Серый сидел на голых половицах, спиной к стене, покрытой отслаивающимися обоями с унылым цветочным узором. Его могучее тело, обычно такое уверенное и грозное, сейчас было сковано странным напряжением. Он сжимал и разжимал кулаки, и на его скулах играли жёсткие мышцы. Взгляд его, обычно прямой и вызывающий, теперь беспокойно блуждал по комнате, выискивая невидимую угрозу. Он готовился к бою, но не понимал, с кем или с чем ему предстоит сражаться.
Костлявый, пристроившись рядом, нервно теребил обрывок верёвки, оставшийся после того, как они связывали Аню. Его длинные, тонкие пальцы двигались с лихорадочной быстротой, завязывая и развязывая бессмысленные узлы. Время от времени он вздрагивал, когда гул от футляра достигал особой интенсивности, и тогда его глаза, и без того большие от природы, становились совсем круглыми, полными немого вопроса. Он чувствовал себя загнанным зверьком, застигнутым в ловушке силой, против которой у него не было ни малейшей защиты.
Лис, до этого момента не отходивший от ящика с футляром, наконец отполз подальше. Его научный интерес, столь характерный для него, уступил место чему-то древнему и инстинктивному - первобытному страху перед неведомым. Он сидел, обхватив колени, и его взгляд, обычно ясный и аналитический, теперь был затуманен. Он смотрел на футляр не как на объект изучения, а как на источник явной и абсолютной опасности, угрозу, которую нельзя было измерить, взвесить или классифицировать.
Малый в своём углу, забившись в самое тенистое место комнаты, зажмурился и прикрыл голову руками, словно пытаясь спрятаться не только от происходящего, но и от самого себя. Его худенькое тело сотрясала мелкая дрожь. Он тихо бормотал что-то под нос - обрывки детских молитв, может быть, или просто бессвязные слова утешения, которые уже не могли его утешить. Он был ближе всех к состоянию полной, животной паники.
Аня на стуле, к которому её привязали верёвками, выдернутыми из старых портьер, казалась единственным островком спокойствия в этом бушующем море страха. Её руки были привязаны к грубо сработанным деревянным подлокотникам, но в её позе не было ни страха, ни покорности, ни даже вызова. Была странная, леденящая душу отрешённость, смешанная с глубоким, почти физическим пониманием. Она смотрела на футляр не как на нечто чужеродное, а с тем узнаванием, с каким смотрят на давно ожидаемую, хоть и нежеланную, весть.
- Он всегда был здесь, - её голос прозвучал тихо, но с такой ясностью, что перекрыл на мгновение даже гул.
Все взгляды, как по команде, устремились на неё. Серый, нахмурив свои густые брови, хрипло спросил:
- Кто «он»? О ком ты?
- Не «кто», - поправила она его, и в её голосе прозвучала усталая печаль. - Скорее, «оно». То, что в этом футляре. В подвале нашего дома. - Аня говорила медленно, тщательно подбирая слова, будто пересказывая старую, полузабытую легенду. - Когда отец выкупал усадьбу у города. В администрации к нему подошел какой-то старичок древний и сказал чтобы он не трогал подвал или лучше вообще туда не спускался.
Лис, несмотря на страх, с профессиональным интересом наклонился вперёд, его очки блеснули в луче света:
- Но почему? Какое объяснение он дал? Что именно там было?
- Ничего конкретного, - Аня покачала головой, и её светлые волосы колыхнулись. - Ни названия, ни истории. Только предупреждение, переданное, по его словам, от прежних владельцев. Он сказал, что это «не для живых». Что это «явилось» здесь задолго до постройки самой усадьбы, когда на этом месте был лишь пустырь и скала. - Она вздрогнула, когда футляр издал особенно громкий, почти живой гудящий звук, и на её руках выступили мурашки. - Отец, человек несуеверный, внимания не обратил на этот бред. Он даже рабочих нанял, чтобы они подвал облагородили. Но в ночь перед началом работ... ему приснился кошмар.
Она замолчала, глотая воздух, её лицо побледнело.
- Он не стал рассказывать мне детали. Никогда. Но наутро он был... другим. Поседевшим за одну ночь. Он отменил работы, распустил рабочих, выплатил им неустойку. И сказал чтобы в подвал никто даже не сувался.
Вик, до этого момента молчавший и неподвижный, как изваяние, впервые за вечер заговорил, обращаясь к Ане. Его голос был низким и усталым:
- Почему ты не сказала нам это раньше? Когда мы были в подвале?
- Я думала, вы просто воры, - в её голосе прозвучала горькая, беспомощная нота. - Обычные грабители, которым нужны деньги и ценности. Я думала, вы заберёте эту штуку, уедете, и всё кончится... обычным наказанием для вас. Но теперь... - её взгляд скользнул по их испуганным, искажённым лицам, - теперь я вижу. Вы не воры. Вы же жертвы. Как все, кто когда-либо соприкоснулся с ним. Вы не украли вещь. Вы выпустили на волю то, что должно было оставаться запертым. Навеки.
В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, которую уже не мог полностью заглушить даже нарастающий гул. Казалось, сами стены сдвигались ближе, давя на них грузом столетий, воздух становился ещё более спёртым, невыносимым для дыхания. Тень от футляра на стене казалась больше и живее, чем сам объект.
- Что... что он делает? - прошептал Костлявый, и в его шёпоте слышались слёзы. - Чего он хочет?
Аня смотрела на футляр с странным, пугающим прозрением, будто пелена наконец упала с её глаз.
- Он просыпается, - сказала она просто, и это прозвучало как приговор. - Он спал за той стеной, долго спал. А мы его разбудили. И теперь... теперь он голоден.
Эти последние слова, произнесённые без намёка на истерику, с ледяной, безразличной уверенностью, достигли цели. Даже Серый, с его грубой силой, инстинктивно отодвинулся от ящика, на котором лежал источник кошмара. Теперь все шестео - и похитители, и их заложница - смотрели на чёрный, шипастый футляр с одинаковым, не скрываемым более выражением первобытного ужаса. Они понимали, пусть и смутно, что выпустили на волю не просто опасность, а нечто древнее, безвозрастное и совершенно чуждое, чью истинную природу, чьи цели и возможности не мог постичь ни один из них. Они были просто мухами, забравшимися в пасть проснувшегося хищника. И хищник начинал ощущать их присутствие.
...Наши дни
Тишина, наступившая после ухода Артема, была обманчивой. Она не была пустотой; она была густой, тягучей, как смола, наполненной отзвуками только что отгремевшей бури. Воздух в гараже №17Б по-прежнему вибрировал, словно от мощного электрического разряда, и пахло озоном, страхом и рвотой.
Виктор Степанов стоял на коленях посреди этого хаоса, его могучая, изможденная фигура казалась сломанным менгиром. В руке, сжатой в кулак, он чувствовал пронзительный, живой холод ключа. Того самого. «Камертона». Проклятие, которое он закопал в самых тёмных склепах памяти тридцать лет назад, вернулось. Оно пришло не призраком из прошлого, а в образе самоуверенного мальчишки в дорогом пиджаке, который даже не подозревал, что в его руках - не диковинка, а смертный приговор.
В ушах Вика стоял тот самый высокочастотный звон, знакомый до тошноты, до леденящего душу ужаса. Он заглушал всё: шелест паутины в углах, скрип железа на ветру за стеной, даже стук его собственного сердца. Это был звук кошмара. Звук «Горячего Камня».
Он медленно, с трудом поднялся на ноги. Колени хрустели, протестуя против непривычной позы. Он посмотрел на свою перчатку - на том месте, где он сжимал ключ, ткань покрылась инеем. Он разжал пальцы. Спиралевидный кусок металла лежал на его ладони, безмолвный и бездушный, но от него исходила такая ауга леденящего, чуждого жизни холода, что казалось, он вымораживает воздух вокруг.
«Он здесь. Он снова здесь», - пронеслось в голове Вика, и это была не мысль, а животный, первобытный вопль души.
Его взгляд упал на пол, где несколько минут назад бился в конвульсиях Артем. Там осталось темное, влажное пятно, следы его агонии. И тут Вик, сквозь туман собственного ужаса, вспомнил о самом парне. Тот ушел, шатаясь, едва живой. Что, если с ним случится новый приступ? Что, если он рухнет где-нибудь в темноте, один, и умрет, так и не поняв, что его убило?
Мысль была на удивление настойчивой. Она пробивалась сквозь стену его отчуждения, словно росток сквозь асфальт. Может, сработал инстинкт, тот самый, что заставил его помочь парню минуту назад. А может, что-то иное. Что-то, что он не решался назвать даже про себя.
Стиснув зубы, Вик вышел из гаража. Тяжелая дверь с грохотом закатилась по рельсам, но он уже не обращал на это внимания. Его глаза выискивали в ночи знакомый силуэт. И он его нашел.
Сто метров от гаража, у забора, темнела бесформенная тень. Артем. Он не ушел. Он лежал лицом вниз на грязном асфальте, возле колеса своей блестящей иномарки. Его тело неестественно подрагивало.
«Черт», - хрипло выругался Вик и зашагал к нему, почти бегом.
Он перевернул Артема на спину. Лицо парня было мертвенно-бледным, губы синими. Дыхание - поверхностным, прерывистым. Пульс на шее прощупывался слабо, нитевидно. Он был без сознания, но тело его время от времени вздрагивало, выгибаясь мелкой, судорожной волной. Приступ, казалось, отступил, но не отпустил свою жертву окончательно.
Вик оглянулся по сторонам. Ночь. Глушь. «Металлист» спал мертвым, ржавым сном. Помощи ждать было неоткуда. Он не мог бросить его здесь. Не мог отнести его в свою сторожку - эта мысль вызвала у него приступ почти физического отвращения. Его берлога была его крепостью, последним убежищем, куда он не пускал никого и никогда.
И тогда его взгляд упал на дорогой смартфон, выпавший из кармана Артема. Гаджет, символ того чужого, цифрового мира, который Вик презирал всеми фибрами души.
Он поднял его. Экран был заблокирован. Вик потряс его, поднес к лицу Артема, пытаясь разблокировать сканером лица - ничего. Тогда он грубо схватил безвольную руку парня и приложил его палец к сенсору. Экран вспыхнул, открыв хаотичный набор ярких иконок.
Вик никогда не пользовался подобными штуками. Они были для него слишком сложными, слишком навязчивыми. Он тыкал в экран своим толстым, грубым пальцем, с трудом попадая по мелким кнопкам. Наконец, он нашел приложение «Телефон». Он не знал, кого искать. Жену? Друзей?
И тогда он увидел его. Контакт в избранном. Одно слово, от которого что-то екнуло в его огрубевшей, почти окаменевшей душе.
«Мама».
Палец Вика замер над экраном. Звонить… незнакомой женщине. Говорить. Объяснять. Впускать в свой проклятый мир еще одного человека.
Он посмотрел на бледное, безжизненное лицо Артема. На его модную, дорогую, а теперь испачканную в грязи и мазуте одежду. Этот мальчишка был врагом. Он хотел уничтожить его мир, его «Металлист». Он был наглым, самоуверенным и глупым.
Но он был жив. И он умирал. И Вик знал, что причина этого - он. Его прошлое. Его грех.
Стиснув зубы так, что челюсти затрещали, он нажал на кнопку вызова.
Где-то в эфире, в другом, чистом и упорядоченном мире, зазвонил телефон. Один гудок. Два. Вик слушал их, и каждый отдавался в его ушах пульсацией нарастающей тревоги. Он был готов в любой момент бросить трубку, сломать этот дурацкий телефон и уйти, предоставив парня его судьбе.
На третьем гудке трубку подняли.
«Алло, Артемушка?» - прозвучал женский голос. Он был спокойным, ровным, интеллигентным. В нем слышались нотки легкого беспокойства - кто-то звонит глубокой ночью с телефона сына.
Вик замер. Слова, которые он приготовил, застряли в горле комом. Он не умел говорить с людьми. Не умел подбирать слова. Его язык был языком команд, угроз и молчания.
«Алло? Артем, ты меня слышишь? Что случилось?» - голос в трубке стал напряженнее.
Вик сделал усилие над собой. Он заставил свои голосовые связки вибрировать, выдавил из себя хриплый, безжорый, лишенный всякой интонации звук.
- Ваш сын, - проговорил он, и эти два слова прозвучали как приговор. - С ним плохо.
На том конце провода наступила мертвая тишина. Такая густая, что Вику показалось, будто он слышит, как застывает воздух.
«Что… что с ним? Кто это?» - голос женщины дрогнул, в нем проснулся страх, холодный и цепкий.
- «Металлист», - выдавил Вик. - Сторож я.
И он бросил трубку. Просто нажал красную кнопку, оборвав связь. Его ладонь была влажной. Он с отвращением швырнул смартфон на грудь Артему, словно это была раскаленная железяка.
Телефонный звонок застал Анну Матвеевну Орлову врасплох. Она сидела в гостиной, просматривая вечернюю почту, когда на ее личный номер раздался звонок с номера Артема.
И этот голос. Хриплый, безжизненный. Он пронзил ее холодом.
«С ним плохо. „Металлист“.Сторож»
«Металлист»… Это имя она слышала от Артема лишь однажды, пару недель назад, когда он рассказывал о своем новом проекте - снести какие-то старые гаражи и построить на их месте современный комплекс. Она тогда почти не слушала, это был обычный проект из десятков подобных. Что могло случиться с ним там, среди каких-то гаражей?
Паника, холодная и цепкая, сжала ее горло. Она не помнила, как выбежала из дома и села в машину. Она мчалась по ночному городу, и единственной мыслью было: «Несчастный случай. Или избили. Эти гаражи, вдруг это бандиты…».
Она влетела на территорию кооператива, и атмосфера места - гнетущая, заброшенная - ударила ей в лицо. Фары выхватили из тьмы два силуэта. Один - лежащий на земле. Второй - высокий, сутулый, стоящий над ним в позе мрачного сторожа.
- Артем! - ее крик прозвучал дико.
Она бросилась к сыну, оттолкнув незнакомца. Она упала на колени, касаясь его лица.
- Артемушка! Детка, это я! Мама!
Артем не отвечал. Его кожа была холодной и липкой. И вдруг его тело снова затряслось. Сначала мелко, потом все сильнее. Из его горла вырвался булькающий, хриплый звук.
- Что с ним?! - закричала она, оборачиваясь к тому, кто стоял рядом. - Что вы с ним сделали?!
И в этот момент, в свете фар, она впервые увидела его лицо. Лицо мужчины.
Шрам, рассекающий бровь. Глубоко посаженные серые глаза, смотрящие на мир с плохо скрываемым отвращением.
Время остановилось.
Это было невозможно. Невозможно.
Она узнала его. Узнала мгновенно, с той же ясностью, с какой тридцать лет назад видела его в последний раз на залитом рассветом пустыре. Тот же взгляд. Тот же шрам. Тот же человек, который был кошмаром и спасением ее юности. Человек, которого она пыталась стереть из памяти.
Виктор Степанов.
Ее разум отказывался верить. Мир плыл. Она слышала, как ее собственное сердце колотится где-то в висках. Весь воздух будто выкачали из легких.
Он. Здесь. Сторож. В этом гиблом месте, о котором говорил Артем.
Ее сын лежал между ними, как живое напоминание о той ночи, что связала их навеки.
- Ты… - выдохнула она, и это было не слово, а стон. - Жив…
Вик смотрел на нее, и его каменное лицо впервые за вечер исказилось. Не ужасом, а шоком. Глубоким, всесокрушающим. Он узнал ее. Ту самую девочку-заложницу с большими испуганными глазами. Ту, что стала невольной свидетельницей его падения. Ту, чей отец погиб из-за него.
Он видел, как годы падают с нее, но в основе - это была она. Аня.
- Он сам, - хрипло проговорил он, отвечая на ее давний вопрос. - Нашел… одну вещь. Старую. Из «Горячего Камня».
Слово «Горячий Камень» прозвучало для Анны как похоронный колокол. Все детали, все обрывки ужаса, которые она десятилетиями запирала в самом дальнем чулане памяти, вырвались на свободу. Черный футляр. Шепот в стенах. Смерть отца. И этот мужчина, стоящий перед ней, - часть того кошмара.
Костлявый, пристроившись рядом, нервно теребил обрывок верёвки, оставшийся после того, как они связывали Аню. Его длинные, тонкие пальцы двигались с лихорадочной быстротой, завязывая и развязывая бессмысленные узлы. Время от времени он вздрагивал, когда гул от футляра достигал особой интенсивности, и тогда его глаза, и без того большие от природы, становились совсем круглыми, полными немого вопроса. Он чувствовал себя загнанным зверьком, застигнутым в ловушке силой, против которой у него не было ни малейшей защиты.
Лис, до этого момента не отходивший от ящика с футляром, наконец отполз подальше. Его научный интерес, столь характерный для него, уступил место чему-то древнему и инстинктивному - первобытному страху перед неведомым. Он сидел, обхватив колени, и его взгляд, обычно ясный и аналитический, теперь был затуманен. Он смотрел на футляр не как на объект изучения, а как на источник явной и абсолютной опасности, угрозу, которую нельзя было измерить, взвесить или классифицировать.
Малый в своём углу, забившись в самое тенистое место комнаты, зажмурился и прикрыл голову руками, словно пытаясь спрятаться не только от происходящего, но и от самого себя. Его худенькое тело сотрясала мелкая дрожь. Он тихо бормотал что-то под нос - обрывки детских молитв, может быть, или просто бессвязные слова утешения, которые уже не могли его утешить. Он был ближе всех к состоянию полной, животной паники.
Аня на стуле, к которому её привязали верёвками, выдернутыми из старых портьер, казалась единственным островком спокойствия в этом бушующем море страха. Её руки были привязаны к грубо сработанным деревянным подлокотникам, но в её позе не было ни страха, ни покорности, ни даже вызова. Была странная, леденящая душу отрешённость, смешанная с глубоким, почти физическим пониманием. Она смотрела на футляр не как на нечто чужеродное, а с тем узнаванием, с каким смотрят на давно ожидаемую, хоть и нежеланную, весть.
- Он всегда был здесь, - её голос прозвучал тихо, но с такой ясностью, что перекрыл на мгновение даже гул.
Все взгляды, как по команде, устремились на неё. Серый, нахмурив свои густые брови, хрипло спросил:
- Кто «он»? О ком ты?
- Не «кто», - поправила она его, и в её голосе прозвучала усталая печаль. - Скорее, «оно». То, что в этом футляре. В подвале нашего дома. - Аня говорила медленно, тщательно подбирая слова, будто пересказывая старую, полузабытую легенду. - Когда отец выкупал усадьбу у города. В администрации к нему подошел какой-то старичок древний и сказал чтобы он не трогал подвал или лучше вообще туда не спускался.
Лис, несмотря на страх, с профессиональным интересом наклонился вперёд, его очки блеснули в луче света:
- Но почему? Какое объяснение он дал? Что именно там было?
- Ничего конкретного, - Аня покачала головой, и её светлые волосы колыхнулись. - Ни названия, ни истории. Только предупреждение, переданное, по его словам, от прежних владельцев. Он сказал, что это «не для живых». Что это «явилось» здесь задолго до постройки самой усадьбы, когда на этом месте был лишь пустырь и скала. - Она вздрогнула, когда футляр издал особенно громкий, почти живой гудящий звук, и на её руках выступили мурашки. - Отец, человек несуеверный, внимания не обратил на этот бред. Он даже рабочих нанял, чтобы они подвал облагородили. Но в ночь перед началом работ... ему приснился кошмар.
Она замолчала, глотая воздух, её лицо побледнело.
- Он не стал рассказывать мне детали. Никогда. Но наутро он был... другим. Поседевшим за одну ночь. Он отменил работы, распустил рабочих, выплатил им неустойку. И сказал чтобы в подвал никто даже не сувался.
Вик, до этого момента молчавший и неподвижный, как изваяние, впервые за вечер заговорил, обращаясь к Ане. Его голос был низким и усталым:
- Почему ты не сказала нам это раньше? Когда мы были в подвале?
- Я думала, вы просто воры, - в её голосе прозвучала горькая, беспомощная нота. - Обычные грабители, которым нужны деньги и ценности. Я думала, вы заберёте эту штуку, уедете, и всё кончится... обычным наказанием для вас. Но теперь... - её взгляд скользнул по их испуганным, искажённым лицам, - теперь я вижу. Вы не воры. Вы же жертвы. Как все, кто когда-либо соприкоснулся с ним. Вы не украли вещь. Вы выпустили на волю то, что должно было оставаться запертым. Навеки.
В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина, которую уже не мог полностью заглушить даже нарастающий гул. Казалось, сами стены сдвигались ближе, давя на них грузом столетий, воздух становился ещё более спёртым, невыносимым для дыхания. Тень от футляра на стене казалась больше и живее, чем сам объект.
- Что... что он делает? - прошептал Костлявый, и в его шёпоте слышались слёзы. - Чего он хочет?
Аня смотрела на футляр с странным, пугающим прозрением, будто пелена наконец упала с её глаз.
- Он просыпается, - сказала она просто, и это прозвучало как приговор. - Он спал за той стеной, долго спал. А мы его разбудили. И теперь... теперь он голоден.
Эти последние слова, произнесённые без намёка на истерику, с ледяной, безразличной уверенностью, достигли цели. Даже Серый, с его грубой силой, инстинктивно отодвинулся от ящика, на котором лежал источник кошмара. Теперь все шестео - и похитители, и их заложница - смотрели на чёрный, шипастый футляр с одинаковым, не скрываемым более выражением первобытного ужаса. Они понимали, пусть и смутно, что выпустили на волю не просто опасность, а нечто древнее, безвозрастное и совершенно чуждое, чью истинную природу, чьи цели и возможности не мог постичь ни один из них. Они были просто мухами, забравшимися в пасть проснувшегося хищника. И хищник начинал ощущать их присутствие.
Глава 7.
...Наши дни
Тишина, наступившая после ухода Артема, была обманчивой. Она не была пустотой; она была густой, тягучей, как смола, наполненной отзвуками только что отгремевшей бури. Воздух в гараже №17Б по-прежнему вибрировал, словно от мощного электрического разряда, и пахло озоном, страхом и рвотой.
Виктор Степанов стоял на коленях посреди этого хаоса, его могучая, изможденная фигура казалась сломанным менгиром. В руке, сжатой в кулак, он чувствовал пронзительный, живой холод ключа. Того самого. «Камертона». Проклятие, которое он закопал в самых тёмных склепах памяти тридцать лет назад, вернулось. Оно пришло не призраком из прошлого, а в образе самоуверенного мальчишки в дорогом пиджаке, который даже не подозревал, что в его руках - не диковинка, а смертный приговор.
В ушах Вика стоял тот самый высокочастотный звон, знакомый до тошноты, до леденящего душу ужаса. Он заглушал всё: шелест паутины в углах, скрип железа на ветру за стеной, даже стук его собственного сердца. Это был звук кошмара. Звук «Горячего Камня».
Он медленно, с трудом поднялся на ноги. Колени хрустели, протестуя против непривычной позы. Он посмотрел на свою перчатку - на том месте, где он сжимал ключ, ткань покрылась инеем. Он разжал пальцы. Спиралевидный кусок металла лежал на его ладони, безмолвный и бездушный, но от него исходила такая ауга леденящего, чуждого жизни холода, что казалось, он вымораживает воздух вокруг.
«Он здесь. Он снова здесь», - пронеслось в голове Вика, и это была не мысль, а животный, первобытный вопль души.
Его взгляд упал на пол, где несколько минут назад бился в конвульсиях Артем. Там осталось темное, влажное пятно, следы его агонии. И тут Вик, сквозь туман собственного ужаса, вспомнил о самом парне. Тот ушел, шатаясь, едва живой. Что, если с ним случится новый приступ? Что, если он рухнет где-нибудь в темноте, один, и умрет, так и не поняв, что его убило?
Мысль была на удивление настойчивой. Она пробивалась сквозь стену его отчуждения, словно росток сквозь асфальт. Может, сработал инстинкт, тот самый, что заставил его помочь парню минуту назад. А может, что-то иное. Что-то, что он не решался назвать даже про себя.
Стиснув зубы, Вик вышел из гаража. Тяжелая дверь с грохотом закатилась по рельсам, но он уже не обращал на это внимания. Его глаза выискивали в ночи знакомый силуэт. И он его нашел.
Сто метров от гаража, у забора, темнела бесформенная тень. Артем. Он не ушел. Он лежал лицом вниз на грязном асфальте, возле колеса своей блестящей иномарки. Его тело неестественно подрагивало.
«Черт», - хрипло выругался Вик и зашагал к нему, почти бегом.
Он перевернул Артема на спину. Лицо парня было мертвенно-бледным, губы синими. Дыхание - поверхностным, прерывистым. Пульс на шее прощупывался слабо, нитевидно. Он был без сознания, но тело его время от времени вздрагивало, выгибаясь мелкой, судорожной волной. Приступ, казалось, отступил, но не отпустил свою жертву окончательно.
Вик оглянулся по сторонам. Ночь. Глушь. «Металлист» спал мертвым, ржавым сном. Помощи ждать было неоткуда. Он не мог бросить его здесь. Не мог отнести его в свою сторожку - эта мысль вызвала у него приступ почти физического отвращения. Его берлога была его крепостью, последним убежищем, куда он не пускал никого и никогда.
И тогда его взгляд упал на дорогой смартфон, выпавший из кармана Артема. Гаджет, символ того чужого, цифрового мира, который Вик презирал всеми фибрами души.
Он поднял его. Экран был заблокирован. Вик потряс его, поднес к лицу Артема, пытаясь разблокировать сканером лица - ничего. Тогда он грубо схватил безвольную руку парня и приложил его палец к сенсору. Экран вспыхнул, открыв хаотичный набор ярких иконок.
Вик никогда не пользовался подобными штуками. Они были для него слишком сложными, слишком навязчивыми. Он тыкал в экран своим толстым, грубым пальцем, с трудом попадая по мелким кнопкам. Наконец, он нашел приложение «Телефон». Он не знал, кого искать. Жену? Друзей?
И тогда он увидел его. Контакт в избранном. Одно слово, от которого что-то екнуло в его огрубевшей, почти окаменевшей душе.
«Мама».
Палец Вика замер над экраном. Звонить… незнакомой женщине. Говорить. Объяснять. Впускать в свой проклятый мир еще одного человека.
Он посмотрел на бледное, безжизненное лицо Артема. На его модную, дорогую, а теперь испачканную в грязи и мазуте одежду. Этот мальчишка был врагом. Он хотел уничтожить его мир, его «Металлист». Он был наглым, самоуверенным и глупым.
Но он был жив. И он умирал. И Вик знал, что причина этого - он. Его прошлое. Его грех.
Стиснув зубы так, что челюсти затрещали, он нажал на кнопку вызова.
Где-то в эфире, в другом, чистом и упорядоченном мире, зазвонил телефон. Один гудок. Два. Вик слушал их, и каждый отдавался в его ушах пульсацией нарастающей тревоги. Он был готов в любой момент бросить трубку, сломать этот дурацкий телефон и уйти, предоставив парня его судьбе.
На третьем гудке трубку подняли.
«Алло, Артемушка?» - прозвучал женский голос. Он был спокойным, ровным, интеллигентным. В нем слышались нотки легкого беспокойства - кто-то звонит глубокой ночью с телефона сына.
Вик замер. Слова, которые он приготовил, застряли в горле комом. Он не умел говорить с людьми. Не умел подбирать слова. Его язык был языком команд, угроз и молчания.
«Алло? Артем, ты меня слышишь? Что случилось?» - голос в трубке стал напряженнее.
Вик сделал усилие над собой. Он заставил свои голосовые связки вибрировать, выдавил из себя хриплый, безжорый, лишенный всякой интонации звук.
- Ваш сын, - проговорил он, и эти два слова прозвучали как приговор. - С ним плохо.
На том конце провода наступила мертвая тишина. Такая густая, что Вику показалось, будто он слышит, как застывает воздух.
«Что… что с ним? Кто это?» - голос женщины дрогнул, в нем проснулся страх, холодный и цепкий.
- «Металлист», - выдавил Вик. - Сторож я.
И он бросил трубку. Просто нажал красную кнопку, оборвав связь. Его ладонь была влажной. Он с отвращением швырнул смартфон на грудь Артему, словно это была раскаленная железяка.
Телефонный звонок застал Анну Матвеевну Орлову врасплох. Она сидела в гостиной, просматривая вечернюю почту, когда на ее личный номер раздался звонок с номера Артема.
И этот голос. Хриплый, безжизненный. Он пронзил ее холодом.
«С ним плохо. „Металлист“.Сторож»
«Металлист»… Это имя она слышала от Артема лишь однажды, пару недель назад, когда он рассказывал о своем новом проекте - снести какие-то старые гаражи и построить на их месте современный комплекс. Она тогда почти не слушала, это был обычный проект из десятков подобных. Что могло случиться с ним там, среди каких-то гаражей?
Паника, холодная и цепкая, сжала ее горло. Она не помнила, как выбежала из дома и села в машину. Она мчалась по ночному городу, и единственной мыслью было: «Несчастный случай. Или избили. Эти гаражи, вдруг это бандиты…».
Она влетела на территорию кооператива, и атмосфера места - гнетущая, заброшенная - ударила ей в лицо. Фары выхватили из тьмы два силуэта. Один - лежащий на земле. Второй - высокий, сутулый, стоящий над ним в позе мрачного сторожа.
- Артем! - ее крик прозвучал дико.
Она бросилась к сыну, оттолкнув незнакомца. Она упала на колени, касаясь его лица.
- Артемушка! Детка, это я! Мама!
Артем не отвечал. Его кожа была холодной и липкой. И вдруг его тело снова затряслось. Сначала мелко, потом все сильнее. Из его горла вырвался булькающий, хриплый звук.
- Что с ним?! - закричала она, оборачиваясь к тому, кто стоял рядом. - Что вы с ним сделали?!
И в этот момент, в свете фар, она впервые увидела его лицо. Лицо мужчины.
Шрам, рассекающий бровь. Глубоко посаженные серые глаза, смотрящие на мир с плохо скрываемым отвращением.
Время остановилось.
Это было невозможно. Невозможно.
Она узнала его. Узнала мгновенно, с той же ясностью, с какой тридцать лет назад видела его в последний раз на залитом рассветом пустыре. Тот же взгляд. Тот же шрам. Тот же человек, который был кошмаром и спасением ее юности. Человек, которого она пыталась стереть из памяти.
Виктор Степанов.
Ее разум отказывался верить. Мир плыл. Она слышала, как ее собственное сердце колотится где-то в висках. Весь воздух будто выкачали из легких.
Он. Здесь. Сторож. В этом гиблом месте, о котором говорил Артем.
Ее сын лежал между ними, как живое напоминание о той ночи, что связала их навеки.
- Ты… - выдохнула она, и это было не слово, а стон. - Жив…
Вик смотрел на нее, и его каменное лицо впервые за вечер исказилось. Не ужасом, а шоком. Глубоким, всесокрушающим. Он узнал ее. Ту самую девочку-заложницу с большими испуганными глазами. Ту, что стала невольной свидетельницей его падения. Ту, чей отец погиб из-за него.
Он видел, как годы падают с нее, но в основе - это была она. Аня.
- Он сам, - хрипло проговорил он, отвечая на ее давний вопрос. - Нашел… одну вещь. Старую. Из «Горячего Камня».
Слово «Горячий Камень» прозвучало для Анны как похоронный колокол. Все детали, все обрывки ужаса, которые она десятилетиями запирала в самом дальнем чулане памяти, вырвались на свободу. Черный футляр. Шепот в стенах. Смерть отца. И этот мужчина, стоящий перед ней, - часть того кошмара.
