Он не смотрел под ноги. Он не увидел ту самую предательскую плитку, припорошенную влажным снегом и оттого невероятно скользкую. Нога подкосилась с комичной внезапностью. Он нелепо взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но его понесло вперёд, вырывая из рук взвизгнувших девушек.
Мир опрокинулся. Асфальт летел навстречу с дурацкой неизбежностью. Его внутренний монолог, всегда такой развёрнутый и язвительный, вывернулся наизнанку, оставив лишь единственную паническую мысль — последнюю вспышку осознания перед темнотой.
«Блять…»
Его висок со всей дури встретился с острым краем чугунного столбика, ограждавшего тротуар. Раздался короткий и влажный хруст... И всё.
Глава 2. Штурм
Холод. В ногах, в груди, в окоченевших пальцах, везде... Он пришёл в сознание от всепроникающего, тотального холода. Тело ломило, будто его переехал грузовик, а потом ещё и попинали по почкам.
Он попытался пошевелиться, и спина в ответ заныла от контакта с чем-то твёрдым и шершавым. Мозг, ещё затуманенный, пытался осознать происходящее. «Что за хуйня?»
Вместо привычного кожаного салона «Майбаха» — какие-то ебучие доски, промёрзшие насквозь.
И запах. «...Блядь. А почему вокруг воняет сапожной ваксой, горелым мясом и говном?» Эта вонь била по ноздрям, как кулаком. И ещё он интуитивно почувствовал, что пахло смертью.
Он заставил веки разлепиться, и перед ним проплыл полумрак, прорезанный тусклым светом из щелей в потолке. Земляные стены, подпертые кривыми брёвнами, сырость. Горькая усмешка вырвалась наруку. «Блиндаж, как в кино... Только дерьмовом».
Он был одет в грубую, промокшую шинель. Руки сами собой потянулись к лицу — большие, красные, с облупленной кожей. Это были чужие руки, не его...
Прямо над ухом раздался голос:
—Ты жив, старина? Выглядишь хуже, чем после вчерашних залпов русской «Катюши».
Он дёрнулся и увидел мальчишку. Лет восемнадцати, с прозрачной кожей и огромными глазами, в которых застыл немой ужас. Его пальцы судорожно сжимали приклад винтовки.
Юра и сам не понял, что его испугало больше? Вид немецкого солдата или то, что он понял каждое слово с пугающей отчётливостью. «Как так? Я знаю немецкий? Что за хуйня тут происходит?»
Он попытался ответить. Хотел закричать: «Кто ты?». Но его горло сжалось, и вместо этого он сипло выдавил:
— Всё в порядке. Просто отходняк.
Его собственные губы растянулись в слабую улыбку. Это было жутко. Он не управлял своей мимикой. Паника ударила в голову. Он отшатнулся, ударившись затылком о бревно.
— Русские… они близко, — прошептал мальчишка, и его голос сорвался. — Говорят, наш полк в окружении. Мы все…
«Окружение. Русские. Зима». Память, его проклятый дар, в одно мгновение воскресила всё, что он когда-либо знал о войне. Школьные учебники, документальные фильмы, случайные статьи... всё это сложилось в единую, безжалостную картину. И мозг выдал диагноз: «Юра... тебе пизда».
Это был ужас, помноженный на полное знание истории человека будущего. Он знал, чем это кончится. Зна?л, как именно будут умирать люди вокруг. И знал, что его собственная смерть уже прописана в учебниках, которые он когда-то пролистал.
Он сжал эти чужие, неслушающиеся пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себя в реальность — любую, только не эту. Ладони были липкими от пота, и от этого ему стало ещё противнее. Но боль была чужой, приглушённой, как сквозь вату. Откуда-то сверху, сквозь брёвна, доносилось навязчивое кап-кап — талая вода просачивалась в блиндаж. Где-то вдали загрохотало, и заскулил пёс, и этот звук был почему-то страшнее всего. Его собственные зубы стучали так, что казалось — вот-вот раскрошатся. Его сознание, всегда такое острое и язвительное, отчаянно металось, натыкаясь на стены сюрреализма происходящего. «Это галлюцинация. ЛСД в виски подсыпали. А может, инсульт». Он мысленно представил свой кабинет, панорамные окна, ощущение власти — и тут же его взгляд наткнулся на капли пота, замерзающие в щетине на его же, но не его, запястье. И стало хуже. Потому что его безупречная память, этот предатель, услужливо подсказала: при инсульте тактильных ощущений во время галлюцинации не бывает. Значит... Значит, это по-настоящему. Его, Юру, того, кто мог купить и продать всё что угодно, просто... подменили. Выдернули из его жизни и вставили в этот готовящийся к смерти мешок из мяса и костей. И что самое ебанутое — это то, что с этим знанием, с этой проклятой энциклопедией ужаса в голове, он не мог сделать абсолютно ничего. Он был не солдат, а обычный испуганный человек, понимающий, что умрёт в ближайшее время. И эта мысль, полная бессилия, была страшнее любого снаряда.
— Aufstehen! Alle raus! Sofort! — рёв где-то у входа в блиндаж пробил густой воздух, как нож масло.
Юру подбросило на нарах. Его новое тело, не дожидаясь команд из мозга, уже стояло на дрожащих ногах. «Что за крик? Меня зовут?» — пронеслось в панике. Но мозг с опозданием понял смысл сказанного: «Встать! Все наружу! Немедленно!»
Его затолкали в общий поток. Он вынырнул из блиндажа, и его ударило в лицо слепящей белизной, смешанной с едким дымом. Мороз обжёг лёгкие. Он стоял по колено в снегу, перемешанном с чем-то тёмным и плотным. Земля. Воздух, кроме гари и смерти, теперь явственно пах немытыми телами и прокисшими портянками.
«Охуенно. Почти курорт из рекламы в стиле "Посетите Подмосковье", — его внутренний голос, сорвавшийся с катушек, пытался шутить. — Только вместо шашлыка — снаряд в ебало, а вместо гида — какой-то пиздобол с орлом на фуражке».
Тот самый «пиздобол» — тощий лейтенант с перекошенным лицом — выкрикивал команды, тыча пальцем в сторону леса. Юра смотрел на него и понимал, глядя на лицо этого человека, что он уже мёртв, просто ещё не лёг в землю.
— Эй, ты! Вперёд, шевелись, мешок! — чей-то сорванный крик пробился сквозь гул в ушах. В следующий миг приклад врезался Юре в спину, и тупая, унизительная боль отозвалась в почках. Его тело, не дожидаясь команд, дёрнулось вперёд. «Ага, щас... Я двигаюсь... Я вообще в танце, блять», — мысленно простонал он, спотыкаясь о замёрзший труп в такой же серо-зелёной шинели. Труп лежал, уткнувшись лицом в снег, и выглядел на удивление аккуратно. «Наверно, быстро помер. Повезло, уёбку».
Его колонну погнали вперёд, к чёрной полоске леса. Снег хрустел на зубах. В левом сапоге отчаянно хлюпало — то ли вода, то ли кровь, разбираться было некогда. Рядом шагал тот самый мальчишка. Он непрерывно что-то бормотал: «Мама... пожалуйста... я хочу домой...»
«И я хочу, дружок. И я хочу. Только мой дом — это семьдесят второй этаж, а до него, блять, ещё лет восемьдесят...» — думал Юра, с завистью глядя на мальчишку. Тот хотя бы понимал, чего хочет.
Внезапно где-то впереди, в лесу, что-то щёлкнуло. Звук был негромкий, сухой. Как ломающаяся ветка. Но его тело среагировало раньше сознания. Оно само пригнулось, вжав голову в плечи.
— Снайпер! — закричал кто-то рядом.
И тут мальчишка, который только что молился о доме, перестал бормотать. С его головы слетела каска, отскочила и покатилась по снегу, оставляя за собой алый, парящий след. Он сам качнулся и мягко, почти нежно, повалился в сугроб. В его огромных, всё ещё испуганных глазах ничего не осталось. Ни дома, ни мамы.
Юра застыл, не в силах отвести взгляд. Его мозг, тот самый «идеальный жёсткий диск», тут же выдал справку: «Снайпер. Вероятность выживания ноль целых хуй десятых». Он чувствовал, как его язык прилип к пересохшему нёбу, а винтовка в его вспотевших ладонях заскользила, норовя вырваться.
«Спасибо, кэп, — прошипел он про себя, чувствуя, как по ногам разливается предательская мокрая теплота. — А теперь, блять, сделай что-нибудь!»
Но делать было нехуй. Только бежать. Впереди рванула мина. Его тело рефлекторно швырнуло в ту же воронку, где уже сидел, зажмурившись, другой солдат. Тот смотрел на Юру пустыми глазами и беззвучно шевелил губами.
«Ну здравствуй, новенький, — подумал Юра, отряхивая с лица снег с землёй. — Добро пожаловать в ад. Здесь хуёво, но есть и плюс — кондиционер не нужен».
Свист. Нарастающий и разрывающий барабанные перепонки. Казалось, сама воздух вопит от ужаса.
— Ложись! — заорал кто-то рядом, но Юра и так всё понял. Его новое тело, не дожидаясь мысленных команд, плюхнулось в воронку, прижавшись к ледяной земле. Взрыв грохнул где-то сзади, и на него обрушился град комьев мерзлой грязи.
«О, началось! Салютики! — его внутренний циник, доведенный до состояния постоянной истерики, завывал от восторга. — Только я хочу умереть в борделе, а не в этой ебаной мясорубке!»
Он лежал, вжавшись в землю, и слушал адскую симфонию. Свист снарядов, треск пулеметных очередей, разрозненные выстрелы, чьи-то монотонные, надрывные стоны на одной ноте, как будто кто-то завел сломанную шарманку, и… тихий, навязчивый плач. Он повернул голову. В двух шагах от него, свернувшись калачиком, лежал тот самый солдат из воронки и тихо, по-детски, всхлипывал.
«Ну вот, — с раздражением подумал Юра. — Коллега по несчастью. И, похоже, он уже мысленно написал заявление по собственному желанию».
— Заткнись! — рявкнул он. — Сейчас рванет — и твои сопли разлетятся по всему окопу!
Солдат поднял на него мокрые, безумные глаза.
— Я не хочу умирать… — простонал он.
— А кто, блять, хочет?! — огрызнулся Юра. — Я вот, например, планировал сегодня двум красоткам присунуть, а не жрать эту ебучую землю! Но, как видишь, планы поменялись!
Его собственный голос, сиплый и чужой, резал слух. Внезапно над краем воронки промелькнула тень. Юра инстинктивно, повинуясь рефлексам чужого тела, вжался в землю, и палец сам нажал на спуск. Оружие дёрнулось, отдачей вгоняя ему в плечо осознание: он только что выстрелил. В кого? Зачем?
«Блять... Я... стрелял? — мысль запоздала на секунду, и её обогнала новая, леденящая. — А вдруг это свои? А я, сука, по своим же и луплю?»
— Огонь! Огонь, чёрт возьми! — кто-то снова заорал слева, и этот крик вернул его в адскую реальность.
«Ага, щас, шеф, — мысленно, с истерикой, отбрил Юра. — Я, блять, гуманитарий! Я в жизни из водного пистолета только целился!»
Он начал лихорадочно ощупывать оружие, пытаясь понять, как оно вообще работает. Какая-то скоба, какая-то рукоятка. Его пальцы скользили по холодному металлу, ладони были настолько мокрыми, что он боялся уронить винтовку. Рефлексы рефлексами, но его собственный мозг, привыкший оперировать цифрами и договорами, беспомощно буксовал перед примитивной железкой, от которой зависела его вторая жизнь. Он чувствовал себя идиотом. Полным идиотом с заряженной винтовкой в трясущихся руках.
Рядом с ним упал другой солдат, тяжело и неловко. И больше не двигался.
«Отличный напарник, — оценил Юра. — Молчаливый. С распросами не полезет».
Свист повторился, на этот раз ближе. Юра вжался в землю так, что, казалось, станет её частью. Взрыв оглушил его, ослепил на секунду. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий всё. Он почувствовал, как что-то горячее и мокрое брызнуло ему в лицо. Он провел по щеке рукой и посмотрел на неё. Алая, липкая жидкость. Но боли не было.
«Наверное, не моя, — с облегчением подумал он. — Хотя… а чьё тогда?»
Он глянул на того самого плаксу. Тот лежал на спине, смотря в небо. На его груди зияла рваная дыра, из которой что-то тёмное и густое медленно растекалось по шинели.
«А... вот чьё...» — Юра с отвращением вытер руку о шинель, но липкое ощущение никуда не делось. «Ну что же. Коллега ушёл в вечный отпуск, а его выходное пособие теперь размазано по моей шинели...».
Он отполз от тела подальше, стараясь не смотреть на это месиво. Его трясло от страха и от холода. В сапоге по-прежнему мерзко хлюпало с каждым движением. Раздражало осознание полнейшего бессилия. Он был просто живой мишенью. Дорогой мишенью, которую привезли на самый дешёвый и жестокий в мире тир.
«Так, Юра, соберись, блять! — приказал он сам себе. — Ты же лучший продажник! Продай им что-нибудь! Да хоть… свою жизнь!»
И тут пришло озарение. Информация! У него же столько информации и знаний о второй мировой...
Он сделал глоток воздуха, пытаясь заглушить адреналиновую дрожь, и крикнул, вкладывая в слова всю оставшуюся силу и надежду:
— Слушайте! Я сдаюсь! — Его голос сорвался, но он продолжил, отчаянно пытаясь докричаться до них поверх грохота. — У меня есть данные! Важные данные!
И тут его осенило. Я же кричу по-немецки. Ебучий случай. Они же не понимают!
— Kamerad! — снова вырвалось у него против воли. — Nicht schiessen!
В ответ просвистела пуля, срикошетив от брони сгоревшего неподалёку грузовика.
«Бля, — подумал Юра, снова ныряя в укрытие. — Клиент не готов к диалогу. Надо поработать над переводом коммерческого предложения».
Грохот стих так же внезапно, как и начался. Словно кто-то выключил адскую колонку. В ушах ещё стоял оглушительный звон, но теперь его пробивали другие звуки: стоны, приглушённые крики «Санитары!» и навязчивый, шипящий звук, доносящийся откуда-то справа, и тот самый звук падающих капель, которые теперь капали прямо на его шинель. Юра осторожно поднял голову над краем воронки.
«Тихо. Что, уже всё? — его мозг, отвыкший от тишины, судорожно пытался перезагрузиться. — Не может быть. Со мной так не бывает. Значит, это затишье перед тем, как мне окончательно и бесповоротно наступит полный пиздец».
Он огляделся. Пейзаж окончательно преобразился в инсталляцию современного искусства под названием «Апокалипсис». Дым, гарь, искорёженное железо и неестественно раскиданные тела. Тот самый шипящий звук издавал раненый солдат, сидевший прислонившись к колесу подбитого грузовика. Он шипел через дыру в горле, из которой пузырилась алая пена.
«Бля, — отстранённо подумал Юра. — Неповторимый перформанс. Жаль, нет зрителей».
Адреналин начал отступать, и его место заняла пронзительная, ясная мысль: «СИДЕТЬ ЗДЕСЬ — ЗНАЧИТ ПОДПИСАТЬ СЕБЕ ПРИГОВОР». Его сверхпамять услужливо подсказала, что затишье на передовой — это самое опасное время. Сейчас либо новая атака, либо зачистка окопов.
«Надо думать. План "А" — сдохнуть как герой — не катит. План "Б" — сдохнуть как трус — тоже не вариант. Остаётся план "В" — не сдохнуть. А для этого нужно сделать то, что я умею лучше всего. Договориться».
Он представил себя на переговорах. Серые стены, стол, важные лица, а его кейс — это его собственная жизнь.
«Так, Юра, ты — уникальный товар. Опытный переговорщик из будущего. Предложение: ты сдаёшься в плен. Выгода для клиента: ты можешь рассказать кучу полезного. Ну или просто посмешить их историями об айфонах. Соглашайтесь, пока товар живой!»
Он сгрёб в охапку свою винтовку — визитную карточку врага, которую нужно было обязательно спиздить. Его тело, измотанное и дрожащее, ломило так, будто его и впрямь переехал грузовик, а сапог с водой и кровью отяжелел и подчинялся неохотно. Он выбрался из воронки и, почти не дыша, пополз на голос. На русскую речь.
Ползя по мёрзлой земле, он мысленно лихорадочно перебирал варианты исхода. «Господи, только бы не попить ихнего чаю, а потом не отправиться в Сибирь делать мебель. Я, блять, за всю жизнь молоток в руках ни разу не держал!»
