Поднявшись на колени и закинув винтовку за спину, он сделал последний рывок — крикнул, вкладывая в слова всю оставшуюся надежду:
—Товарищи! Не стреляйте! Я свой! Сдаюсь! Веду переговоры о капитуляции!
Но его речевой аппарат, эта тупая, неотключаемая прошивка в новой жизни, снова сыграла с ним злую шутку. Вместо чистого русского из его горла вырвался гортанный, искажённый страхом немецкий крик, единственное чёткое слово в котором было: «...Kamerad...»
И этого было достаточно...Молодой красноармеец в потрепанной гимнастёрке, с лицом, почерневшим от копоти и усталости, увидел перед собой поднимающуюся из дыма фигуру в серо-зелёном. Услышал вражескую речь. Увидел движение. Его пальцы, привыкшие за последние месяцы к одному единственному действию, сжались и нажали на спусковой крючок.
Выстрел был одиноким и оглушительно громким в стоявшей тишине.
Удар в грудь отбросил Юру назад. Он не почувствовал боли, только глухой удар, как от молота, и странную лёгкость. Он снова лежал на снегу, глядя в белое, безразличное небо. Хлюпающий звук в сапоге наконец прекратился.
«А... вот и ответ на моё коммерческое предложение, — промелькнула в голове последняя, кристально ясная мысль. — Отказ. Без объяснения причин».
Его взгляд зацепился за подошву своего же сапога. Он лежал в неестественной позе, и ему вдруг стало смешно. «Как же нелепо... Я заключал сделки на миллионы... не смог продать даже собственную жизнь... Всего за одну пулю...»
Сознание поплыло, и тьма на краю зрения стала смыкаться...
Глава 3. Римские бани
Сознание вернулось к Юре. Последнее, что он помнил — ледяной снег и удар в грудь. А теперь... тепло.
«Заебись, — медленно проползла первая связная мысль. — Хоть не воняет говном и смертью».
Он лежал на чем-то упругом и мягком. Пахло сладковатым дымом благовоний, кожей и чем-то цветочным. Он осторожно приоткрыл один глаз.
Оштукатуренный потолок с небрежным, но явно дорогим орнаментом. Солнечный свет, мягкий и рассеянный, лился откуда-то сбоку.
«Охуеть. Я... в номере люкс? — его внутренний циник, оглушенный переменой декораций, попытался поднять голову. — Что, за проявленный героизм на фронте меня отправили в пятизвездочный рай?»
Он попытался сесть, и тело отозвалось привычной, чужой ломотой. Но не от холода, как в прошлый раз, а скорее от усталости. Он глянул на свои руки. Молодые, тонкие, с длинными пальцами. Чистые, без мозолей. На нём была простая, но чистая льняная туника.
В этот момент сбоку раздался нежный, серебристый смех.
— Смотри, Лея, он проснулся. И глаза у него, как у побитого щенка.
Юра резко повернул голову. В двух шагах от ложа стояли две девушки. Обе в легких, подпоясанных под самой грудью хитонах, откровенно подчеркивающих их формы.
«Твою мать... — мысленно выдохнул Юра. — А вот это уже серьёзное улучшение условий содержания. Где тут, простите, ресепшен? Я готов остаться здесь навсегда».
— Доброе утро, господин, — сказала темноволосая, ее голос был бархатным и насмешливым. — Наш господин Луций велел тебя разбудить и привести в порядок.
«Господин? — Юра внутренне подобрался. — Настолько люкс, что даже обслуга вызывает меня "господином"? Или это такая римская ирония?»
Он попытался ответить, но его горло издало лишь хриплый звук. И тут снова случилось странное. Его губы и язык сами сложились в слова, а в сознании всплыли обрывки фраз, как будто он всегда это знал. Язык был чужим, но память тела — отточенной и послушной, совсем как с немецким в прошлый раз. Слова текли легко, как будто он доставал их из глубин чужой, но уже своей памяти.
— Воды пожалуйста... — выдавил он на чистейшей, певучей латыни и сам удивился.
Светловолосая, Лея, тут же поднесла ему глиняную чашу с прохладной водой. Он жадно глотнул, и вода показалась ему нектаром богов.
— Господин Луций вчера заплатил за тебя целых пятьсот денариев на невольничьем рынке, — болтливо сообщила темноволосая, пока Лея поправляла складки его туники. — Говорит, увидел в тебе потенциал. Что ты не простой раб, а чуть ли не философ.
Вот тут всё окончательно встало на свои места. Удар был почти физическим.
«Раб с невольничьего рынка. Пятьсот денариев. Ахуеть!»
Весь его прошлый триумф, вся боль от гибели в снегах, сменились новым, изысканным видом унижения. Его, Юру, того, кто покупал и продавал целые правительства, купили. Как говорящего попугая. За пятьсот ебучих денариев!
Его лицо, не слушаясь, расплылось в вежливой улыбке. Мышечная и ментальная память прошлого владельца сработала без сбоев.
— Благодарю за заботу, — выдавил он, и его собственный, подобострастный тон вызвал у него рвотные позывы.
— О, он еще и вежливый! — рассмеялась темноволосая, и её грудь соблазнительно колыхнулась. Юра поймал себя на том, что смотрит туда, и тут же мысленно выругался. «Соберись, дебил! Твои личные сиськи сейчас принадлежат какому-то Луцию!»
В этот момент в помещение вошел рослый раб с лицом боксера-неудачника.
— Грек! Хозяин зовет на завтрак. Быстро, не заставляй господина ждать.
Юру подняли и легким, но недвусмысленным толчком в спину направили к выходу. Он шел по прохладному мраморному коридору, и его внутренний монолог выл от бешенства.
«Пятьсот денариев... Знаешь, Юра, твои акции пиздец как обвалились. В прошлой жизни тебя убили свои же, а в этой купили за горсть монет. Что дальше? Меня обменяют на осла или три амфоры дешёвого вина?»
Он видел роскошь вокруг — фрески, статуи, драпировки. И это лишь усиливало ярость. Он был внутри этого богатства, но не его хозяином, а гребаным рабом!
«Ну ничего, — подумал он, цинично оскалившись. — Я ведь гениальный продажник. Я впаривал пшеницу людоедам. Уж какому-то древнеримскому лоху я смогу впарить себя подороже. Сейчас я покажу им, что такое настоящее античное собеседование».
Его подвели к резным дверям, из-за которых доносились голоса и смех.
«Шоу начинается, — мысленно прошептал Юра, делая шаг вперёд. — Надеюсь, у этих уёбков хорошее чувство юмора».
Двери распахнулись, и Юру окатила волна звуков, запахов и света. Просторный триклиний, залитый утренним солнцем. Вокруг низких столов на ложах возлежали несколько римлян в белых тогах. В воздухе витал аромат жареного мяса, свежего хлеба, оливок и дорогого вина.
«Ну вот, — мгновенно оценил обстановку Юра. — Шведский стол. Только ложек, блять, почему-то нет и вилкой никто не пользуется. Дикари».
В центре, на самом почетном ложе, полулежал мужчина лет сорока с умными, пронзительными глазами и легкой улычкой на усталом лице. Наверное тот самый Луций, который купил его за пятьсот денариев.
— А вот и наш новый грек! — провозгласил Луций, жестом приглашая Юру подойти ближе. — Не правда ли, у него вид настоящего мудреца? Особенно когда он только проснулся.
Гости вежливо засмеялись. Юра почувствовал, как его лицо само собой складывается в почтительную маску. «Рабская натура, блять, включилась на полную». Промелькнула мысль, когда тело автоматом согнулось в поклоне: Может, сказать им «Я из будущего, приматы»?
— Подойди, юнец, — сказал Луций. — Мои друзья слышали, что я приобрел не просто раба, а человека с необычным умом. Они не верят. Убеди их.
Один из гостей, толстый, с лицом заправского бюрократа всех эпох, скептически хмыкнул.
— Все эти греки — болтуны, Луций. Наговорят с три короба, а толку — ноль. Мой собственный ритор вчера доказывал, что добродетель заключается в воздержании. А вечером я видел его в таверне с двумя девками...
— В том-то и дело, Марк! — перебил Луций, и в его глазах блеснул азарт. — Этот — не такой. Поговори с ним.
Все взгляды устремились на Юру. Внутри у него всё сжалось в комок. Подступила паника топ-менеджера перед важнейшими в жизни переговорами. Его мозг лихорадочно работал.
«Так, спокойно, Юра. Ты на питче. Нужно продать им идею, что ты — гениальная инвестиция».
Он сделал шаг вперед.
— Господа, — начал он, и его голос, к его удивлению, звучал спокойно и уверенно. — Вы говорите о добродетели. Но что есть добродетель для голодного? Еда. Для страждущего? Вода. Для вас? Власть и богатство. Всё остальное — слова, которыми сильные убаюкивают слабых, чтобы те не мешали им наслаждаться их добродетелью.
Толстый Марк сел прямо, его маленькие глазки сузились.
— Ты называешь нас лицемерами, мальчишка?
— Я называю вещи их именами, — парировал Юра, чувствуя, как входит во вкус. Это была его стихия. — Разве ваш ритор, рассуждающий о воздержании, откажется от кубка лучшего вина? Нет. Он просто назовет это «умеренностью». А содомию с рабом — «заботой о ближнем». Вся ваша философия — это один большой и красивый ценник на самые низменные человеческие инстинкты.
В триклинии повисла тишина. Один из гостей, молодой аристократ с надменным лицом, сглотнул. Луций смотрел на Юру, как загипнотизированный.
— А любовь? — вдруг спросил молодой аристократ, вызывающе глядя на Юру. — Или ты и её сведешь к цене?
Юра улыбнулся своей коронной, обезоруживающей улыбкой.
— Конечно. Любовь — самый дорогой товар. Потому что её нельзя купить напрямую. Её можно только обменять. На внимание, на подарки, на статус, на ложь. И самый выгодный обмен— это брак. Вы ведь не по любви женились, а ради политического союза или приданого? Поздравляю, вы — лучшие покупатели на рынке чувств.
Раздался громкий, раскатистый хохот. Это смеялся Луций. Он смеялся так, что слезы выступили у него на глазах.
— Слышите?! — воскликнул он, обращаясь к гостям. — Он низверг его доводы, словно буря соломенное чучело! Я же говорил! Он великолепен! Он как ковш ледяной воды, вылитый на головы наших разжиревших философов!
Атмосфера в зале мгновенно переменилась. Гости наперебой стали задавать вопросы, подкидывая темы, и Юра парировал, сыпля цитатами и язвительными комментариями. Он говорил о политике, о деньгах, о войне, сводя всё к простым, грубым и невероятно убедительным формулам.
«О да, — ликовал он про себя. — Вот он, мой конёк! Я не умею ковать мечи или строить акведуки, но я, блять, мастерски разбираю любое дерьмо на молекулы и подаю его под соусом из горькой правды!»
Луций смотрел на него, как на редкую диковинку.
— Ты останешься со мной, грек, — заявил он, когда шум стих. — Будешь моим... собеседником. Моим живым талисманом от скуки. Ты будешь говорить мне правду, какую никто другой не посмеет.
Юра почтительно склонил голову, скрывая торжествующую ухмылку.
«Вот и договорились, уёбок. Я тебе — правду, а ты мне... пока что просто жизнь. Но это только начало».
В этот момент его взгляд упал на молодого раба, который, стоя у стены, с ненавистью смотрел на него. И Юра с абсолютной ясностью понял, что его только что вознесли на самую вершину, а этот раб с ему подобными попытаются скинуть...
После завтрака Луций, окрылённый успехом, решил продолжить представление. Он вёл Юру вместе с гостями через перистиль – внутренний двор с колоннадой, фонтаном и ухоженными клумбами.
«Экскурсия по владениям нового «работодателя», – язвительно размышлял Юра. – Интересно, будет ли у меня соцпакет?»
– Ну что, философ, – обратился к нему Луций, – твои слова за завтраком были подобны освежающему ветру. Но ветер – это одно, а реальные финансы – другое. Вот скажи, как повысить доход с моих виноградников в Кампании?
Юра едва не поперхнулся собственным цинизмом. «Боже правый, да они все одержимы эффективностью! Вчера – пшеница африканцам, сегодня – виноградники Кампании. Все мои воплощения - сплошная ебучая агропромышленная конференция!»
Он глянул на группу рабов, вкалывающих в саду. Их согнутые спины, потные лица и пустые глаза, быстро опустили его на землю.
– Всё просто, господин, – выдавил Юра. – Стимул рабов должен быть осязаем. Объяви им, что тот, кто выполнит норму, получит на ужин не похлёбку, а кусок мяса. Или, что ещё эффективнее, – в два раза меньше ударов плетью в конце дня. Отрицательный стимул – тоже стимул.
Луций рассмеялся, одобрительно хлопнув Юру по плечу.
– Гениально! Просто и цинично! Я назову этот метод «принципом греческого цинизма»!
В этот момент из-за колонны появился тот самый молодой раб, что с ненавистью смотрел на Юру за завтраком. За ним шел пожилой мужчина в дорогой, но неброской тунике, с лицом, исполненным собственного достоинства. Учитель? Ритор?
– А, Критолай! – воскликнул Луций без особой радости. – Ты как раз вовремя. Познакомься с моим новым приобретением. Он, как я погляжу, ставит под сомнение всю твою философию.
Критолай, ритор, холодно окинул Юру взглядом, полным профессорского снобизма.
– Я слышал, господин. Дикие и безосновательные высказывания. Без опоры на труды великих предшественников.
«О, вот и защита диссертации намечается», – мысленно усмехнулся Юра.
Луций, явно желая позабавиться, устроил импровизированный диспут прямо у фонтана.
– Ну, Критолай, попробуй-ка опровергнуть нашего циника. Говори о добродетели! - вспомнив вчерашнюю тему обсуждений ритора Марка.
Критолай надменно выпрямился и завёл свою шарманку.
– Добродетель, о Луций, есть высшее благо, к коему должна стремиться душа, отвергая низменные страсти и...
– Ага, – перебил его Юра, сделав на лице выражение неподдельного интереса. – А скажи, уважаемый, твоя душа, стремящаяся к добродетели, сильно страдает, когда ты пьёшь дешёвое вино вместо дорогого, что пьёт твой хозяин? Или она уже достигла такого просветления, что не замечает разницы?
Критолай покраснел от наглости раба, и да, он действительно пил дешёвое вино.
– Это... это не имеет отношения к...
– Или вот, – не отступал Юра, чувствуя запах крови. – Добродетель - это все сказки о воздержании и умеренности. А почему тогда твой взгляд только и скользит по груди служанок моего господина? В чём твоя добродетель? В том, чтобы хотеть, но не иметь? Это не добродетель, уважаемый. Это – импотенция. Духовная, разумеется.
Критолай издал звук, будто его ударили под дых. Он беспомощно захлопал глазами, его лицо побагровело от унижения и бессильной ярости. Гости Луция, следовавшие за ними, сдержанно хихикали.
– Ты... ты невежественный щенок! Ты оскорбляешь... – начал было Критолай.
– Я называю дерьмо дерьмом, – парировал Юра. – А вы его заворачиваете в свиток и называете философией. Разница лишь в упаковке.
Луций хохотал до слёз. Критолай, бросив на Юру взгляд, полный смертельной обиды, развернулся и удалился, волоча за собой свой разбитый авторитет.
«Отлично, Юра, – сказал он сам себе. – Ты только что приобрёл первого влиятельного врага. Поздравляю! Карьерный рост начался».
Триумф был сладким, но недолгим. По пути назад они проходили мимо хозяйственных построек. Надсмотрщик, мускулистый детина с бычьей шеей, избивал плетью старого раба, который что-то пролил.
– Неуклюжий пес! – рычал надсмотрщик, и удары со свистом опускались на согнутую спину. – Всю работу испортил!
Луций равнодушно скользнул взглядом по сцене и прошёл мимо. Для него это было так же привычно, как шум фонтана.
Юра же застыл на мгновение. Его взгляд встретился с взглядом старика. В этих выцветших, наполненных болью и пустотой глазах не было ни ненависти, ни надежды. Только бездонная усталость. И этот взгляд, как раскалённый гвоздь, пронзил всё его циничное нутро, весь сарказм, и больно кольнул где-то глубоко внутри.
