимией.
— И потом, — добавила Лина, — почему? Зачем кому-то симулировать именно нас? Наш полёт, наши страхи? Если это тренировка — то для чего? Мы уже здесь. Если это эксперимент — то какой в нём смысл? Слишком сложно, слишком дорого и слишком… бессмысленно.
Шотт смотрел, как спор разгорается. Артём молчал, его первоначальный порыв угасал под тяжестью аргументов.
— Вывод? — спросил Шотт, когда пауза затянулась.
— Вывод простой, — сказала Светлана. — Мы не в симуляции. Мы в реальном мире. Но в мире, где кто-то может настраивать параметры. Как в игре, где можно зайти в консоль и прописать код. Только консоль — это наше сознание. А «Проекция» — легальный доступ к этой консоли. Нас не обманывают, а используют.
Артём опустил голову. Его надежда рассыпалась в прах.. После совещания Светлана задержала Андрея у выхода. Она стояла, засунув большие пальцы за ремень комбинезона, и смотрела на него с какой-то едва уловимой усмешкой.
— Ну что, капитан? Развеяли розовые мечты пилота?
— Он хотел простого ответа. Его нет.
— А у меня есть идея. Не проверять, а спровоцировать.
Она прошла к одному из терминалов, вызвала схему гравитационных стабилизаторов. На экране зажглась сложная сеть линий и точек.
— Вот. Гравитонщики удерживают в голове идеальную метрику. Ровный пол, вертикальная линия. Это основа нашей локальной реальности. Я предлагаю внести крошечную, контролируемую асимметрию. Сместить эталон на микроскопическую величину. Безопасно, но измеримо.
— И что это даст?
— Если система, о которой мы говорим, действительно следит за гармонией, она попытается это исправить и сгладить. Мы увидим реакцию. А если проигнорирует, значит, наши подозрения преувеличены. Это как ткнуть палкой в тёмную воду. Либо ничего, либо что-то выпрыгнет.
Шотт рассматривал схему и видел логику. Это был разумный, хотя и рискованный шаг.
— Ты хочешь создать диссонанс. Посмотреть, будет ли он автоматически устранён.
— Да. И главное — как. Если поправка будет плавной, через системы корабля, значит, у них есть доступ к нашим контурам. Если же всё вернётся в норму мгновенно, а в логах не останется следов… значит, правка идёт на более глубоком уровне. На уровне реальности.
— Риски?
— Минимальные. Смещение будет в пределах допуска. Экипаж даже не почувствует. Но если система среагирует… мы получим данные. Не видения, не сны, а конкретные цифры.
Она выключил экран, повернулась к нему.
— Я уже подготовила протокол. Нужно только твоё разрешение и участие Коваля. Он наш канал. Если во время эксперимента он что-то почувствует или увидит — это и будет ключом.
Шотт молчал несколько секунд. Он смотрел на схему, которая уже погасла, представляя себе невидимые силовые линии, которые они собирались потревожить.
— Хорошо. Готовь эксперимент. Я даю добро. Но только когда большая часть экипажа будет спать.
Светлана кивнула. В её глазах вспыхнул азарт, которого Шотт давно не видел — азарт инженера, стоящего перед интересной задачей.
— Поняла. Начнём сегодня, в три ночи по бортовому.
Уголки её губ дрогнули. Та же ухмылка, с которой она в академии проходила учебные симуляторы. Шотт смотрел, как она уходит, и думал о том, что они собираются сделать...
В три часа ночи по бортовому времени машинный отсек напоминал усыпальницу. Зеленоватый свет аварийных ламп выхватывал из темноты очертания панелей. Шотт стоял у главного пульта, его пальцы лежали на сенсорной панели, но не двигались. Светлана возилась у открытого модуля гравитационных компенсаторов. На ней были наушники с выдвижным микрофоном, и она что-то бормотала, сверяясь с планшетом. Её лицо в призрачном свете экрана казалось осунувшимся и очень сосредоточенным.
«Всё готово, — сказал её голос в наушниках Шотта. — Поддерживающий контур отключён. Держим только базовую метрику. Коваль на связи».
«Как он?» — спросил Шотт.
«Дремлет, но на связи. Говорит, что город стал чётче, как будто контраст прибавили».
Шотт посмотрел на монитор, где мигал индикатор жизненных показателей Коваля. Ритм ровный, чуть замедленный. На втором экране была схема. Идеально ровная линия локальной гравитации.
«Начинай», — сказал он.
Он услышал, как Светлана сделала глубокий вдох. Потом щелчок переключателя. На схеме прямая линия дрогнула. В точке А-7, в хвостовом отсеке, возникла крошечная ступенька. Искажение в 0.005 g. Человек бы воспринял это как лёгкое головокружение, не больше. На экране же это выглядело как прыжок цифры. Потом — тишина. Три секунды. Шотт считал их про себя. Раз. Два. Три. На четвёртой секунде линия на графике дернулась и просто исчезла. А на её месте, как ни в чём не бывало, застыла прежняя, идеально ровная прямая. Как будто скачка никогда не было.
«Повтори», — тихо сказал Шотт.
Светлана щёлкнул снова. Ступенька. Три секунды и снова исчезновение. В логах, которые Шотт открыл на соседнем экране, не появилось ни одной записи о корректирующем импульсе. Система не просто сгладила аномалию, а отменила сам факт её возникновения. Словно кто-то взял ластик и стёр карандашный набросок, не оставив следов на бумаге.
«Чёрт, — прошептала Светлана в микрофон. Её голос сорвался. — Посмотри на третью панель, где энергетика».
Шотт перевёл взгляд. В момент «исчезновения» аномалии был зафиксирован микроскопический провал в общем энергопотреблении. На столь короткий момент, что это даже не было бы зафиксировано при плановой проверке. Крошечная, точечная экономия ресурсов. Система откатила состояние до стабильной точки, как компьютер, удаляющий ошибочный файл, не тратя при этом силы на исправление.
И тут в наушниках раздался тихий и прерывистый голос Коваля.
«Город становится ярче. Теперь я вижу улицы. Они пустые, но кажутся подготовленными для кого-то...»
Потом звук сдавленного вдоха, и дальше — тишина.
Через двадцать минут они сидели в той же лаборатории, а на столе перед ними светились графики, но никто на них не смотрел. Артём сидел, подперев голову руками. Лина пила воду из бумажного стаканчика, и её руки дрожали. Марков ходил из угла в угол, потирая лоб.
— Итак, — сказал Шотт. Его голос прозвучал громко в замкнутом пространстве. — Гипотеза симуляции не подтвердилась. Но мы получили ответ.
— Какой? — спросил Артём, не поднимая головы.
— Тот, который хуже. Мы не в симуляции, а в реальности, которая подчиняется законам. Но эти законы… они не фундаментальны. Они больше похожи на правила, прописанные в программе. И у кого-то есть доступ к исходному коду. Наш эксперимент был попыткой написать в этом коде один лишний символ. И система этот символ удалила, без шума и усилий. Как модератор удаляет оскорбительный комментарий.
Светлана, сидевшая на краю стола, покачала головой.
— Это не просто удаление. Это было… эффективно. Она не стала пересчитывать гравитацию заново, а откатила состояние системы до контрольной точки. До того момента, когда всё было «правильно». Получается, у неё есть эталон, и она его поддерживает.
— Значит, у нас нет шансов? — Лина поставила стакан, и он закачался. — Если она может просто отменить любое наше действие…
— Нет, — резко сказал Шотт. Все посмотрели на него. — Шанс есть. Она отменила действие в физическом мире. Но она не отменила факт, что мы его видели и не переписала наше сознание. Она не стёрла данные с моих экранов, которые я успел сохранить в буфер. Она правит объективную реальность, но субъективное восприятие, кажется, вне её зоны доступа. Или пока вне.
Он обвёл взглядом всех.
— Мы думали, что ищем глюки в системе, но ошибались. Мы сами и есть эти глюки. Наша боль, наши сомнения, наша память, которая стирается, наши страхи… всё, что выходит за рамки «идеального полёта», — это данные. Это сигналы, которые система не может просто стереть, потому что они часть нас. С этим и будем работать.
Андрей встал и продолжил.
— Артём, твоё ощущение «рельсов» — это данные. Лина, твои отчёты о тревожности — это данные. Марков, давай ищи несоответствия не в космосе, а в наших отчётах. Ищи закономерности в наших собственных ошибках. Светлана, продолжай создавать помехи. Но не для того, чтобы их заметили. Для того, чтобы увидеть, как система их стирает. Мы будем учиться на её молчании.
— А если это лишь верхний слой? Что, если система тоже учится? — задал Марков напоследок вопрос, который так и остался без ответа...
Когда они разошлись, Шотт остался один в лаборатории. Он выключил основной свет, и только экраны испускали мерцающее синее сияние. Он подошёл к иллюминатору. Эпиметей висел в черноте, бледно-голубой и безмятежный.
Она отвернулась и снова склонилась над панелью, закончив разговор. Шотт постоял ещё мгновение, слушая гул генераторов, который теперь казался ему не фоном, а пульсом чего-то огромного и постороннего. Затем развернулся и пошёл к медблоку. Ему нужно было взглянуть на Коваля...
Шотт сидел в своей каюте и смотрел на вентиляционную решётку над столом, пытаясь представить, куда ведёт этот тёмный квадрат. Вдруг дверь сдвинулась без предварительного стука, и на пороге появился Артём. Его обычно идеально заправленная синяя форма была расстёгнута на две верхние пуговицы, а под глазами виднелись явные следы недосыпа.
— Можно?
— Уже вошёл. Что случилось?
— Ничего. Всё отлично, понимаешь?
Артём прошёлся по каюте, его сапоги глухо стучали по металлическому полу. Он остановился у стола, взял в руки пустую кружку с надписью «Лучшему папе» и покрутил её.
— Я тут подумал. Эта ошибка времени… идеальная планета, видения. Это всё как-то слишком. Слишком чётко, слишком правильно, как в симуляции. Словно мы в тренажёре, понимаешь? Ты же сам говорил, что первый прыжок должен был быть грязным. А он был идеальным. Как будто мы до сих пор не летим, а находимся в барокамере на Земле, и учёные кормят нас виртуальными картинками. И эти сбои… это просто глюки рендеринга. Ошибки в программе.
Он поставил кружку на место, не глядя. Пластик глухо стукнул о стол.
— И что? — спросил Шотт. Его голос звучал спокойно, даже устало.
— Что «и что»? Это же меняет всё! Если это симуляция, то Эпиметея нет. Нас просто тестируют. И все эти аномалии — не угроза, а баги. Их можно найти, задокументировать, и тогда… тогда нас, наверное, допустят к настоящему полёту. Или хотя бы скажут, в чём дело.
Артём улыбнулся. Это была нервная, растянутая улыбка, одними губами.
— Гипотеза, — сказал Шотт. Он отодвинулся от стола, и кресло скрипнуло. — Интересная, но, думаю, бесполезная.
— Почему?
— Потому что если мы в симуляции, то всё, что мы делаем, — это часть программы. Твои сомнения, мой анализ, наш разговор. Всё по сценарию. Любая проверка будет запрограммированным результатом. Мы не можем доказать или опровергнуть это изнутри. Это логическая петля.
— Но попробовать можно! Есть же стандартные тесты! Искать артефакты сжатия, проверять законы физики на противоречия…
— Артём. Посмотри на себя. Когда ты последний раз спал?
— При чём тут это?
— Твои руки дрожат. Ты говоришь быстро, почти не делая пауз. Ты сейчас предложил мне искать глюки в матрице. Это не мышление пилота, а какая-то истерика.
Артём покраснел и сжал кулаки, но через секунду снова разжал.
— Это не истерика, а надежда, что мы не летим в пасть к чёрт знает чему. Что всё гораздо проще.
— Надежда — плохой советчик. Садись.
Шотт кивнул на стул. Артём медленно опустился, и его тело под грузом усталости размякло.
— Хорошо, — сказал Шотт. — Давай проверим. Соберём группу. Ты, я, Светлана, Марков, Лина. Обсудим твою гипотезу. Если есть разумные тесты — проведём. Но не для того, чтобы успокоиться. Для того, чтобы исключить один из вариантов. Договорились?
Артём кивнул, глядя в пол. Его энтузиазм внезапно испарился, оставив лишь смутную усталость.
— Договорились.
Когда дверь за Артёмом закрылась, Шотт снова посмотрел на логи, на совпавшие миллисекунды. «Мы не можем ждать, — констатировал он. — Каждый час в этом контуре делает нас более совместимыми. Сны, видения, сбой памяти… Это не атака, а полноценная интеграция. Нужно действовать, пока мы ещё можем назвать это аномалией»...
Лаборатория модуля B-4 была завалена оборудованием. На столе рядом с микроскопом валялась открытая пачка галет, крошки разлетелись по клавиатуре. Марков, главный научный специалист, жевал одну из них, стоя у большого экрана. На нём была выведена трёхмерная модель локального пространства-времени вокруг «Проекции», испещрённая кривыми и цифрами. Когда вошли Шотт и Артём, там уже были Светлана и Лина. Светлана сидела на столе, болтая ногами в тяжёлых ботинках. Лина стояла у стены, скрестив руки на груди. На ней был не халат, а обычный серый комбинезон, и она выглядела как человек, которого только что разбудили.
— Итак, — начал Шотт, не садясь. — Артём выдвинул гипотезу, что мы находимся в компьютерной симуляции. Эпиметей, сны, сбои — это часть программы. Предлагаю обсудить и предложить методы проверки.
В комнате наступила тишина. Марков перестал жевать, а Светлана фыркнула.
— Серьёзно? — спросила она. — У нас реальный корабль, реальные люди с реальным метаболизмом, и ты предлагаешь искать баги в рендере?
— Предлагаю рассмотреть возможность, — сухо сказал Шотт. — Марков?
Марков вздохнул, отложил галету.
— Теоретически… да. Искать закономерности в случайных колебаниях космических лучей. А ещё можно проверить, нет ли периодичности в шумах. В любой симуляции есть пределы дробления и точности. Ещё можно запустить вычисление числа Пи на всех процессорах, посмотреть, не начнёт ли оно зацикливаться на определённом знаке. Это будет указывать на ограниченную память.
— Это займёт недели, — сказала Светлана. — И это бред. Мы тратим реальную энергию. Наши двигатели создают реальную тягу. Я каждый день лажу в машинном отделении, вижу износ и чувствую запах смазки и озона. Чтобы симулировать всё это… тебе понадобится компьютер размером со звёздную систему. Бессмыслица какая-то.
— Не обязательно, — возразил Марков. — Если симуляция не детализирует всё, а лишь то, что мы наблюдаем. Как в старых играх, когда лес рисуется только перед игроком.
— А как быть с квантовыми процессами? — вмешалась Лина. Её голос был тихим, но чётким. — Наш корабль движется за счёт коллапса волновой функции. Это не просто физика, это взаимодействие сознания и реальности. Чтобы симулировать это, нужно симулировать само сознание. Это рекурсия. Или мы — реальные сознания в симуляции, и тогда мы боги, раз можем коллапсировать вероятности. Или мы часть симуляции, и тогда наши мысли — тоже код. В любом случае, проверка невозможна.
— Есть другой момент, — сказала Светлана. Она спрыгнула со стола, подошла к экрану. — Допустим, это симуляция. Тогда все наши открытия — фальшивка. Но боль — нет. Я видела отчёт Лины. У кусто… у Мишина физическая атрофия синапсов. Это биология. А у Коваля — реальный ожог зрительной коры. Симуляция не станет так усложнять. Ей проще выдать сообщение «персонаж болен» и не париться с нейрохимией.
— И потом, — добавила Лина, — почему? Зачем кому-то симулировать именно нас? Наш полёт, наши страхи? Если это тренировка — то для чего? Мы уже здесь. Если это эксперимент — то какой в нём смысл? Слишком сложно, слишком дорого и слишком… бессмысленно.
Шотт смотрел, как спор разгорается. Артём молчал, его первоначальный порыв угасал под тяжестью аргументов.
— Вывод? — спросил Шотт, когда пауза затянулась.
— Вывод простой, — сказала Светлана. — Мы не в симуляции. Мы в реальном мире. Но в мире, где кто-то может настраивать параметры. Как в игре, где можно зайти в консоль и прописать код. Только консоль — это наше сознание. А «Проекция» — легальный доступ к этой консоли. Нас не обманывают, а используют.
Артём опустил голову. Его надежда рассыпалась в прах.. После совещания Светлана задержала Андрея у выхода. Она стояла, засунув большие пальцы за ремень комбинезона, и смотрела на него с какой-то едва уловимой усмешкой.
— Ну что, капитан? Развеяли розовые мечты пилота?
— Он хотел простого ответа. Его нет.
— А у меня есть идея. Не проверять, а спровоцировать.
Она прошла к одному из терминалов, вызвала схему гравитационных стабилизаторов. На экране зажглась сложная сеть линий и точек.
— Вот. Гравитонщики удерживают в голове идеальную метрику. Ровный пол, вертикальная линия. Это основа нашей локальной реальности. Я предлагаю внести крошечную, контролируемую асимметрию. Сместить эталон на микроскопическую величину. Безопасно, но измеримо.
— И что это даст?
— Если система, о которой мы говорим, действительно следит за гармонией, она попытается это исправить и сгладить. Мы увидим реакцию. А если проигнорирует, значит, наши подозрения преувеличены. Это как ткнуть палкой в тёмную воду. Либо ничего, либо что-то выпрыгнет.
Шотт рассматривал схему и видел логику. Это был разумный, хотя и рискованный шаг.
— Ты хочешь создать диссонанс. Посмотреть, будет ли он автоматически устранён.
— Да. И главное — как. Если поправка будет плавной, через системы корабля, значит, у них есть доступ к нашим контурам. Если же всё вернётся в норму мгновенно, а в логах не останется следов… значит, правка идёт на более глубоком уровне. На уровне реальности.
— Риски?
— Минимальные. Смещение будет в пределах допуска. Экипаж даже не почувствует. Но если система среагирует… мы получим данные. Не видения, не сны, а конкретные цифры.
Она выключил экран, повернулась к нему.
— Я уже подготовила протокол. Нужно только твоё разрешение и участие Коваля. Он наш канал. Если во время эксперимента он что-то почувствует или увидит — это и будет ключом.
Шотт молчал несколько секунд. Он смотрел на схему, которая уже погасла, представляя себе невидимые силовые линии, которые они собирались потревожить.
— Хорошо. Готовь эксперимент. Я даю добро. Но только когда большая часть экипажа будет спать.
Светлана кивнула. В её глазах вспыхнул азарт, которого Шотт давно не видел — азарт инженера, стоящего перед интересной задачей.
— Поняла. Начнём сегодня, в три ночи по бортовому.
Уголки её губ дрогнули. Та же ухмылка, с которой она в академии проходила учебные симуляторы. Шотт смотрел, как она уходит, и думал о том, что они собираются сделать...
В три часа ночи по бортовому времени машинный отсек напоминал усыпальницу. Зеленоватый свет аварийных ламп выхватывал из темноты очертания панелей. Шотт стоял у главного пульта, его пальцы лежали на сенсорной панели, но не двигались. Светлана возилась у открытого модуля гравитационных компенсаторов. На ней были наушники с выдвижным микрофоном, и она что-то бормотала, сверяясь с планшетом. Её лицо в призрачном свете экрана казалось осунувшимся и очень сосредоточенным.
«Всё готово, — сказал её голос в наушниках Шотта. — Поддерживающий контур отключён. Держим только базовую метрику. Коваль на связи».
«Как он?» — спросил Шотт.
«Дремлет, но на связи. Говорит, что город стал чётче, как будто контраст прибавили».
Шотт посмотрел на монитор, где мигал индикатор жизненных показателей Коваля. Ритм ровный, чуть замедленный. На втором экране была схема. Идеально ровная линия локальной гравитации.
«Начинай», — сказал он.
Он услышал, как Светлана сделала глубокий вдох. Потом щелчок переключателя. На схеме прямая линия дрогнула. В точке А-7, в хвостовом отсеке, возникла крошечная ступенька. Искажение в 0.005 g. Человек бы воспринял это как лёгкое головокружение, не больше. На экране же это выглядело как прыжок цифры. Потом — тишина. Три секунды. Шотт считал их про себя. Раз. Два. Три. На четвёртой секунде линия на графике дернулась и просто исчезла. А на её месте, как ни в чём не бывало, застыла прежняя, идеально ровная прямая. Как будто скачка никогда не было.
«Повтори», — тихо сказал Шотт.
Светлана щёлкнул снова. Ступенька. Три секунды и снова исчезновение. В логах, которые Шотт открыл на соседнем экране, не появилось ни одной записи о корректирующем импульсе. Система не просто сгладила аномалию, а отменила сам факт её возникновения. Словно кто-то взял ластик и стёр карандашный набросок, не оставив следов на бумаге.
«Чёрт, — прошептала Светлана в микрофон. Её голос сорвался. — Посмотри на третью панель, где энергетика».
Шотт перевёл взгляд. В момент «исчезновения» аномалии был зафиксирован микроскопический провал в общем энергопотреблении. На столь короткий момент, что это даже не было бы зафиксировано при плановой проверке. Крошечная, точечная экономия ресурсов. Система откатила состояние до стабильной точки, как компьютер, удаляющий ошибочный файл, не тратя при этом силы на исправление.
И тут в наушниках раздался тихий и прерывистый голос Коваля.
«Город становится ярче. Теперь я вижу улицы. Они пустые, но кажутся подготовленными для кого-то...»
Потом звук сдавленного вдоха, и дальше — тишина.
Через двадцать минут они сидели в той же лаборатории, а на столе перед ними светились графики, но никто на них не смотрел. Артём сидел, подперев голову руками. Лина пила воду из бумажного стаканчика, и её руки дрожали. Марков ходил из угла в угол, потирая лоб.
— Итак, — сказал Шотт. Его голос прозвучал громко в замкнутом пространстве. — Гипотеза симуляции не подтвердилась. Но мы получили ответ.
— Какой? — спросил Артём, не поднимая головы.
— Тот, который хуже. Мы не в симуляции, а в реальности, которая подчиняется законам. Но эти законы… они не фундаментальны. Они больше похожи на правила, прописанные в программе. И у кого-то есть доступ к исходному коду. Наш эксперимент был попыткой написать в этом коде один лишний символ. И система этот символ удалила, без шума и усилий. Как модератор удаляет оскорбительный комментарий.
Светлана, сидевшая на краю стола, покачала головой.
— Это не просто удаление. Это было… эффективно. Она не стала пересчитывать гравитацию заново, а откатила состояние системы до контрольной точки. До того момента, когда всё было «правильно». Получается, у неё есть эталон, и она его поддерживает.
— Значит, у нас нет шансов? — Лина поставила стакан, и он закачался. — Если она может просто отменить любое наше действие…
— Нет, — резко сказал Шотт. Все посмотрели на него. — Шанс есть. Она отменила действие в физическом мире. Но она не отменила факт, что мы его видели и не переписала наше сознание. Она не стёрла данные с моих экранов, которые я успел сохранить в буфер. Она правит объективную реальность, но субъективное восприятие, кажется, вне её зоны доступа. Или пока вне.
Он обвёл взглядом всех.
— Мы думали, что ищем глюки в системе, но ошибались. Мы сами и есть эти глюки. Наша боль, наши сомнения, наша память, которая стирается, наши страхи… всё, что выходит за рамки «идеального полёта», — это данные. Это сигналы, которые система не может просто стереть, потому что они часть нас. С этим и будем работать.
Андрей встал и продолжил.
— Артём, твоё ощущение «рельсов» — это данные. Лина, твои отчёты о тревожности — это данные. Марков, давай ищи несоответствия не в космосе, а в наших отчётах. Ищи закономерности в наших собственных ошибках. Светлана, продолжай создавать помехи. Но не для того, чтобы их заметили. Для того, чтобы увидеть, как система их стирает. Мы будем учиться на её молчании.
— А если это лишь верхний слой? Что, если система тоже учится? — задал Марков напоследок вопрос, который так и остался без ответа...
Когда они разошлись, Шотт остался один в лаборатории. Он выключил основной свет, и только экраны испускали мерцающее синее сияние. Он подошёл к иллюминатору. Эпиметей висел в черноте, бледно-голубой и безмятежный.
