Он резко развернулся, с силой оттолкнув от двери остолбеневшего, не понимающего что происходит Малого, и выскочил на крыльцо. Через секунду послышался лихорадочный рев заводимой «Волги», визг шин по гравию, и звук мотора быстро стал удаляться, растворяясь в ночной тишине.
Он сбежал. Бросил всё. Своих людей. Свой «товар». Свою репутацию человека, который «всё порешает». Исчез в ночи, оставив их наедине с жуткими последствиями пробуждения той силы, которую они все так легкомысленно потревожили.
В комнате воцарилась тишина. Но теперь это была иная тишина. Глубокая, оглушительная, наполненная запахом крови, смерти и озона. На полу лежали четыре искалеченных трупа. Чёрный футляр на столе медленно утихал, его гул становился тише, но не исчезал полностью, словно дремлющий зверь, насытившийся на время.
Серый первый нарушил молчание. Его голос сорвался на крик, переходящий в шёпот, полный паники и непонимания.
- Что это было, а? - он смотрел на Вика, на Лиса, на остальных, его глаза бегали по комнате. - Что это, блять, было?! Это он? Эта хрень? - он ткнул пальцем в сторону футляра.
Лис, не сводя широких, безумных глаз с артефакта, медленно, как лунатик, подошёл к нему ближе.
- Он… вибрирует, - прошептал он, и в его голосе была не только жуть, но и болезненный, одержимый восторг. - Слышите? Тихий звон. Он… живой. Он чувствует. Чувствует страх. Ярость. Предательство… Он этим питается… или это его оружие… - он протянул руку, не касаясь, но ощущая исходящее от футляра холодное излучение.
Костлявый, всё ещё трясясь от пережитого, грубо схватил его за плечо и оттащил назад.
- Брось, чёрт! Отойди от этой хрени! Не трогай её! Ты видел, что он сделал?!
Лис резко дёрнулся, и в его глазах загорелся огонь одержимости, яркий и нездоровый.
- Надо понять! Надо изучить! - его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. - Или мы все тут сдохнем, как они! - он резко кивнул на новые останки на полу, оставленные людьми Цемента. - Он реагирует на эмоции! Понимаешь? На сильные эмоции! Страх, ярость, агрессия! Мы должны это контролировать! Или он нас уничтожит!
- Контролировать? - захохотал Серый, и в его смехе не было ничего веселого, лишь истерика и отчаяние. - Ты видел, что он сделал? Какой тут, на хер, контроль! Его надо выбросить! Закопать! Сжечь!
Между друзьями впервые пробежала настоящая, жгучая искра раздора, рождённая страхом и безысходностью. Лис видел в ужасе загадку, которую нужно разгадать любой ценой. Остальные - лишь смертельную угрозу, от которой нужно бежать или уничтожить её. Вик молча наблюдал за этим, понимая, что их братство, и так трещавшее по швам, получило новый, возможно, смертельный удар. Они были на грани. И не только из-за внешних угроз.
И тут тихо, но очень чётко заговорила Аня. Все взгляды, полные смятения и страха, обратились к ней. Она сидела всё так же прямо, но теперь в её глазах, помимо ужаса, читалась странная, почти пророческая ясность.
- Он уехал, - сказала она, имея в виду Цемента. - Но он не оставит это так. Он вернётся. С большими силами. Или… он просто позвонит моему отцу. Скажет, где я.
Она перевела свой взгляд на Вика. Тот, кто был её похитителем, сейчас казался единственным, кто сохранял хоть каплю рассудка и воли.
- Отец… Он найдёт меня. И когда он приедет… он будет в ярости. Такой ярости вы не представляете. - Она посмотрела на чёрный футляр. - Если эта штука… реагирует на то, что мы чувствуем… на сильные эмоции… то его гнев… его гнев убьёт нас всех. Сотрёт в порошок. Так же, как этих, - она кивнула на трупы головорезов.
В её словах не было угрозы. Это было предупреждение. Холодная, безжалостная констатация факта. Они сидели на бочке с порохом, к которой уже подносили несколько фитилей. Цемент с его предательством и страхом, который заставит его действовать. Орлов с его отцовской яростью, слепой и всесокрушающей. И эта штука, этот Камертон, который превращал любое сильное чувство в орудие пытки и смерти, в изощрённого палача.
Вик молча кивал, его лицо было серым и измождённым, будто он постарел на десять лет за эту ночь. Он понимал, что она права. Абсолютно права. Враг был уже не за дверью. Враг был в них самих - в их страхе, в их гневе, в их отчаянии, в их раздоре. Ад, который они сами и вызвали, был уже внутри этих стен, и его следующей жертвой мог стать любой из них. И впервые между похитителем и заложницей возникла не просто призрачная связь, а настоящий, пусть и безмолвный, союз. Союз двух людей, которые вдруг осознали, что только вместе, подавив в себе панику и ярость, найдя в себе силы сохранить холодный рассудок, они имеют призрачный, исчезающе малый шанс пережить эту ночь. Они смотрели друг на друга через комнату, заваленную трупами, и в этом взгляде было больше понимания, чем за все предыдущие часы. Они были по разные стороны баррикады, но ад был общим.
...Наши дни
Тишина в сторожке после отъезда Анны и Скорой была оглушительной. Она не была простым отсутствием звуков - это была плотная, вязкая субстанция, наполненная отзвуками только что произнесенных слов, которые продолжали вибрировать в спертом воздухе, словно расходящиеся круги на воде после падения камня. Камень же был тяжел и убийственен: «Он твой».
Виктор Степанов не стоял, а скорее был пригвожден к центру своей же каморки. Ноги, казалось, вросли в гнилые половицы, спина ощущала каждый сучок на стене, к которой он прислонился. Его тело, всегда подчинявшееся железной воле, предательски дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Внутри него рушился мир. Не тот внешний, состоящий из ржавых гаражей и разбитого асфальта, а внутренний, тщательно выстроенный за два десятилетия отшельничества.
Он возвел эту крепость по кирпичику: первый - молчание, второй - равнодушие, третий - рутина. Стены были толстыми, неприступными. Никакое чувство не могло пробиться внутрь. Ни жалость, ни тоска, ни раскаяние. Он был идеальным сторожем не только для «Металлиста», но и для собственной души. И вот теперь, одним коротким, отточенным, как кинжал, предложением, Анна разрушила всё. Не взрывом, а тихим, точным ударом в самое основание. Треск ломающихся камней стоял у него в ушах.
Сын.
Слово-призрак. Слово-проклятие. Слово-приговор.
Он зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Перед глазами проплыло лицо Артема - бледное, испуганное, но с той самой, едва уловимой чертой, что сейчас, зная правду, казалась такой знакомой. Его черта. Его кровь. Его плоть, выросшая без него, в другом мире, и принесшая с собой эхо его самого страшного греха.
В горле встал ком, горячий и колючий. Он сглотнул, и это было похоже на глоток битого стекла. По щекам, шершавым и изборожденным морщинами, скатилось что-то мокрое и соленое. Слеза. Он не плакал с той ночи, с той дачи. Он забыл, как это. Тело вспомнило раньше разума.
Внутри завязалась война. Последний бастион его затворничества отчаянно сопротивлялся.
«Сиди. Запрись. Они уехали. Это не твоя война. Ты - сторож. Твоя задача - здесь».
Голос был настойчивым, знакомым. Голос выживания. Голос страха.
Но ему навстречу поднимался другой. Тихий, поначалу едва слышный, но набирающий силу с каждой секундой. Голос, который он заглушал тридцать лет. Голос того парня, что когда-то вел за собой других. Голос, что чувствовал ответственность. Голос отца.
«Он твой. Твой сын отравлен тем же ядом, что и ты. Ты позволил ему родиться в тени твоего преступления. Ты не уберег его тогда. Убережешь ли сейчас?»
Это был уже не вопрос. Это был ультиматум, данный самому себе.
Стоны хриплые полные неподдельного ужаса всхлипы Артема, - стали последней каплей. Они вонзились в него острее любого ножа. Это был крик его крови. Крик его плоти.
Словно подкошенный, он рухнул на колени перед печкой-буржуйкой. Пыль взметнулась облаком. Его пальцы, не слушавшиеся, скользнули по шершавому, закопченному железу, отыскивая знакомую неровность. Тайник. Его последняя связь с тем миром, из которого он сбежал.
Щелчок показался ему оглушительно громким. Он замер, прислушиваясь, не разбудил ли он этим звуком кого-то в спящем кооперативе. Но снаружи была лишь ночь.
Он вытащил сверток. Длинный, тяжелый. Промасленная тряпица была холодной и липкой. Он развернул её на полу, и перед ним лежал Обрез. Не просто оружие. Антиквариат из его личного музея ужасов. Свидетель. Соучастник.
Он потянулся к нему, и рука дрогнула. Прикосновение к холодной стали обожгло, словно раскаленным железом. Перед глазами поплыли картины: темнота, крики, лицо Цемента, искаженное злобой, испуганные глаза Ани… Он отдернул руку, с силой вытирая ладонь о телогрейку.
«Не могу. Не могу снова».
Но потом он снова услышал приглушенный стон с улицы. И увидел перед собой не самоуверенного бизнесмена, а мальчишку, своего мальчишку, в пасти чудовища, которое он, Вик, когда-то помог выпустить на свободу.
Ярость. Внезапная, ослепляющая, очищающая. Она сожгла остатки страха и сомнений. Она подняла его с колен. Он схватил обрез. Теперь металл не жёг, а был прохладным и успокаивающим. Инструментом. Средством.
Он сел за стол, заваленный хламом, и начал ритуал. Разборка, чистка, смазка. Каждое движение было отточенным, выверенным годами забвения. Он не просто приводил оружие в боевую готовность. Он приводил в готовность себя. Смывал с себя тридцать лет ржавчины и паутины. Счищал слой за слоем маску сторожа. Под ней проступало старое, израненное, но всё еще живое лицо Вика. Лицо воина. Лица отца.
Он поймал свое отражение в темном окне. Изможденное, серое, с впалыми щеками и глазами, в которых горел знакомый, давно забытый огонь. Огонь решимости. Огонь самопожертвования.
Решение было принято. Не головой, не расчетом. Всей его израненной душой, всей его проклятой кровью. Он шел за своим сыном. В ад. На смерть. Чтобы дать ему шанс на жизнь, который он не дал ему когда-то. Его дозор здесь, в мире живых, был окончен. Начинался дозор в мире теней.
Прежде чем ступить на путь, из которого, он знал, нет возврата, он должен был попрощаться. Не с людьми - их для него не существовало. С миром. С его единственным и настоящим домом. С «Металлистом».
Он вышел из сторожки, и ночь приняла его в свои холодные объятия. Воздух был чистым, морозным, пахнущим гниющей листвой и металлом. Он сделал первый шаг, и земля под ногами показалась ему зыбкой, ненадежной, словно он шел не по асфальту, а по тонкой корке над пропастью.
Его последний обход был похож на прощание влюбленного с умершей возлюбленной. Каждый взгляд, каждое прикосновение были полны невыразимой боли и нежности.
Он подошел к гаражу №12. Не просто потрогал ржавый замок. Он обхватил его своей огромной, мозолистой рукой, ощутив под пальцами каждый бугорок коррозии, каждую щербинку. Он вспомнил. Вспомнил, как десять лет назад, в такую же морозную ночь, трое отморозков пытались его вскрыть. Он вышел на них тогда, без слов, с монтировкой в руках. Бой был жестоким, коротким. Он сломал одному руку, другому - ребра. Третий сбежал. Он тогда отстоял этот замок, этот гараж. Он отстоял свою территорию. Сейчас он отпускал её.
«Держись, старик», - прошептал он хриплым голосом, обращаясь к бездушному металлу. «Без меня».
Он двинулся дальше, к разбитому стеклу гаража №7. Лунный свет, бледный и печальный, лился в зияющую дыру, ложась на груды хлама внутри серебристым саваном. Он заглянул в эту темноту, и ему показалось, что из глубины на него смотрят десятки глаз - все те тени, все те воспоминания, что он прятал здесь годами. Это место было его исповедальней. Здесь он каялся. Здесь он плакал. Здесь он сходил с ума. И всё в полной тишине.
«Прощай, моя тишина», - подумал он, и в горле снова запершило.
Он дошел до своей лужи. Вечной, маслянистой, с ее ядовитой, переливающейся всеми цветами радуги пленкой. Он всегда обходил ее стороной, брезгуя. Сейчас он остановился и долго смотрел на это уродливое, но по-своему прекрасное пятно. Оно было метафорой его жизни - грязной, отравленной, но в своем роде цельной и завершенной. В ней, как в кривом зеркале, отражалось звездное небо.
«И ты… моя отрава. Прощай».
Он шел медленно, почти церемониально. Вот трещина в асфальте, похожая на молнию. Он помнил, как она появилась - после той зимы, когда грунт промерз особенно сильно. Вот покосившийся столб с остатками проводов. Он помнил, как однажды на него сел сокол, и они с полчаса смотрели друг на друга, два хищника на своей территории.
Он подошел к месту под старым кленом, где когда-то похоронил дворнягу по кличке Рекс. За эти тридцать лет на какое-то время она стала его другом. Единственным другом за всё это время. Увы собачий век недолог. Кома в горле сдавила так, что он едва не задохнулся. Он не плакал тогда. Не позволил себе. А сейчас… Сейчас слёзы текли по его щекам беззвучно, оставляя на грязной коже чистые дорожки. Он утирал их грубым рукавом, но они текли вновь и вновь.
Наконец, он дошел до ворот. Своих ворот. Он взялся за тяжелую, холодную цепь. Он мог её защелкнуть. Запечатать себя в своем прошлом. Остаться сторожем до конца.
Его пальцы сжали замок. Металл впился в кожу. Он глубоко вздохнул, вбирая в себя весь воздух своего царства - воздух свободы и добровольного заточения. И… отпустил. Замок остался висеть открытым. Это был его последний, величайший дар «Металлисту». Дар свободы. От себя.
Он обернулся. Его взгляд, тяжелый, как свинец, пополз по спящим рядам железных гробов. По темным проулкам, где рождались и умирали его страхи. По одинокой, тусклой лампочке у его сторожки, что была ему и маяком, и звездой путеводной, и одиноким глазом циклопа.
Вик прощался. Со всем. С каждым ржавым листом, с каждой лужей, с каждой тенью. Он прощался с Собой-Сторожем. Тот умирал здесь, на этом пороге. Чтобы за его спиной мог родиться кто-то другой. Кто-то, кому предстояло спуститься в ад.
Он переступил порог. Не просто вышел за ворота. Он шагнул из одного измерения в другое. Из своего выстраданного, уродливого, но знакомого до боли мира - в мир хаоса, тьмы и неумолимого прошлого.
Виктор не оглянулся. Оглянуться - значило увидеть, как захлопывается дверь в его старую жизнь. Услышать тот самый, окончательный щелчок. Он не мог этого вынести. Пусть дверь останется приоткрытой. Пусть в самой глубине души теплится призрачная, безумная надежда, что он… что он сможет вернуться.
Он замер на развилке. Две дороги. Две судьбы.
Направо - город. Огни, похожие на россыпи драгоценных камней. Там были врачи, лекарства, полиция, логика, цивилизация. Там был шанс решить всё иначе. Найти Артема и Анну, объяснить, попытаться бороться с проклятием иными методами. Но это был путь для людей. Для тех, кто верил в систему, в разум, в будущее. Он же давно перестал быть человеком. Он был тенью. И тени дорога лежала в ином направлении.
Он повернул налево. В сторону промзоны. В сторону «Горячего Камня». В сердце тьмы.
Первый же шаг по этой дороге отозвался в его душе ледяным эхом. Городской гул, доносившийся сзади, стал затихать, поглощаемый нарастающей, гробовой тишиной. Словно кто-то выключал звук жизни, том за томом. Вот уже не слышно машин. Вот уже не доносится музыка из далекого кафе. Остался лишь ветер. Холодный, пронизывающий, напевающий свою вечную, зловещую песню.
Он входил в царство мертвых.
Он сбежал. Бросил всё. Своих людей. Свой «товар». Свою репутацию человека, который «всё порешает». Исчез в ночи, оставив их наедине с жуткими последствиями пробуждения той силы, которую они все так легкомысленно потревожили.
В комнате воцарилась тишина. Но теперь это была иная тишина. Глубокая, оглушительная, наполненная запахом крови, смерти и озона. На полу лежали четыре искалеченных трупа. Чёрный футляр на столе медленно утихал, его гул становился тише, но не исчезал полностью, словно дремлющий зверь, насытившийся на время.
Серый первый нарушил молчание. Его голос сорвался на крик, переходящий в шёпот, полный паники и непонимания.
- Что это было, а? - он смотрел на Вика, на Лиса, на остальных, его глаза бегали по комнате. - Что это, блять, было?! Это он? Эта хрень? - он ткнул пальцем в сторону футляра.
Лис, не сводя широких, безумных глаз с артефакта, медленно, как лунатик, подошёл к нему ближе.
- Он… вибрирует, - прошептал он, и в его голосе была не только жуть, но и болезненный, одержимый восторг. - Слышите? Тихий звон. Он… живой. Он чувствует. Чувствует страх. Ярость. Предательство… Он этим питается… или это его оружие… - он протянул руку, не касаясь, но ощущая исходящее от футляра холодное излучение.
Костлявый, всё ещё трясясь от пережитого, грубо схватил его за плечо и оттащил назад.
- Брось, чёрт! Отойди от этой хрени! Не трогай её! Ты видел, что он сделал?!
Лис резко дёрнулся, и в его глазах загорелся огонь одержимости, яркий и нездоровый.
- Надо понять! Надо изучить! - его голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту. - Или мы все тут сдохнем, как они! - он резко кивнул на новые останки на полу, оставленные людьми Цемента. - Он реагирует на эмоции! Понимаешь? На сильные эмоции! Страх, ярость, агрессия! Мы должны это контролировать! Или он нас уничтожит!
- Контролировать? - захохотал Серый, и в его смехе не было ничего веселого, лишь истерика и отчаяние. - Ты видел, что он сделал? Какой тут, на хер, контроль! Его надо выбросить! Закопать! Сжечь!
Между друзьями впервые пробежала настоящая, жгучая искра раздора, рождённая страхом и безысходностью. Лис видел в ужасе загадку, которую нужно разгадать любой ценой. Остальные - лишь смертельную угрозу, от которой нужно бежать или уничтожить её. Вик молча наблюдал за этим, понимая, что их братство, и так трещавшее по швам, получило новый, возможно, смертельный удар. Они были на грани. И не только из-за внешних угроз.
И тут тихо, но очень чётко заговорила Аня. Все взгляды, полные смятения и страха, обратились к ней. Она сидела всё так же прямо, но теперь в её глазах, помимо ужаса, читалась странная, почти пророческая ясность.
- Он уехал, - сказала она, имея в виду Цемента. - Но он не оставит это так. Он вернётся. С большими силами. Или… он просто позвонит моему отцу. Скажет, где я.
Она перевела свой взгляд на Вика. Тот, кто был её похитителем, сейчас казался единственным, кто сохранял хоть каплю рассудка и воли.
- Отец… Он найдёт меня. И когда он приедет… он будет в ярости. Такой ярости вы не представляете. - Она посмотрела на чёрный футляр. - Если эта штука… реагирует на то, что мы чувствуем… на сильные эмоции… то его гнев… его гнев убьёт нас всех. Сотрёт в порошок. Так же, как этих, - она кивнула на трупы головорезов.
В её словах не было угрозы. Это было предупреждение. Холодная, безжалостная констатация факта. Они сидели на бочке с порохом, к которой уже подносили несколько фитилей. Цемент с его предательством и страхом, который заставит его действовать. Орлов с его отцовской яростью, слепой и всесокрушающей. И эта штука, этот Камертон, который превращал любое сильное чувство в орудие пытки и смерти, в изощрённого палача.
Вик молча кивал, его лицо было серым и измождённым, будто он постарел на десять лет за эту ночь. Он понимал, что она права. Абсолютно права. Враг был уже не за дверью. Враг был в них самих - в их страхе, в их гневе, в их отчаянии, в их раздоре. Ад, который они сами и вызвали, был уже внутри этих стен, и его следующей жертвой мог стать любой из них. И впервые между похитителем и заложницей возникла не просто призрачная связь, а настоящий, пусть и безмолвный, союз. Союз двух людей, которые вдруг осознали, что только вместе, подавив в себе панику и ярость, найдя в себе силы сохранить холодный рассудок, они имеют призрачный, исчезающе малый шанс пережить эту ночь. Они смотрели друг на друга через комнату, заваленную трупами, и в этом взгляде было больше понимания, чем за все предыдущие часы. Они были по разные стороны баррикады, но ад был общим.
Глава 8.
...Наши дни
Тишина в сторожке после отъезда Анны и Скорой была оглушительной. Она не была простым отсутствием звуков - это была плотная, вязкая субстанция, наполненная отзвуками только что произнесенных слов, которые продолжали вибрировать в спертом воздухе, словно расходящиеся круги на воде после падения камня. Камень же был тяжел и убийственен: «Он твой».
Виктор Степанов не стоял, а скорее был пригвожден к центру своей же каморки. Ноги, казалось, вросли в гнилые половицы, спина ощущала каждый сучок на стене, к которой он прислонился. Его тело, всегда подчинявшееся железной воле, предательски дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Внутри него рушился мир. Не тот внешний, состоящий из ржавых гаражей и разбитого асфальта, а внутренний, тщательно выстроенный за два десятилетия отшельничества.
Он возвел эту крепость по кирпичику: первый - молчание, второй - равнодушие, третий - рутина. Стены были толстыми, неприступными. Никакое чувство не могло пробиться внутрь. Ни жалость, ни тоска, ни раскаяние. Он был идеальным сторожем не только для «Металлиста», но и для собственной души. И вот теперь, одним коротким, отточенным, как кинжал, предложением, Анна разрушила всё. Не взрывом, а тихим, точным ударом в самое основание. Треск ломающихся камней стоял у него в ушах.
Сын.
Слово-призрак. Слово-проклятие. Слово-приговор.
Он зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Перед глазами проплыло лицо Артема - бледное, испуганное, но с той самой, едва уловимой чертой, что сейчас, зная правду, казалась такой знакомой. Его черта. Его кровь. Его плоть, выросшая без него, в другом мире, и принесшая с собой эхо его самого страшного греха.
В горле встал ком, горячий и колючий. Он сглотнул, и это было похоже на глоток битого стекла. По щекам, шершавым и изборожденным морщинами, скатилось что-то мокрое и соленое. Слеза. Он не плакал с той ночи, с той дачи. Он забыл, как это. Тело вспомнило раньше разума.
Внутри завязалась война. Последний бастион его затворничества отчаянно сопротивлялся.
«Сиди. Запрись. Они уехали. Это не твоя война. Ты - сторож. Твоя задача - здесь».
Голос был настойчивым, знакомым. Голос выживания. Голос страха.
Но ему навстречу поднимался другой. Тихий, поначалу едва слышный, но набирающий силу с каждой секундой. Голос, который он заглушал тридцать лет. Голос того парня, что когда-то вел за собой других. Голос, что чувствовал ответственность. Голос отца.
«Он твой. Твой сын отравлен тем же ядом, что и ты. Ты позволил ему родиться в тени твоего преступления. Ты не уберег его тогда. Убережешь ли сейчас?»
Это был уже не вопрос. Это был ультиматум, данный самому себе.
Стоны хриплые полные неподдельного ужаса всхлипы Артема, - стали последней каплей. Они вонзились в него острее любого ножа. Это был крик его крови. Крик его плоти.
Словно подкошенный, он рухнул на колени перед печкой-буржуйкой. Пыль взметнулась облаком. Его пальцы, не слушавшиеся, скользнули по шершавому, закопченному железу, отыскивая знакомую неровность. Тайник. Его последняя связь с тем миром, из которого он сбежал.
Щелчок показался ему оглушительно громким. Он замер, прислушиваясь, не разбудил ли он этим звуком кого-то в спящем кооперативе. Но снаружи была лишь ночь.
Он вытащил сверток. Длинный, тяжелый. Промасленная тряпица была холодной и липкой. Он развернул её на полу, и перед ним лежал Обрез. Не просто оружие. Антиквариат из его личного музея ужасов. Свидетель. Соучастник.
Он потянулся к нему, и рука дрогнула. Прикосновение к холодной стали обожгло, словно раскаленным железом. Перед глазами поплыли картины: темнота, крики, лицо Цемента, искаженное злобой, испуганные глаза Ани… Он отдернул руку, с силой вытирая ладонь о телогрейку.
«Не могу. Не могу снова».
Но потом он снова услышал приглушенный стон с улицы. И увидел перед собой не самоуверенного бизнесмена, а мальчишку, своего мальчишку, в пасти чудовища, которое он, Вик, когда-то помог выпустить на свободу.
Ярость. Внезапная, ослепляющая, очищающая. Она сожгла остатки страха и сомнений. Она подняла его с колен. Он схватил обрез. Теперь металл не жёг, а был прохладным и успокаивающим. Инструментом. Средством.
Он сел за стол, заваленный хламом, и начал ритуал. Разборка, чистка, смазка. Каждое движение было отточенным, выверенным годами забвения. Он не просто приводил оружие в боевую готовность. Он приводил в готовность себя. Смывал с себя тридцать лет ржавчины и паутины. Счищал слой за слоем маску сторожа. Под ней проступало старое, израненное, но всё еще живое лицо Вика. Лицо воина. Лица отца.
Он поймал свое отражение в темном окне. Изможденное, серое, с впалыми щеками и глазами, в которых горел знакомый, давно забытый огонь. Огонь решимости. Огонь самопожертвования.
Решение было принято. Не головой, не расчетом. Всей его израненной душой, всей его проклятой кровью. Он шел за своим сыном. В ад. На смерть. Чтобы дать ему шанс на жизнь, который он не дал ему когда-то. Его дозор здесь, в мире живых, был окончен. Начинался дозор в мире теней.
Прежде чем ступить на путь, из которого, он знал, нет возврата, он должен был попрощаться. Не с людьми - их для него не существовало. С миром. С его единственным и настоящим домом. С «Металлистом».
Он вышел из сторожки, и ночь приняла его в свои холодные объятия. Воздух был чистым, морозным, пахнущим гниющей листвой и металлом. Он сделал первый шаг, и земля под ногами показалась ему зыбкой, ненадежной, словно он шел не по асфальту, а по тонкой корке над пропастью.
Его последний обход был похож на прощание влюбленного с умершей возлюбленной. Каждый взгляд, каждое прикосновение были полны невыразимой боли и нежности.
Он подошел к гаражу №12. Не просто потрогал ржавый замок. Он обхватил его своей огромной, мозолистой рукой, ощутив под пальцами каждый бугорок коррозии, каждую щербинку. Он вспомнил. Вспомнил, как десять лет назад, в такую же морозную ночь, трое отморозков пытались его вскрыть. Он вышел на них тогда, без слов, с монтировкой в руках. Бой был жестоким, коротким. Он сломал одному руку, другому - ребра. Третий сбежал. Он тогда отстоял этот замок, этот гараж. Он отстоял свою территорию. Сейчас он отпускал её.
«Держись, старик», - прошептал он хриплым голосом, обращаясь к бездушному металлу. «Без меня».
Он двинулся дальше, к разбитому стеклу гаража №7. Лунный свет, бледный и печальный, лился в зияющую дыру, ложась на груды хлама внутри серебристым саваном. Он заглянул в эту темноту, и ему показалось, что из глубины на него смотрят десятки глаз - все те тени, все те воспоминания, что он прятал здесь годами. Это место было его исповедальней. Здесь он каялся. Здесь он плакал. Здесь он сходил с ума. И всё в полной тишине.
«Прощай, моя тишина», - подумал он, и в горле снова запершило.
Он дошел до своей лужи. Вечной, маслянистой, с ее ядовитой, переливающейся всеми цветами радуги пленкой. Он всегда обходил ее стороной, брезгуя. Сейчас он остановился и долго смотрел на это уродливое, но по-своему прекрасное пятно. Оно было метафорой его жизни - грязной, отравленной, но в своем роде цельной и завершенной. В ней, как в кривом зеркале, отражалось звездное небо.
«И ты… моя отрава. Прощай».
Он шел медленно, почти церемониально. Вот трещина в асфальте, похожая на молнию. Он помнил, как она появилась - после той зимы, когда грунт промерз особенно сильно. Вот покосившийся столб с остатками проводов. Он помнил, как однажды на него сел сокол, и они с полчаса смотрели друг на друга, два хищника на своей территории.
Он подошел к месту под старым кленом, где когда-то похоронил дворнягу по кличке Рекс. За эти тридцать лет на какое-то время она стала его другом. Единственным другом за всё это время. Увы собачий век недолог. Кома в горле сдавила так, что он едва не задохнулся. Он не плакал тогда. Не позволил себе. А сейчас… Сейчас слёзы текли по его щекам беззвучно, оставляя на грязной коже чистые дорожки. Он утирал их грубым рукавом, но они текли вновь и вновь.
Наконец, он дошел до ворот. Своих ворот. Он взялся за тяжелую, холодную цепь. Он мог её защелкнуть. Запечатать себя в своем прошлом. Остаться сторожем до конца.
Его пальцы сжали замок. Металл впился в кожу. Он глубоко вздохнул, вбирая в себя весь воздух своего царства - воздух свободы и добровольного заточения. И… отпустил. Замок остался висеть открытым. Это был его последний, величайший дар «Металлисту». Дар свободы. От себя.
Он обернулся. Его взгляд, тяжелый, как свинец, пополз по спящим рядам железных гробов. По темным проулкам, где рождались и умирали его страхи. По одинокой, тусклой лампочке у его сторожки, что была ему и маяком, и звездой путеводной, и одиноким глазом циклопа.
Вик прощался. Со всем. С каждым ржавым листом, с каждой лужей, с каждой тенью. Он прощался с Собой-Сторожем. Тот умирал здесь, на этом пороге. Чтобы за его спиной мог родиться кто-то другой. Кто-то, кому предстояло спуститься в ад.
Он переступил порог. Не просто вышел за ворота. Он шагнул из одного измерения в другое. Из своего выстраданного, уродливого, но знакомого до боли мира - в мир хаоса, тьмы и неумолимого прошлого.
Виктор не оглянулся. Оглянуться - значило увидеть, как захлопывается дверь в его старую жизнь. Услышать тот самый, окончательный щелчок. Он не мог этого вынести. Пусть дверь останется приоткрытой. Пусть в самой глубине души теплится призрачная, безумная надежда, что он… что он сможет вернуться.
Он замер на развилке. Две дороги. Две судьбы.
Направо - город. Огни, похожие на россыпи драгоценных камней. Там были врачи, лекарства, полиция, логика, цивилизация. Там был шанс решить всё иначе. Найти Артема и Анну, объяснить, попытаться бороться с проклятием иными методами. Но это был путь для людей. Для тех, кто верил в систему, в разум, в будущее. Он же давно перестал быть человеком. Он был тенью. И тени дорога лежала в ином направлении.
Он повернул налево. В сторону промзоны. В сторону «Горячего Камня». В сердце тьмы.
Первый же шаг по этой дороге отозвался в его душе ледяным эхом. Городской гул, доносившийся сзади, стал затихать, поглощаемый нарастающей, гробовой тишиной. Словно кто-то выключал звук жизни, том за томом. Вот уже не слышно машин. Вот уже не доносится музыка из далекого кафе. Остался лишь ветер. Холодный, пронизывающий, напевающий свою вечную, зловещую песню.
Он входил в царство мертвых.
