Юра хорошо уяснил на личном опыте, что настоящая власть рождается из силы идей и глубины знаний, а не из страха. Нужно не возглавить это стадо, а полностью изменить его. А для этого нужно было наблюдать и изучать, а не кричать и драться. Пусть его победа останется странной и необъяснимой, а Хряк продолжит властвовать и сторожить свой ебаный огонь. «Здесь блять не власть, а горячая картошка — кто держит, того и обжигает. Поэтому нахер». Сейчас ему нужно понять эти немые законы до конца и, возможно, со временем получится не только выжить, но и жить с комфортом: с теплом, безопасностью и даже с подобием порядка...
Следующие несколько дней Юра провёл за пределами пещеры, чтобы полностью разобраться, куда он попал и как здесь выживать. Пока племя копошилось у огня или уходило на охоту, он методично, как разведчик, изучал имеющиеся активы в радиусе нескольких километров. Которых, на его дилетантский взгляд, набралось немало. Так, в сотне метров от пещеры, в небольшой расщелине, бежал ручей с чистой питьевой водой. Рядом с ним были залежи глины, которую в будущем можно будет использовать. Рядом со скальным массивом, в котором находилась пещера, раскинулся огромный лес, неисчерпаемый источник мяса, ягод, грибов и прочего. Пологий склон ниже пещеры был усыпан кремнем, а в нескольких местах из земли торчали корни старых сосен, наполовину залитые смолой. В пещеру он каждый раз возвращался с мокрыми ногами и полной головой планов. Мир вокруг был полем для деятельности, полным проблем и, что гораздо важнее, — ресурсов. Он знал теперь, где брать воду, камень, глину. Где охотиться, а куда лучше не соваться. Это знание делало его ещё более далёким от племени, которое воспринимало этот мир полным необъяснимого и опасностей.
Раны на теле Хряка через несколько дней зажили, и лишь синяки напоминали о недавней схватке. Но все видели его поражение, вследствие чего авторитет здорово пошатнулся. Также все видели, что победитель добровольно ушёл в тень, а это нарушало все понятные законы, и от этого вождю было ещё больнее. Он стал агрессивнее. Отбирал лучшие куски у слабых, грубо толкал женщин, и его рыки стали чаще и злее. Он, как раненый зверь, метил территорию, пытаясь доказать, что всё ещё ОН тут главный. И вот однажды утром, когда Юра возвращался от ручья, Хряк преградил ему путь у самого входа в пещеру. Он встал, перекрыв проход, а его свинячьи глазки сверлили Юру немым вызовом. Абсолютно все в пещере замерли и затаили дыхание. Юра остановился и медленно поднял взгляд на Хряка. Он посмотрел сквозь него и презрительно фыркнул: «Не парься! Ты здесь главный Бабуин». И, не дожидаясь реакции, сделал широкий шаг в сторону и обошёл Хряка по большой дуге с тем же выражением, с каким обходят кучу навоза. Не оглядываясь, прошёл в свою нишу, сел и принялся методично скрести обломком кремня о булыжник, изготавливая свой первый резец. Для племени стало откровением, что победитель не принял вызов, а просто взял и отменил его. Хряк остался стоять посреди пещеры, растерянный и униженный, а его ярость, не нашедшая выхода, обратилась на остальных подчинённых. С этого дня он перестал замечать Юру, не понимая, как взаимодействовать с существом, которое живёт по каким-то другим и непонятным ему законам...
...А вокруг пещеры жизнь текла по своему древнему, немому уставу. Юра, которого все теперь побаивались, мог спокойно наблюдать за местным бытом. Утром мужчины брали копья с обожжёнными наконечниками и уходили в лес. Женщины с детьми ползали по опушкам, выкапывая из-под весеннего снега различные корешки и сбивали палками орехи с кустов. Всё делалось молча в выученном с рождения ритме. Юра понял, что их мир по большей части состоял из этой пещеры. Посреди пещеры находился «спальный район», где на грубых шкурах спало всё племя, сбившись в кучу для тепла. Ближе к выходу был «цех первичной обработки», в котором на плоских камнях разделывали добычу. А недалеко от входа, под присмотром Хряка, горел тот самый «вечный» огонь. Центр этого мира и источник жизни, за которым следили как за божеством.
Посуда как класс отсутствовала. Всё ели руками, прямо с камня или шкуры. Для питья использовали то, что давала природа: пригоршни из ручья или половинки огромных раковин мидий, которые подставляли под струйки влаги, сочащиеся по стенам пещеры в сырую погоду. Одежда была простой до безобразия. Большинство мужчин обходились набедренными повязками из плохо выделанной кожи, завязанной на бёдрах. Женщины и дети часто просто обматывались кусками меха, скреплёнными сухожилиями. Главный принцип местной моды заключался в том, чтобы не спадало и хоть как-то грело. В холодную погоду ветер гулял по пещере свободно, и тогда все просто закутывались в цельные звериные шкуры, как в меховые мешки.
...Прошло, наверное, несколько месяцев. Душные летние дни отступили, и теперь каждое утро встречало приятной прохладой. Ветер у входа в пещеру нёс с собой запах прелой листвы, влажной земли и чего-то горьковатого, чего не было летом. Ушло время, когда женщины и дети ежедневно возвращались к пещере с пригоршнями растительной еды. Чаще всего это были ягоды: черника, брусника и малина. Порой им удавалось найти и фрукты: дикие яблоки, груши, сливы, а иногда даже инжир. Теперь же главным источником пищи снова стало мясо, а редкие растительные находки были скудными и горьковатыми на вкус.
Дни текли однообразно, но для Юры каждый из них был полон кропотливой работы. Он сознательно держался подальше от всех в глубине пещеры и день за днём постепенно обживал свой уголок. Место у задней стенки, где камень всегда был сырым, он преобразовал. Собрав со всей пещеры груду старого, сухого мха и лишайника, он устроил себе примитивную подстилку. Теперь он спал с относительными мягкостью и теплом. Сон его стал отрывистым, но глубоким: часть сознания, вышколенная гиперборейской дисциплиной пробудилась и всегда бодрствовала, оценивая обстановку.
Его статус «опасного чудака» позволял ему то, что не могли позволить себе другие изгои, а именно уходить в одиночку. Он не пересекался с охотничьими группами Хряка, а сам выслеживал зайцев и диких птиц, разорял попадающиеся гнёзда. Он никогда не приносил добычу к общему огню, потому что это был бы прямой вызов. Но он начал пробовать договариваться. Однажды он притащил к пещере двух зайцев — одного исступлённо освежёванного, а второго целого. С первым зайцем он вымотал себе все нервы, пытаясь острым обломком кремния содрать шкурку так, чтобы она не порвалась. Это было настолько противно и отвратительно, что Юру несколько раз чуть не вырвало. После чего появилась мысль, что свежеванием должен заниматься кто-то другой. С этим «уроком наглядной агитации» он и подошёл к Хряку. С момента драки прошло уже много времени, и они с тех пор игнорировали друг друга. Юра про себя надеялся, что если его идея выгорит, то он и от разделки избавится, и авторитет Хряка подымет. С этими мыслями он и положил на землю перед Хряком целого зайца и рядом изуродованную тушку второго и шкурку от него же. Затем ткнул пальцем в шкурку, потом — себе в грудь. Потом указал на целого зайца и на людей у огня. Хряк смотрел на него с непониманием. Тогда Юра схватил тушку, с силой оторвал у неё заднюю ногу, отбросил тушку к ногам вождя, а окровавленную лапу зажал в своей руке, снова показав на себя. Принцип был ясен даже младенцу: это — твоё, а это — моё. И снова показал на целого зайца и на шкурку в руке. Вечером к нему в темноту приполз подросток и, молча сунув свёрток, припустил обратно. В нём лежала его шкурка, старательно, хоть и грубо, очищенная от остатков мяса и высушенная у огня, и две запечённых ноги зайца. Первый договор в истории человечества, скреплённый жестами и мясом, был заключён...
Первые дни в этом мире Юра просто наблюдал за племенем, а затем постепенно перешёл к изучению и анализу. Он изучал их примитивную «грамматику» рыков и жестов как шифр, составляя в уме картину их отношений. А ещё он начал экспериментировать. Увидев женщину с раковиной, из которой сочилась вода, он подошёл и, ткнув пальцем в мокрый борт, чётко сказал:
— Вода.
Реакция была неадекватной. Женщина отшатнулась, прижала раковину к груди и, расплескав влагу, быстро ушла с выражением суеверного непонимания на лице. Он повторял этот эксперимент с другими дикарями — с огнём, кремнем, палкой. Результат был всегда один: его звуки вызывали не любопытство, а животную тревогу, как незнакомый запах. Их сознание не распознавало членораздельную речь, но Юра не сдавался. И спустя какое-то время один эксперимент дал иной результат. Подкидывая куски мяса двум замкнутым подросткам — коренастому крепышу и тощему, юркому мальчишке — он заметил, что они не понимали его слов «бери» или «ешь», но связь между его действием и их насыщением мозг усваивал на уровне рефлекса. Вывод напрашивался сам собой: чтобы заставить их слушать слова, нужно было сначала сделать так, чтобы эти слова стали для них синонимом чего-то хорошего и полезного. Язык должен был прийти не как откровение, а как награда. И первые ученики, чьё восприятие ещё не закостенело, в лице этих подростков были найдены. Юра в шутку назвал их Чук и Гек, с горьковатой улыбкой вспоминая книжку из далёкого детства. Они постоянно крутились неподалёку, и особый интерес у них вызывали его странные, ритмичные движения во время тренировки.
В глубине пещеры он часами отрабатывал стойки. Тело поначалу было чужим и неповоротливым, но знание цели облегчало путь. Он заставлял себя приседать, отжиматься, бить кулаком в груду песка. Боль была ясной и понятной, плюс она структурировала время. Сегодня — сто ударов. Завтра — сто двадцать...
И вот настал день, когда Юра заметил, что они не просто наблюдают, а пытаются повторять, неуклюже копируя его позы в тени. Чук скопировал его корявенько, переминаясь с ноги на ногу. Гек срисовывал точнее, но был хилым, и его колени дрожали от напряжения. Юра подошёл к Чуку, поправил ему плечи и поставил ступни как надо. Потом отступил и чётко сказал:
— Стой.
Звук был коротким и резким, лишённым привычных гортанных нот. Чук вздрогнул и замер в исправленной позе, он не понял слова, но понял команду. С этого началось их ежедневное взаимодействие. Каждое утро, когда двое подростков появлялись на границе света и тени, Юра, встречая их, поднимал руку в простом жесте и говорил:
— Привет.
Сначала они лишь тупо смотрели, но уже через неделю Чук неуверенно поднял свою руку в ответ. Ещё через несколько дней Гек начал кряхтеть, пытаясь повторить звук: «Пх-вет». Это был прорыв. Юра методично вбивал в их сознание простейшие понятия. Он тыкал пальцем себе в грудь: «Юра». Потом в Чука: «Ты. Чук». Потом в Гека: «Ты. Гек». Он сыпал этими звуками постоянно, связывая их с взглядом, с обращением, с куском мяса, который он теперь откладывал для них. Сначала они откликались просто на тон его голоса. Но однажды, когда он, не глядя, бросил: «Чук, принеси камень», — коренастый подросток, к всеобщему изумлению, включая своё собственное, потянулся к лежащему неподалёку булыжнику. Связь между звуком и действием была установлена. Их занятия превратились в немой, но чёткий балет команд. «Бросок», — и рука Юры имитировала метание. «Блок», — и он принимал защитную стойку. «Иди. Жди. Возьми». Это был набор звуковых ключей, открывающих нужное поведение. И Юра пытался до них донести, что эти ключи работали быстрее и точнее любого жеста или рыка. Через месяц Чук и Гек реагировали на его команды мгновенно, как выдрессированные и невероятно преданные псы. Они стали племенем внутри племени — тихим, организованным и для большинства дикарей странным. За ними, открыв рты, начали наблюдать другие дети. Самой любопытной оказалась девочка лет трёх, вечно кутавшаяся в огромную, не по размеру, шкуру козла. У неё были невероятно яркие, голубые глаза и вздёрнутый носик-пуговка. Юра, не удержавшись, стал звать её Кнопкой. Время от времени, если она не пугалась и не убегала, он обращался и к ней, протягивая крошечный, гладкий камушек: «На, Кнопка». Он не ждал от неё понимания, это был жест в пустоту, попытка посеять семя в самую благодатную почву внимания. Постепенно за ними начали наблюдать и взрослые, включая Хряка.
Язык просачивался наружу медленно, как вода сквозь камень. Стоило Юре на охоте указать на свежий след и сказать «олень», как Чук тут же хрипел: «О-лень!», тыкая пальцем. Сначала он делал это, как попугай, но со временем это стало осмысленно. В этом Юра убедился на охоте. Племя выследило стадо диких коз в узком ущелье. Обычно охота была хаотичной, и все просто бежали с криками, стараясь загнать и заколоть хотя бы одного зверя. В этот раз Юра взял инициативу в свои руки. Он жестами, подкреплёнными парой слов, объяснил Чуку и Геку простой план. Он начертил на песке схему: ущелье, два выхода. Показал на себя, на узкий верхний выход, потом на них — на широкий нижний. Потом посмотрел на них и, переведя взгляд с одного на другого, медленно произнёс:
— Я… бить. Вы… гнать.
Он видел, что они уловили связь. Он будет там, а они будут здесь. И есть действие — «бить» и «гнать». Охота прошла, как по нотам. Чук и Гек, вместо того чтобы неистовствовать со всеми, чётко заняли позицию у нижнего выхода, начав шуметь и кидать камни, когда стадо попыталось вырваться. Испуганные козы рванули вверх, на узкую тропу, где их уже ждал Юра. Он выбрал момент и одним точным ударом копья сбросил ведущего козла в пропасть. Остальные, замешкавшись, попали под камни и копья остальных охотников. Добыча была невиданной — целых три тушки. Племя ликовало, и впервые за многие сезоны они ели досыта. Вечером у огня Юра получил свою законную долю — здоровый и пропечённый кусок козлятины. Он ел медленно, чувствуя на себе взгляды, причём не только Чука и Гека, смотрящих на него с обожанием. Другие, взрослые мужчины, смотрели на него теперь иначе — оценивающе, с проблеском интереса. Даже Хряк, жующий свой кусок, кивнул ему разок, констатируя факт, что раз принёс мясо, значит, ты полезен. Юра молча жевал и слушал "немую" радость окружающих. Он смотрел на языки пламени, на довольные, жирные от еды лица и слышал, как Гек, тыча пальцем в кость, говорит Чуку: «Мясо…». Слово было корявым, звучало как «мя-шо». Но оно было, и оно связывало действие и результат. Юра улыбнулся, чувствуя усталость каменотёса, который долбил глыбу и наконец отколол первый, крошечный кусок. Путь был длинным, но он уже менял реальность. Пусть пока только на охоте, но менял. А значит, можно двигаться дальше...
Спустя ещё один месяц погода резко изменилась, и вместо снега снаружи пещеры несколько дней шёл дождь. В одну из таких ночей, когда завывание ветра перешло в свист, случилось то, чего племя боялось больше всего. Внезапный порыв урагана ворвался прямо в пещеру и ударил в «вечный» огонь. Яркие языки пламени были прихлопнуты к земле, смяты, и в следующее мгновение исчезли. Густой пепел и горящие угольки взметнулись вихрем, рассыпались по полу и мгновенно остыли во влажном воздухе. Осталась лишь струйка едкого дыма, которую ветер тут же разорвал и унёс в ночь. Огонь не потух... его вырвала и украла сама ночь... Непостижимое действие невидимой силы.
Следующие несколько дней Юра провёл за пределами пещеры, чтобы полностью разобраться, куда он попал и как здесь выживать. Пока племя копошилось у огня или уходило на охоту, он методично, как разведчик, изучал имеющиеся активы в радиусе нескольких километров. Которых, на его дилетантский взгляд, набралось немало. Так, в сотне метров от пещеры, в небольшой расщелине, бежал ручей с чистой питьевой водой. Рядом с ним были залежи глины, которую в будущем можно будет использовать. Рядом со скальным массивом, в котором находилась пещера, раскинулся огромный лес, неисчерпаемый источник мяса, ягод, грибов и прочего. Пологий склон ниже пещеры был усыпан кремнем, а в нескольких местах из земли торчали корни старых сосен, наполовину залитые смолой. В пещеру он каждый раз возвращался с мокрыми ногами и полной головой планов. Мир вокруг был полем для деятельности, полным проблем и, что гораздо важнее, — ресурсов. Он знал теперь, где брать воду, камень, глину. Где охотиться, а куда лучше не соваться. Это знание делало его ещё более далёким от племени, которое воспринимало этот мир полным необъяснимого и опасностей.
Раны на теле Хряка через несколько дней зажили, и лишь синяки напоминали о недавней схватке. Но все видели его поражение, вследствие чего авторитет здорово пошатнулся. Также все видели, что победитель добровольно ушёл в тень, а это нарушало все понятные законы, и от этого вождю было ещё больнее. Он стал агрессивнее. Отбирал лучшие куски у слабых, грубо толкал женщин, и его рыки стали чаще и злее. Он, как раненый зверь, метил территорию, пытаясь доказать, что всё ещё ОН тут главный. И вот однажды утром, когда Юра возвращался от ручья, Хряк преградил ему путь у самого входа в пещеру. Он встал, перекрыв проход, а его свинячьи глазки сверлили Юру немым вызовом. Абсолютно все в пещере замерли и затаили дыхание. Юра остановился и медленно поднял взгляд на Хряка. Он посмотрел сквозь него и презрительно фыркнул: «Не парься! Ты здесь главный Бабуин». И, не дожидаясь реакции, сделал широкий шаг в сторону и обошёл Хряка по большой дуге с тем же выражением, с каким обходят кучу навоза. Не оглядываясь, прошёл в свою нишу, сел и принялся методично скрести обломком кремня о булыжник, изготавливая свой первый резец. Для племени стало откровением, что победитель не принял вызов, а просто взял и отменил его. Хряк остался стоять посреди пещеры, растерянный и униженный, а его ярость, не нашедшая выхода, обратилась на остальных подчинённых. С этого дня он перестал замечать Юру, не понимая, как взаимодействовать с существом, которое живёт по каким-то другим и непонятным ему законам...
...А вокруг пещеры жизнь текла по своему древнему, немому уставу. Юра, которого все теперь побаивались, мог спокойно наблюдать за местным бытом. Утром мужчины брали копья с обожжёнными наконечниками и уходили в лес. Женщины с детьми ползали по опушкам, выкапывая из-под весеннего снега различные корешки и сбивали палками орехи с кустов. Всё делалось молча в выученном с рождения ритме. Юра понял, что их мир по большей части состоял из этой пещеры. Посреди пещеры находился «спальный район», где на грубых шкурах спало всё племя, сбившись в кучу для тепла. Ближе к выходу был «цех первичной обработки», в котором на плоских камнях разделывали добычу. А недалеко от входа, под присмотром Хряка, горел тот самый «вечный» огонь. Центр этого мира и источник жизни, за которым следили как за божеством.
Посуда как класс отсутствовала. Всё ели руками, прямо с камня или шкуры. Для питья использовали то, что давала природа: пригоршни из ручья или половинки огромных раковин мидий, которые подставляли под струйки влаги, сочащиеся по стенам пещеры в сырую погоду. Одежда была простой до безобразия. Большинство мужчин обходились набедренными повязками из плохо выделанной кожи, завязанной на бёдрах. Женщины и дети часто просто обматывались кусками меха, скреплёнными сухожилиями. Главный принцип местной моды заключался в том, чтобы не спадало и хоть как-то грело. В холодную погоду ветер гулял по пещере свободно, и тогда все просто закутывались в цельные звериные шкуры, как в меховые мешки.
...Прошло, наверное, несколько месяцев. Душные летние дни отступили, и теперь каждое утро встречало приятной прохладой. Ветер у входа в пещеру нёс с собой запах прелой листвы, влажной земли и чего-то горьковатого, чего не было летом. Ушло время, когда женщины и дети ежедневно возвращались к пещере с пригоршнями растительной еды. Чаще всего это были ягоды: черника, брусника и малина. Порой им удавалось найти и фрукты: дикие яблоки, груши, сливы, а иногда даже инжир. Теперь же главным источником пищи снова стало мясо, а редкие растительные находки были скудными и горьковатыми на вкус.
Дни текли однообразно, но для Юры каждый из них был полон кропотливой работы. Он сознательно держался подальше от всех в глубине пещеры и день за днём постепенно обживал свой уголок. Место у задней стенки, где камень всегда был сырым, он преобразовал. Собрав со всей пещеры груду старого, сухого мха и лишайника, он устроил себе примитивную подстилку. Теперь он спал с относительными мягкостью и теплом. Сон его стал отрывистым, но глубоким: часть сознания, вышколенная гиперборейской дисциплиной пробудилась и всегда бодрствовала, оценивая обстановку.
Его статус «опасного чудака» позволял ему то, что не могли позволить себе другие изгои, а именно уходить в одиночку. Он не пересекался с охотничьими группами Хряка, а сам выслеживал зайцев и диких птиц, разорял попадающиеся гнёзда. Он никогда не приносил добычу к общему огню, потому что это был бы прямой вызов. Но он начал пробовать договариваться. Однажды он притащил к пещере двух зайцев — одного исступлённо освежёванного, а второго целого. С первым зайцем он вымотал себе все нервы, пытаясь острым обломком кремния содрать шкурку так, чтобы она не порвалась. Это было настолько противно и отвратительно, что Юру несколько раз чуть не вырвало. После чего появилась мысль, что свежеванием должен заниматься кто-то другой. С этим «уроком наглядной агитации» он и подошёл к Хряку. С момента драки прошло уже много времени, и они с тех пор игнорировали друг друга. Юра про себя надеялся, что если его идея выгорит, то он и от разделки избавится, и авторитет Хряка подымет. С этими мыслями он и положил на землю перед Хряком целого зайца и рядом изуродованную тушку второго и шкурку от него же. Затем ткнул пальцем в шкурку, потом — себе в грудь. Потом указал на целого зайца и на людей у огня. Хряк смотрел на него с непониманием. Тогда Юра схватил тушку, с силой оторвал у неё заднюю ногу, отбросил тушку к ногам вождя, а окровавленную лапу зажал в своей руке, снова показав на себя. Принцип был ясен даже младенцу: это — твоё, а это — моё. И снова показал на целого зайца и на шкурку в руке. Вечером к нему в темноту приполз подросток и, молча сунув свёрток, припустил обратно. В нём лежала его шкурка, старательно, хоть и грубо, очищенная от остатков мяса и высушенная у огня, и две запечённых ноги зайца. Первый договор в истории человечества, скреплённый жестами и мясом, был заключён...
Первые дни в этом мире Юра просто наблюдал за племенем, а затем постепенно перешёл к изучению и анализу. Он изучал их примитивную «грамматику» рыков и жестов как шифр, составляя в уме картину их отношений. А ещё он начал экспериментировать. Увидев женщину с раковиной, из которой сочилась вода, он подошёл и, ткнув пальцем в мокрый борт, чётко сказал:
— Вода.
Реакция была неадекватной. Женщина отшатнулась, прижала раковину к груди и, расплескав влагу, быстро ушла с выражением суеверного непонимания на лице. Он повторял этот эксперимент с другими дикарями — с огнём, кремнем, палкой. Результат был всегда один: его звуки вызывали не любопытство, а животную тревогу, как незнакомый запах. Их сознание не распознавало членораздельную речь, но Юра не сдавался. И спустя какое-то время один эксперимент дал иной результат. Подкидывая куски мяса двум замкнутым подросткам — коренастому крепышу и тощему, юркому мальчишке — он заметил, что они не понимали его слов «бери» или «ешь», но связь между его действием и их насыщением мозг усваивал на уровне рефлекса. Вывод напрашивался сам собой: чтобы заставить их слушать слова, нужно было сначала сделать так, чтобы эти слова стали для них синонимом чего-то хорошего и полезного. Язык должен был прийти не как откровение, а как награда. И первые ученики, чьё восприятие ещё не закостенело, в лице этих подростков были найдены. Юра в шутку назвал их Чук и Гек, с горьковатой улыбкой вспоминая книжку из далёкого детства. Они постоянно крутились неподалёку, и особый интерес у них вызывали его странные, ритмичные движения во время тренировки.
В глубине пещеры он часами отрабатывал стойки. Тело поначалу было чужим и неповоротливым, но знание цели облегчало путь. Он заставлял себя приседать, отжиматься, бить кулаком в груду песка. Боль была ясной и понятной, плюс она структурировала время. Сегодня — сто ударов. Завтра — сто двадцать...
И вот настал день, когда Юра заметил, что они не просто наблюдают, а пытаются повторять, неуклюже копируя его позы в тени. Чук скопировал его корявенько, переминаясь с ноги на ногу. Гек срисовывал точнее, но был хилым, и его колени дрожали от напряжения. Юра подошёл к Чуку, поправил ему плечи и поставил ступни как надо. Потом отступил и чётко сказал:
— Стой.
Звук был коротким и резким, лишённым привычных гортанных нот. Чук вздрогнул и замер в исправленной позе, он не понял слова, но понял команду. С этого началось их ежедневное взаимодействие. Каждое утро, когда двое подростков появлялись на границе света и тени, Юра, встречая их, поднимал руку в простом жесте и говорил:
— Привет.
Сначала они лишь тупо смотрели, но уже через неделю Чук неуверенно поднял свою руку в ответ. Ещё через несколько дней Гек начал кряхтеть, пытаясь повторить звук: «Пх-вет». Это был прорыв. Юра методично вбивал в их сознание простейшие понятия. Он тыкал пальцем себе в грудь: «Юра». Потом в Чука: «Ты. Чук». Потом в Гека: «Ты. Гек». Он сыпал этими звуками постоянно, связывая их с взглядом, с обращением, с куском мяса, который он теперь откладывал для них. Сначала они откликались просто на тон его голоса. Но однажды, когда он, не глядя, бросил: «Чук, принеси камень», — коренастый подросток, к всеобщему изумлению, включая своё собственное, потянулся к лежащему неподалёку булыжнику. Связь между звуком и действием была установлена. Их занятия превратились в немой, но чёткий балет команд. «Бросок», — и рука Юры имитировала метание. «Блок», — и он принимал защитную стойку. «Иди. Жди. Возьми». Это был набор звуковых ключей, открывающих нужное поведение. И Юра пытался до них донести, что эти ключи работали быстрее и точнее любого жеста или рыка. Через месяц Чук и Гек реагировали на его команды мгновенно, как выдрессированные и невероятно преданные псы. Они стали племенем внутри племени — тихим, организованным и для большинства дикарей странным. За ними, открыв рты, начали наблюдать другие дети. Самой любопытной оказалась девочка лет трёх, вечно кутавшаяся в огромную, не по размеру, шкуру козла. У неё были невероятно яркие, голубые глаза и вздёрнутый носик-пуговка. Юра, не удержавшись, стал звать её Кнопкой. Время от времени, если она не пугалась и не убегала, он обращался и к ней, протягивая крошечный, гладкий камушек: «На, Кнопка». Он не ждал от неё понимания, это был жест в пустоту, попытка посеять семя в самую благодатную почву внимания. Постепенно за ними начали наблюдать и взрослые, включая Хряка.
Язык просачивался наружу медленно, как вода сквозь камень. Стоило Юре на охоте указать на свежий след и сказать «олень», как Чук тут же хрипел: «О-лень!», тыкая пальцем. Сначала он делал это, как попугай, но со временем это стало осмысленно. В этом Юра убедился на охоте. Племя выследило стадо диких коз в узком ущелье. Обычно охота была хаотичной, и все просто бежали с криками, стараясь загнать и заколоть хотя бы одного зверя. В этот раз Юра взял инициативу в свои руки. Он жестами, подкреплёнными парой слов, объяснил Чуку и Геку простой план. Он начертил на песке схему: ущелье, два выхода. Показал на себя, на узкий верхний выход, потом на них — на широкий нижний. Потом посмотрел на них и, переведя взгляд с одного на другого, медленно произнёс:
— Я… бить. Вы… гнать.
Он видел, что они уловили связь. Он будет там, а они будут здесь. И есть действие — «бить» и «гнать». Охота прошла, как по нотам. Чук и Гек, вместо того чтобы неистовствовать со всеми, чётко заняли позицию у нижнего выхода, начав шуметь и кидать камни, когда стадо попыталось вырваться. Испуганные козы рванули вверх, на узкую тропу, где их уже ждал Юра. Он выбрал момент и одним точным ударом копья сбросил ведущего козла в пропасть. Остальные, замешкавшись, попали под камни и копья остальных охотников. Добыча была невиданной — целых три тушки. Племя ликовало, и впервые за многие сезоны они ели досыта. Вечером у огня Юра получил свою законную долю — здоровый и пропечённый кусок козлятины. Он ел медленно, чувствуя на себе взгляды, причём не только Чука и Гека, смотрящих на него с обожанием. Другие, взрослые мужчины, смотрели на него теперь иначе — оценивающе, с проблеском интереса. Даже Хряк, жующий свой кусок, кивнул ему разок, констатируя факт, что раз принёс мясо, значит, ты полезен. Юра молча жевал и слушал "немую" радость окружающих. Он смотрел на языки пламени, на довольные, жирные от еды лица и слышал, как Гек, тыча пальцем в кость, говорит Чуку: «Мясо…». Слово было корявым, звучало как «мя-шо». Но оно было, и оно связывало действие и результат. Юра улыбнулся, чувствуя усталость каменотёса, который долбил глыбу и наконец отколол первый, крошечный кусок. Путь был длинным, но он уже менял реальность. Пусть пока только на охоте, но менял. А значит, можно двигаться дальше...
Спустя ещё один месяц погода резко изменилась, и вместо снега снаружи пещеры несколько дней шёл дождь. В одну из таких ночей, когда завывание ветра перешло в свист, случилось то, чего племя боялось больше всего. Внезапный порыв урагана ворвался прямо в пещеру и ударил в «вечный» огонь. Яркие языки пламени были прихлопнуты к земле, смяты, и в следующее мгновение исчезли. Густой пепел и горящие угольки взметнулись вихрем, рассыпались по полу и мгновенно остыли во влажном воздухе. Осталась лишь струйка едкого дыма, которую ветер тут же разорвал и унёс в ночь. Огонь не потух... его вырвала и украла сама ночь... Непостижимое действие невидимой силы.
