Мускулы на ногах, руках, спине напряглись до предела, выгибая его неестественной, корчащейся дугой. Он пытался крикнуть, но из его пересохшего горла вырывался лишь хриплый, булькающий звук. Его трясло, как в лихорадке, зубы выбивали дробь. Потеряв опору, он упал на бок, продолжая биться в конвульсиях на грязном полу, среди осколков кирпича и луж мазута.
В его сжатой, непроизвольно скрюченной руке, будто вмерзший в плоть, был зажат тот самый спиралевидный ключ. Холод от него, обычно локальный, теперь расползался по всему телу, ледяной лавой, замораживая кровь в жилах, сковывая легкие. Ему казалось, что он тонет. Тонет не в воде, а в этой тьме, в этом густом, вязком мраке, который наполнял гараж и который теперь проникал в него самого, выжигая изнутри все человеческое, оставляя лишь чистый, необузданный страх.
Он был полностью во власти припадка, одинокий и беспомощный в этом железном склепе, на краю ржавого мира, который он так хотел уничтожить. И этот мир, казалось, мстил ему, пытаясь поглотить его самого.
Виктор Степанов не спал. Сон был для него давно забытой роскошью, подобием смерти, на которое он не мог себе позволить. Его ночной обход был таким же ритуалом, как и утренний, но с той разницей, что ночью «Металлист» принадлежал только ему. И теням.
Он шел своим обычным маршрутом, его тяжелые ботинки мерно ступали по асфальту. Его слух, обостренный годами одиночества, улавливал каждый звук: писк мыши под полом гаража, шелест листьев, скрип старого железа на ветру. И его глаза, привыкшие к полумраку, видели то, что было скрыто от других.
Именно поэтому он заметил свет. Неяркий, мерцающий, похожий на свет упавшего фонарика. Он пробивался из-под двери гаража №17Б - того самого, который купил тот наглый щеголь, Артем. И дверь была приоткрыта. Не настежь, а на сантиметр-другой, будто кто-то в спешке или в забывчивости не до конца ее захлопнул.
Это было нарушением. Ночью все двери должны быть заперты. Его правила. Его закон.
Лицо Вика оставалось бесстрастным, но внутри все насторожилось. Он подошел бесшумно, как призрак, и заглянул в щель.
Сначала он увидел лишь луч света, бьющий в потолок, и хаотично разбросанный хлам. Потом его взгляд скользнул ниже, на пол. И он увидел его.
Артем лежал на бетоне в неестественной, вычурной позе, его тело выгибалось в судорожной дуге, мелко и часто подрагивая. Слышно было его прерывистое, хриплое дыхание, похожее на предсмертные всхлипы раненого зверя.
Виктор на секунду замер. Его первым импульсом было отступить, закрыть дверь и уйти. Предоставить этого выскочку его собственной судьбе. Меньше проблем. Но что-то - не сострадание, нет, что-то более древнее, инстинктивное - заставило его действовать.
Он толкнул дверь, и та с грохотом отъехала по рельсам. Он вошел внутрь, его фигура заслонила единственный источник света. Он подошел к бьющемуся в конвульсиях человеку и опустился на корточки рядом с ним. Его лицо, освещенное снизу светом телефона, было похоже на лицо каменного идола.
И в этот момент он увидел его. В сжатой, до побеления костяшек, руке Артема. Тот самый ключ. Спиралевидный, темный, холодный. Он лежал в его ладони, словно впиваясь в плоть, и от него, казалось, исходила та самая леденящая ауга, что довела парня до такого состояния.
Вик узнал его мгновенно. Память, которую он тридцать лет пытался похоронить в самых глубоких пластах своего сознания, вспыхнула ослепительной и болезненной вспышкой. «Камертон». Тот самый артефакт. Тот самый ключ, который они когда-то похитили из «Горячего Камня». Ключ, который должен был открыть им дорогу к богатству, а открыл дорогу в ад.
Его собственное лицо, обычно непроницаемое, исказилось. На нем, словно на потрескавшейся от времени фреске, проступила смесь самых сильных и самых темных эмоций - первобытный ужас, ярость, отчаяние и горькое, беспощадное понимание. Прошлое не просто настигло его. Оно пришло к нему через этого человека. Через этого самоуверенного мальчишку, который даже не подозревал, что держит в руках не просто диковинку, а часть проклятия, которое сломало жизнь ему, Виктору Степанову.
Он не просто видел ключ. Он видел за ним тени своих умерших друзей. Он видел кровь, страх и тот ужас, что творился на заброшенной даче. И теперь эта зараза, это наследие его греха, вернулось.
Ярость и ужас боролись в Вике, но победил инстинкт. Инстинкт выживания. И не только своего. Сейчас нужно было действовать. Нужно было спасать этого парня.
Он грубо, с силой, разжал пальцы Артема. Пальцы были холодными, как у трупа, и сведенными судорогой. Ключ с глухим стуком упал на бетон. В ту же секунду, как только металл потерял контакт с кожей, тело Артема резко обмякло, конвульсии почти прекратились. Он лежал, безвольно раскинувшись, лишь изредка вздрагивая.
Вик поднял ключ. Холод от него был таким же пронзительным, как и тридцать лет назад. Он пронзал перчатку и обжигал кожу, словно сухой лед. Он с силой швырнул проклятую вещицу в дальний, темный угол гаража, где она с лязгом покатилась по полу и затихла.
Потом он вернулся к Артему. Человек был без сознания, его дыхание поверхностное и частое. Лицо покрыто холодным потом, губы синеватые. Вик сдернул с себя свою потертую телогрейку, свернул ее в валик и подложил под голову Артему, чтобы та не билась о бетон.
Он вспомнил, что в его сторожке всегда была канистра с питьевой водой. Он вскочил, выбежал наружу и через минуту вернулся с пластиковой бутылкой. Он приоткрыл рот Артему и попытался влить ему немного воды. Большая часть просто вылилась на щеку и шею, но несколько капель попали внутрь.
Он взял бутылку и, открутив крышку, стал брызгать водой на лицо Артема. Холодные капли падали на его лоб, веки, губы. Сначала не было никакой реакции. Потом Артем слабо застонал, его веки затрепетали.
- Дыши, - хрипло прошипел Вик, наклонясь низко к его лицу. - Дыши, черт тебя дери. Дыши.
Он снова побрызгал ему в лицо водой, на этот раз сильнее.
Артем резко всхлипнул, его глаза распахнулись. Но в них не было осознанности. Был лишь пустой, бездонный ужас. Он смотрел в потолок, не видя его, его зрачки были расширены до предела. Он пытался отползти, отшатнуться, но тело его не слушалось.
- Тихо, - сказал Вик, его голос, грубый и незнакомый, прозвучал в гробовой тишине гаража. - Все. Тихо.
Артем перевел на него свой безумный взгляд. Узнал ли он его? Было непонятно. В его глазах читалась лишь опустошающая, абсолютная пустота, выжженная тем приступом и тем ужасом, что пришел с ключом. Он ничего не помнил. Ни падения, ни конвульсий, ни боли. Лишь всепоглощающее, иррациональное чувство страха, которое сидело глубоко в костях, как радиация после взрыва.
Он с трудом сел, опираясь на трясущиеся руки. Его взгляд блуждал по гаражу, выискивая угрозу, но не находя ее.
- Что… что случилось? - его голос был слабым, сиплым шепотом.
Вик смотрел на него, и в его душе бушевала буря. Он хотел схватить его за грудки, трясти и кричать: «Ты знаешь, что ты держал в руках? Ты знаешь, откуда это? Ты знаешь, кто ты для меня?» Но он не сказал ничего. Он просто поднялся с корточек, его лицо снова стало каменной маской.
- Уходи, - произнес он ледяным тоном. - И больше не приходи сюда. Никогда.
Артем, все еще дрожа, с трудом поднялся на ноги. Он шатался, ему было плохо. Он посмотрел на Вика, и в его глазах, помимо страха, мелькнуло что-то еще - смущение, растерянность, может быть, даже благодарность. Он не понимал, что произошло, но понимал, что этот мрачный сторож только что спас ему жизнь.
Он кивком, не в силах вымолвить ни слова, поплелся к выходу, оставляя за собой на полу мокрые следы от воды и темное пятно пота. Он вышел в ночь, не оглядываясь.
Вик остался один в гараже. Он подошел к тому углу, куда отшвырнул ключ. Тот лежал в пыли, темный и безмолвный. Вик поднял его. Холод снова пронзил его до костей. Он сжал ключ в кулаке, чувствуя, как металл впивается в кожу. Проклятие вернулось. И он, Виктор Степанов, единственный, кто знал, как с этим бороться. Или, по крайней мере, как попытаться это остановить. Его вечный дозор только что обрел новый, страшный смысл.
...1992
Заброшенная дача на окраине города, которую они в панике выбрали как ближайшее укрытие, была не убежищем, а ловушкой. Она впитала в себя запахи распада и отчаяния многих таких же, как они, беглецов. Прогнившие половицы, осыпавшаяся штукатурка, выбитые окна, заколоченные гнилыми досками, - все это было фоном для их личного кошмара. Они ворвались внутрь, запыхавшиеся, испуганные, с искаженными от ужаса лицами. Серый, все еще не выпуская из своих мощных рук Аню, грубо втолкнул ее в первую же комнату и, отыскав в углу старый, пыльный стул, силой усадил ее, используя обрывки того же скотча, чтобы привязать ее запястья к деревянным подлокотникам.
Девушка не сопротивлялась. Она сидела, сгорбившись, ее изящные плечи тряслись от беззвучных рыданий. Слезы медленными ручейками стекали по ее грязным щекам, оставляя на них светлые дорожки. Ее большие глаза, еще недавно поленные ужасом, теперь смотрели в пустоту, в них читалась глубокая, детская обида и полная отрешенность.
Все были на взводе. Нервы напряжены до предела, как струны, готовые лопнуть. Адреналин, который нес их сюда, начал отступать, и на смену ему приходило леденящее душу осознание того, что они натворили. Они не просто ограбили дом. Они похитили человека. Дочь влиятельного бизнесмена. Это было уже не мелкое хулиганство. Это был смертный приговор, который они подписали себе сами.
- Черт, черт, черт! - Костлявый метался по комнате, как раненый зверь, его длинные руки беспомощно болтались. - Что мы наделали? Что мы, блять, наделали?!
- Заткнись! - рявкнул Серый, с силой швыряя на единственный в комнате стол, заваленный хламом, черный футляр. Тот тяжело грохнулся, и странные шипы на его поверхности на мгновение словно бы впились в древесину. - Сделали то, что должны были! Выбрались живыми! А теперь сиди и не ной!
- Живыми? - захохотал Костлявый, и в его смехе слышались истерические нотки. - Ты думаешь, они нас теперь в покое оставят? Орлов? Его люди? Нас везде ищут! Нас уже, наверное, в розыск объявили!
Лис, тяжело дыша, прислонился к стене и закрыл лицо руками. Его обычно ясный и расчетливый ум был в полном хаосе. Малой, как и всегда, забился в самый темный угол, подальше от всех, и, обхватив голову руками, тихо плакал, его худенькая спина судорожно вздрагивала.
Вик стоял у заколоченного окна, глядя в щель между досками на темнеющий лес. Его лицо было маской. Внутри него все кричало. Он был их лидером. Он должен был все предусмотреть. А вместо этого он довел их до этого - до похищения ребенка, до бегства, до этой вонючей, проклятой дачи, которая пахла смертью. Он чувствовал на себе тяжелый, полный упрека взгляд Ани, но не мог заставить себя обернуться и встретиться с ним.
Футляр лежал на столе, черный, немой, зловещий. Он был центром этого хаоса. Причина всего. И Лис, отдышавшись, не выдержал. Его научный интерес, его одержимость загадками пересилила страх. Он подошел к столу и потянулся к футляру.
- Не трогай! - резко обернулся Вик, но было уже поздно.
Лис попытался открыть крышку. Но странные шипы, украшавшие ее, не были просто декором. Они казались частью некоей сложной, нечеловеческой системы замков. Крышка не поддавалась. Никакие защелки, никакие кнопки не обнаруживались. Она была монолитной, как будто ее отлили вместе с содержимым.
- Не открывается, - прошептал Лис, с силой нажимая на крышку, пытаясь поддеть ее ногтями. - Никаких видимых механизмов. Как будто она… цельная.
Его слова повисли в звенящей тишине дачи. Даже Аня перестала плакать и смотрела на футляр с странным, почти научным интересом, смешанным со страхом. Этот предмет был неправильным. Он не вписывался в их мир. И от этого становилось еще страшнее. Они не просто украли вещь. Они украли нечто иное. И теперь это иное было с ними, в этой комнате, и смотрело на них своими слепыми, шипастыми боками.
Тишина на даче была ненастоящей. Она была звенящей, напряженной, будто кто-то натянул струну и вот-вот она лопнет. И эту струну начал натягивать футляр.
Сначала это было едва уловимо. Не звук, а скорее вибрация, низкочастотный гул, который ощущался не ушами, а костями. Он исходил от стола, от того самого черного футляра. Казалось, что сам воздух в комнате начал вибрировать, становясь плотнее, тяжелее.
- Вы слышите? - прошептал Костлявый, переставая метаться и замирая на месте. Его глаза были полны нового, свежего ужаса.
- Слышу, - хрипло ответил Серый, сжимая кулаки. - Что-то гудит.
Это был не гул мотора или трансформатора. Он был… органическим. Живым. И он, казалось, входил в резонанс с их собственными телами. У Вика заныли старые раны на костяшках пальцев. У Лиса заложило уши. Малой почувствовал тошноту.
А потом начались шорохи. Они доносились не из-за двери и не с улицы. Они раздавались в стенах. Тонкие, скребущие звуки, словно кто-то маленький и когтистый бегал между внутренними перегородками старого дома, царапая обшивку. Шорохи были хаотичными, они перемещались - то слева, то справа, то прямо над головой, на чердаке.
- Крысы, - попытался убедить себя и других Серый, но в его голосе не было уверенности. - В таких развалюхах полно крыс.
- Это не крысы, - тихо, но четко сказала Аня. Ее голос, хриплый от слез, прозвучал неожиданно громко. Все обернулись на нее. Она смотрела на стену, откуда доносился скрежет. - Крысы так не бегают. И… они не шепчут.
Они замерли, прислушиваясь. И правда, сквозь скрежет и шорохи начал проступать другой звук - очень тихий, едва различимый шепот. В нем не было слов, только шипящие, свистящие звуки, сливающиеся в невнятный, но зловещий хор. Он казался исходящим из самого дома, из его досок, из его пыли.
Малой, сидевший в углу, начал нервно креститься, его пальцы дрожали, и он беззвучно шептал какие-то молитвы, заученные в далеком детстве. Его глаза были полны суеверного ужаса, который был куда страшнее страха перед милицией или людьми Орлова. Это был страх перед неведомым, перед тем, что не поддается никакому объяснению.
Лис подошел к стене и приложил к ней ухо. Его лицо стало сосредоточенным.
- Вибрация, - пробормотал он. - Механическая… или… биологическая. Невозможно определить источник. Она повсюду.
Вик не сводил глаз с футляра. Он понял. Это не просто артефакт. Это не просто безделушка. Это нечто, что обладает своей собственной, чужеродной жизнью. Или, что еще хуже, оно является ключом, антенной, привлекающей нечто извне. И они, как идиоты, принесли это к себе. Они не просто спрятались на даче. Они заперлись в одной комнате с неведомой силой, природу которой не понимали. И эта сила только начинала просыпаться.
Тьма в заброшенном доме сгущалась, становясь плотной, почти осязаемой субстанцией. Она пульсировала в такт нарастающему гулу, исходящему от чёрного футляра, - низкому, басовитому, пронизывающему насквозь, от которого дребезжали стаканы на полках и мелкой дрожью вибрировали оконные стёкла, всё ещё уцелевшие в некоторых рамах. Лунные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в заколоченных окнах, лежали на пыльном полу бледными, нервно подрагивающими пятнами, словно сама луна боялась освещать это проклятое место. Воздух стал густым и тяжёлым, им было трудно дышать - каждый вдох обжигал лёгкие, словно в нём содержалась невидимая сажа, пепел от сгоревших надежд и страхов.
В его сжатой, непроизвольно скрюченной руке, будто вмерзший в плоть, был зажат тот самый спиралевидный ключ. Холод от него, обычно локальный, теперь расползался по всему телу, ледяной лавой, замораживая кровь в жилах, сковывая легкие. Ему казалось, что он тонет. Тонет не в воде, а в этой тьме, в этом густом, вязком мраке, который наполнял гараж и который теперь проникал в него самого, выжигая изнутри все человеческое, оставляя лишь чистый, необузданный страх.
Он был полностью во власти припадка, одинокий и беспомощный в этом железном склепе, на краю ржавого мира, который он так хотел уничтожить. И этот мир, казалось, мстил ему, пытаясь поглотить его самого.
Виктор Степанов не спал. Сон был для него давно забытой роскошью, подобием смерти, на которое он не мог себе позволить. Его ночной обход был таким же ритуалом, как и утренний, но с той разницей, что ночью «Металлист» принадлежал только ему. И теням.
Он шел своим обычным маршрутом, его тяжелые ботинки мерно ступали по асфальту. Его слух, обостренный годами одиночества, улавливал каждый звук: писк мыши под полом гаража, шелест листьев, скрип старого железа на ветру. И его глаза, привыкшие к полумраку, видели то, что было скрыто от других.
Именно поэтому он заметил свет. Неяркий, мерцающий, похожий на свет упавшего фонарика. Он пробивался из-под двери гаража №17Б - того самого, который купил тот наглый щеголь, Артем. И дверь была приоткрыта. Не настежь, а на сантиметр-другой, будто кто-то в спешке или в забывчивости не до конца ее захлопнул.
Это было нарушением. Ночью все двери должны быть заперты. Его правила. Его закон.
Лицо Вика оставалось бесстрастным, но внутри все насторожилось. Он подошел бесшумно, как призрак, и заглянул в щель.
Сначала он увидел лишь луч света, бьющий в потолок, и хаотично разбросанный хлам. Потом его взгляд скользнул ниже, на пол. И он увидел его.
Артем лежал на бетоне в неестественной, вычурной позе, его тело выгибалось в судорожной дуге, мелко и часто подрагивая. Слышно было его прерывистое, хриплое дыхание, похожее на предсмертные всхлипы раненого зверя.
Виктор на секунду замер. Его первым импульсом было отступить, закрыть дверь и уйти. Предоставить этого выскочку его собственной судьбе. Меньше проблем. Но что-то - не сострадание, нет, что-то более древнее, инстинктивное - заставило его действовать.
Он толкнул дверь, и та с грохотом отъехала по рельсам. Он вошел внутрь, его фигура заслонила единственный источник света. Он подошел к бьющемуся в конвульсиях человеку и опустился на корточки рядом с ним. Его лицо, освещенное снизу светом телефона, было похоже на лицо каменного идола.
И в этот момент он увидел его. В сжатой, до побеления костяшек, руке Артема. Тот самый ключ. Спиралевидный, темный, холодный. Он лежал в его ладони, словно впиваясь в плоть, и от него, казалось, исходила та самая леденящая ауга, что довела парня до такого состояния.
Вик узнал его мгновенно. Память, которую он тридцать лет пытался похоронить в самых глубоких пластах своего сознания, вспыхнула ослепительной и болезненной вспышкой. «Камертон». Тот самый артефакт. Тот самый ключ, который они когда-то похитили из «Горячего Камня». Ключ, который должен был открыть им дорогу к богатству, а открыл дорогу в ад.
Его собственное лицо, обычно непроницаемое, исказилось. На нем, словно на потрескавшейся от времени фреске, проступила смесь самых сильных и самых темных эмоций - первобытный ужас, ярость, отчаяние и горькое, беспощадное понимание. Прошлое не просто настигло его. Оно пришло к нему через этого человека. Через этого самоуверенного мальчишку, который даже не подозревал, что держит в руках не просто диковинку, а часть проклятия, которое сломало жизнь ему, Виктору Степанову.
Он не просто видел ключ. Он видел за ним тени своих умерших друзей. Он видел кровь, страх и тот ужас, что творился на заброшенной даче. И теперь эта зараза, это наследие его греха, вернулось.
Ярость и ужас боролись в Вике, но победил инстинкт. Инстинкт выживания. И не только своего. Сейчас нужно было действовать. Нужно было спасать этого парня.
Он грубо, с силой, разжал пальцы Артема. Пальцы были холодными, как у трупа, и сведенными судорогой. Ключ с глухим стуком упал на бетон. В ту же секунду, как только металл потерял контакт с кожей, тело Артема резко обмякло, конвульсии почти прекратились. Он лежал, безвольно раскинувшись, лишь изредка вздрагивая.
Вик поднял ключ. Холод от него был таким же пронзительным, как и тридцать лет назад. Он пронзал перчатку и обжигал кожу, словно сухой лед. Он с силой швырнул проклятую вещицу в дальний, темный угол гаража, где она с лязгом покатилась по полу и затихла.
Потом он вернулся к Артему. Человек был без сознания, его дыхание поверхностное и частое. Лицо покрыто холодным потом, губы синеватые. Вик сдернул с себя свою потертую телогрейку, свернул ее в валик и подложил под голову Артему, чтобы та не билась о бетон.
Он вспомнил, что в его сторожке всегда была канистра с питьевой водой. Он вскочил, выбежал наружу и через минуту вернулся с пластиковой бутылкой. Он приоткрыл рот Артему и попытался влить ему немного воды. Большая часть просто вылилась на щеку и шею, но несколько капель попали внутрь.
Он взял бутылку и, открутив крышку, стал брызгать водой на лицо Артема. Холодные капли падали на его лоб, веки, губы. Сначала не было никакой реакции. Потом Артем слабо застонал, его веки затрепетали.
- Дыши, - хрипло прошипел Вик, наклонясь низко к его лицу. - Дыши, черт тебя дери. Дыши.
Он снова побрызгал ему в лицо водой, на этот раз сильнее.
Артем резко всхлипнул, его глаза распахнулись. Но в них не было осознанности. Был лишь пустой, бездонный ужас. Он смотрел в потолок, не видя его, его зрачки были расширены до предела. Он пытался отползти, отшатнуться, но тело его не слушалось.
- Тихо, - сказал Вик, его голос, грубый и незнакомый, прозвучал в гробовой тишине гаража. - Все. Тихо.
Артем перевел на него свой безумный взгляд. Узнал ли он его? Было непонятно. В его глазах читалась лишь опустошающая, абсолютная пустота, выжженная тем приступом и тем ужасом, что пришел с ключом. Он ничего не помнил. Ни падения, ни конвульсий, ни боли. Лишь всепоглощающее, иррациональное чувство страха, которое сидело глубоко в костях, как радиация после взрыва.
Он с трудом сел, опираясь на трясущиеся руки. Его взгляд блуждал по гаражу, выискивая угрозу, но не находя ее.
- Что… что случилось? - его голос был слабым, сиплым шепотом.
Вик смотрел на него, и в его душе бушевала буря. Он хотел схватить его за грудки, трясти и кричать: «Ты знаешь, что ты держал в руках? Ты знаешь, откуда это? Ты знаешь, кто ты для меня?» Но он не сказал ничего. Он просто поднялся с корточек, его лицо снова стало каменной маской.
- Уходи, - произнес он ледяным тоном. - И больше не приходи сюда. Никогда.
Артем, все еще дрожа, с трудом поднялся на ноги. Он шатался, ему было плохо. Он посмотрел на Вика, и в его глазах, помимо страха, мелькнуло что-то еще - смущение, растерянность, может быть, даже благодарность. Он не понимал, что произошло, но понимал, что этот мрачный сторож только что спас ему жизнь.
Он кивком, не в силах вымолвить ни слова, поплелся к выходу, оставляя за собой на полу мокрые следы от воды и темное пятно пота. Он вышел в ночь, не оглядываясь.
Вик остался один в гараже. Он подошел к тому углу, куда отшвырнул ключ. Тот лежал в пыли, темный и безмолвный. Вик поднял его. Холод снова пронзил его до костей. Он сжал ключ в кулаке, чувствуя, как металл впивается в кожу. Проклятие вернулось. И он, Виктор Степанов, единственный, кто знал, как с этим бороться. Или, по крайней мере, как попытаться это остановить. Его вечный дозор только что обрел новый, страшный смысл.
...1992
Заброшенная дача на окраине города, которую они в панике выбрали как ближайшее укрытие, была не убежищем, а ловушкой. Она впитала в себя запахи распада и отчаяния многих таких же, как они, беглецов. Прогнившие половицы, осыпавшаяся штукатурка, выбитые окна, заколоченные гнилыми досками, - все это было фоном для их личного кошмара. Они ворвались внутрь, запыхавшиеся, испуганные, с искаженными от ужаса лицами. Серый, все еще не выпуская из своих мощных рук Аню, грубо втолкнул ее в первую же комнату и, отыскав в углу старый, пыльный стул, силой усадил ее, используя обрывки того же скотча, чтобы привязать ее запястья к деревянным подлокотникам.
Девушка не сопротивлялась. Она сидела, сгорбившись, ее изящные плечи тряслись от беззвучных рыданий. Слезы медленными ручейками стекали по ее грязным щекам, оставляя на них светлые дорожки. Ее большие глаза, еще недавно поленные ужасом, теперь смотрели в пустоту, в них читалась глубокая, детская обида и полная отрешенность.
Все были на взводе. Нервы напряжены до предела, как струны, готовые лопнуть. Адреналин, который нес их сюда, начал отступать, и на смену ему приходило леденящее душу осознание того, что они натворили. Они не просто ограбили дом. Они похитили человека. Дочь влиятельного бизнесмена. Это было уже не мелкое хулиганство. Это был смертный приговор, который они подписали себе сами.
- Черт, черт, черт! - Костлявый метался по комнате, как раненый зверь, его длинные руки беспомощно болтались. - Что мы наделали? Что мы, блять, наделали?!
- Заткнись! - рявкнул Серый, с силой швыряя на единственный в комнате стол, заваленный хламом, черный футляр. Тот тяжело грохнулся, и странные шипы на его поверхности на мгновение словно бы впились в древесину. - Сделали то, что должны были! Выбрались живыми! А теперь сиди и не ной!
- Живыми? - захохотал Костлявый, и в его смехе слышались истерические нотки. - Ты думаешь, они нас теперь в покое оставят? Орлов? Его люди? Нас везде ищут! Нас уже, наверное, в розыск объявили!
Лис, тяжело дыша, прислонился к стене и закрыл лицо руками. Его обычно ясный и расчетливый ум был в полном хаосе. Малой, как и всегда, забился в самый темный угол, подальше от всех, и, обхватив голову руками, тихо плакал, его худенькая спина судорожно вздрагивала.
Вик стоял у заколоченного окна, глядя в щель между досками на темнеющий лес. Его лицо было маской. Внутри него все кричало. Он был их лидером. Он должен был все предусмотреть. А вместо этого он довел их до этого - до похищения ребенка, до бегства, до этой вонючей, проклятой дачи, которая пахла смертью. Он чувствовал на себе тяжелый, полный упрека взгляд Ани, но не мог заставить себя обернуться и встретиться с ним.
Футляр лежал на столе, черный, немой, зловещий. Он был центром этого хаоса. Причина всего. И Лис, отдышавшись, не выдержал. Его научный интерес, его одержимость загадками пересилила страх. Он подошел к столу и потянулся к футляру.
- Не трогай! - резко обернулся Вик, но было уже поздно.
Лис попытался открыть крышку. Но странные шипы, украшавшие ее, не были просто декором. Они казались частью некоей сложной, нечеловеческой системы замков. Крышка не поддавалась. Никакие защелки, никакие кнопки не обнаруживались. Она была монолитной, как будто ее отлили вместе с содержимым.
- Не открывается, - прошептал Лис, с силой нажимая на крышку, пытаясь поддеть ее ногтями. - Никаких видимых механизмов. Как будто она… цельная.
Его слова повисли в звенящей тишине дачи. Даже Аня перестала плакать и смотрела на футляр с странным, почти научным интересом, смешанным со страхом. Этот предмет был неправильным. Он не вписывался в их мир. И от этого становилось еще страшнее. Они не просто украли вещь. Они украли нечто иное. И теперь это иное было с ними, в этой комнате, и смотрело на них своими слепыми, шипастыми боками.
Тишина на даче была ненастоящей. Она была звенящей, напряженной, будто кто-то натянул струну и вот-вот она лопнет. И эту струну начал натягивать футляр.
Сначала это было едва уловимо. Не звук, а скорее вибрация, низкочастотный гул, который ощущался не ушами, а костями. Он исходил от стола, от того самого черного футляра. Казалось, что сам воздух в комнате начал вибрировать, становясь плотнее, тяжелее.
- Вы слышите? - прошептал Костлявый, переставая метаться и замирая на месте. Его глаза были полны нового, свежего ужаса.
- Слышу, - хрипло ответил Серый, сжимая кулаки. - Что-то гудит.
Это был не гул мотора или трансформатора. Он был… органическим. Живым. И он, казалось, входил в резонанс с их собственными телами. У Вика заныли старые раны на костяшках пальцев. У Лиса заложило уши. Малой почувствовал тошноту.
А потом начались шорохи. Они доносились не из-за двери и не с улицы. Они раздавались в стенах. Тонкие, скребущие звуки, словно кто-то маленький и когтистый бегал между внутренними перегородками старого дома, царапая обшивку. Шорохи были хаотичными, они перемещались - то слева, то справа, то прямо над головой, на чердаке.
- Крысы, - попытался убедить себя и других Серый, но в его голосе не было уверенности. - В таких развалюхах полно крыс.
- Это не крысы, - тихо, но четко сказала Аня. Ее голос, хриплый от слез, прозвучал неожиданно громко. Все обернулись на нее. Она смотрела на стену, откуда доносился скрежет. - Крысы так не бегают. И… они не шепчут.
Они замерли, прислушиваясь. И правда, сквозь скрежет и шорохи начал проступать другой звук - очень тихий, едва различимый шепот. В нем не было слов, только шипящие, свистящие звуки, сливающиеся в невнятный, но зловещий хор. Он казался исходящим из самого дома, из его досок, из его пыли.
Малой, сидевший в углу, начал нервно креститься, его пальцы дрожали, и он беззвучно шептал какие-то молитвы, заученные в далеком детстве. Его глаза были полны суеверного ужаса, который был куда страшнее страха перед милицией или людьми Орлова. Это был страх перед неведомым, перед тем, что не поддается никакому объяснению.
Лис подошел к стене и приложил к ней ухо. Его лицо стало сосредоточенным.
- Вибрация, - пробормотал он. - Механическая… или… биологическая. Невозможно определить источник. Она повсюду.
Вик не сводил глаз с футляра. Он понял. Это не просто артефакт. Это не просто безделушка. Это нечто, что обладает своей собственной, чужеродной жизнью. Или, что еще хуже, оно является ключом, антенной, привлекающей нечто извне. И они, как идиоты, принесли это к себе. Они не просто спрятались на даче. Они заперлись в одной комнате с неведомой силой, природу которой не понимали. И эта сила только начинала просыпаться.
Тьма в заброшенном доме сгущалась, становясь плотной, почти осязаемой субстанцией. Она пульсировала в такт нарастающему гулу, исходящему от чёрного футляра, - низкому, басовитому, пронизывающему насквозь, от которого дребезжали стаканы на полках и мелкой дрожью вибрировали оконные стёкла, всё ещё уцелевшие в некоторых рамах. Лунные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в заколоченных окнах, лежали на пыльном полу бледными, нервно подрагивающими пятнами, словно сама луна боялась освещать это проклятое место. Воздух стал густым и тяжёлым, им было трудно дышать - каждый вдох обжигал лёгкие, словно в нём содержалась невидимая сажа, пепел от сгоревших надежд и страхов.
