Глава 9.
...Наши дни
Последние сто метров перед поворотом на усадьбу были для Вика границей между мирами. Он помнил этот участок дороги с той злополучной ночи - разбитая колея, заросшая лопухами канава, сломанный указатель, валявшийся в крапиве. Теперь, сделав последний шаг, он словно прорвал невидимую, упругую пленку, разделяющую реальности. Воздух сгустился, стал тяжелым и безвкусным, словно он вдыхал не кислород, а инертный газ, лишенный всякой жизни.
Он замер, пытаясь осознать произошедшее. Первым исчез звук. Пропал не просто шум - исчезла сама акустическая текстура мира. Не стало слышно ни своего дыхания, ни биения сердца, ни скрипа подошв о грунт. Эта абсолютная, вакуумная тишина была оглушительной. Она давила на барабанные перепонки изнутри, вызывая физический дискомфорт, словно его погрузили на морскую глубину. В ушах зазвенело - тонкий, высокий звук, похожий на писк недосягаемого локатора, выискивающего его слабости.
Затем изменился свет. Солнечные лучи, еще недавно пробивавшиеся сквозь осеннюю листву, потеряли свою теплоту и цвет. Они стали плоскими, белесыми, как свет от люминесцентных ламп в больничном морге. Тени исчезли. Все вокруг было залито этим равномерным, безжизненным сиянием, стиравшим объем и глубину. Мир превратился в двухмерную декорацию.
Он посмотрел на деревья. Они стояли по обеим сторонам дороги, но это были уже не знакомые березы и осины. Их стволы были идеально прямыми, словно выточенными на станке. Кора потеряла фактуру, став гладкой и однородной, цвета запекшейся крови. Ветви отходили от стволов под одинаковыми углами, образуя геометрически правильные, симметричные ярусы. Листья не шевелились. Они были неподвижны, как вырезанные из жести, и имели унылый серо-зеленый оттенок, поглощающий свет. Лес превратился в строй солдат-роботов, застывших в парадном строю.
Вик попытался сделать шаг. Его нога, обычно послушная и легкая, с трудом оторвалась от земли. Воздух сопротивлялся, словно стал плотной жидкостью. Каждое движение требовало невероятных усилий, как будто он пробирался сквозь застывающий бетон. Он чувствовал, как невидимая субстанция обволакивает его, цепляется за одежду, впивается в кожу миллионами липких, невидимых щупалец. Дышать стало невыносимо тяжело - грудь вздымалась, но легкие не могли насытиться этим мертвым воздухом.
Он оглянулся. Дорога позади него терялась в серой, безликой мгле. Не в тумане, а в абсолютной пустоте, словно мира, из которого он пришел, больше не существовало. Не было ни «Металлиста», ни города, ни прошлой жизни. Была только эта дорога, эти жестяные деревья и нарастающее, всепоглощающее чувство, что он идет не по поверхности планеты, а по тонкой, хрупкой пленке, натянутой над бездной небытия. Пространство вокруг «Горячего Камня» не просто искажалось - оно переписывалось, подчиняясь новой, чудовищной логике «Камертона». Оно становилось территорией, враждебной самому понятию жизни.
Он шел, преодолевая сопротивление спертого, безжизненного воздуха. Его мускулы горели от непривычного напряжения, легкие судорожно хватали пустоту, а в висках отдавался все нарастающий, сводящий с ума звон. Пейзаж не менялся, создавая жутковатое ощущение беговой дорожки - он прилагал титанические усилия, но оставался на месте, в то время как мир медленно вращался, подставляя ему одни и те же безупречно-уродливые декорации.
И вот, впереди, у обочины, он увидел знакомый ориентир - старую, полуразвалившуюся будку электрика. Когда-то, тридцать лет назад, они с пацанами прятались здесь от внезапного ливня. Серый тогда как всегда лузгал семечки, Лис вещал что-то о схемах подключения, а Костлявый и Малой спорили о достоинствах «Жигулей» и «Москвича». Это было место, пахнущее мокрым деревом, дешевым табаком и юношеской бравадой.
Теперь от будки оставался лишь остов - сгнившие доски, ржавые балки, проросшие бурьяном, который здесь, в этой аномалии, был таким же неестественно-зеленым и неподвижным, как и все вокруг. Но что-то привлекло его внимание. В темном проеме, где когда-то была дверь, стояла фигура.
Он приостановился, всматриваясь сквозь мертвый, плоский свет. Фигура была высокой, сутулой, в знакомой растянутой спортивной кофте. Короткая стрижка «под ноль». Мощные, некогда бычьи плечи, теперь ссутуленные под невидимой, невыносимой тяжестью.
Серый.
Он не был призраком. Не был и галлюцинацией. Это было эхо. Отпечаток, вписанный в саму ткань реальности, в ее память. Фигура мерцала, как изображение на старой, неисправной кинопленке, временами распадаясь на пиксели, чтобы через мгновение вновь обрести форму. Она была лишена материи, но от нее исходила такая плотная аура отчаяния, что Вик почувствовал ее физически - как ледяной ком в груди.
И он увидел, что Серый делает. Он стоял, упершись лбом в косяк дверного проема. И монотонно, с мертвой, механической регулярностью, бился о него головой. Раз. Раз. Раз. Движения были лишены ярости, что владела им на даче. Это была унылая, обреченная покорность метронома, отсчитывающего вечность наказания. Звука от ударов не было - лишь в такт им в ушах Вика нарастал тот самый высокочастотный звон, достигая болезненного пика.
Это зрелище было страшнее любого призрака с цепями. Это была не душа, не дух. Это была сама суть той финальной, всепоглощающей эмоции Серого - ярости, перешедшей в бессилие, агонию, отчаяние. Его «роковой ритм», его предсмертный эмоциональный всплеск оказался настолько мощен, что врезался в реальность, стал ее частью. Вечным памятником. Вечным проклятием. Вечным напоминанием о цене, которую взимает «Камертон».
Вик не мог оторвать глаз. Он видел, как призрачная кровь стекает по виску эха, но тут же исчезает, не оставляя следа. Он видел пустые, остекленевшие глаза, смотрящие сквозь него, в никуда, в вечность собственной пытки. Каждый удар головой о косяк был молотом, вбивающим в сознание Вика простую истину: любая слабость здесь смертельна.
Сердце Вика сжалось от боли, смешанной с леденящим ужасом и жгучим стыдом. Он зажмурился, с силой прижав ладони к векам, пытаясь стереть это видение, выжечь его из памяти.
- Прости, братан, - прохрипел он, обращаясь не к эху, а к тому, кем Серый был когда-то. - Прости, что не уберег. Отмучился ты. Отпусти.
Когда он снова открыл глаза, в проеме будки никого не было. Лишь ветер, которого не было, шелестел сухими, жестяными листьями бурьяна. Но чувство тяжелой, давящей скорби и грозного предостережения витало в воздухе, стало еще гуще, еще осязаемее. Он встретился с эхом прошлого. И понял, что любая его слабость, любой его всплеск гнева, страха или отчаяния могут оставить такой же неизгладимый шрам. Он должен был оставаться холодным. Каменным. Пустым. Иначе он станет следующим экспонатом в этом аду, обреченным на вечное повторение своего самого страшного момента.
Он двинулся дальше, и с каждым шагом аномалия нарастала. Давление стало таким сильным, что ему пришлось идти, наклонившись вперед, как человек, борющийся с ураганным ветром. Воздух густел, превращаясь в желе, и каждый вдох был похож на глоток тяжелого, маслянистого тумана. Деревья поредели, их идеальные ряды начали редеть, словно солдаты, павшие на подступах к крепости, и вскоре исчезли совсем, уступив место открытому, пустынному плато.
И вот, впереди, в конце этого плато, он увидел его.
«Горячий Камень».
Усадьба не просто не выглядела заброшенной - она сияла зловещим, неестественным великолепием. Кирпичная кладка стен была безупречно ровной, без единой трещинки, словно ее только что возвели. Стрельчатые окна сверкали темным, как воронье крыло, стеклом, в котором не отражалось ничего, кроме серой, безжизненной мути неба. Черепица на остроконечных крышах и готических башенках лежала ровно, каждая плитка на своем месте, создавая идеальный, геометрический узор. Даже старинные флюгеры на шпилях были неподвижны, застыв в одной позе, будто заколдованные.
Эта ухоженность была зловещей. Она была бутафорской, ненастоящей, как декорация в театре, скрывающая за своим фасадом гниль и пустоту. От усадьбы исходило ощущение неестественного, притягательного и в то же время отталкивающего спокойствия. Она не спала. Она наблюдала. Она ждала.
И тогда он увидел дым. Он поднимался из нескольких высоких, узких труб, вплетаясь в единый, густой шлейф. Дым был черным. Не темно-серым, а абсолютно черным, как черная дыра, поглощающая свет. Он был неестественно густым, тяжелым, почти осязаемым. И он не уносился в небо. Он стелился по земле, медленно, неотвратимо, как черная, ядовитая лава. Этот дым полз, огибая неровности рельефа, и там, где он проходил, трава не просто чернела - она кристаллизовалась, превращаясь в хрупкие, острые осколки черного стекла. Земля под ним покрывалась серым, похожим на вулканический пепел, налетом, испещренным тонкими, словно от лишайника, узорами, которые пульсировали слабым, багровым светом.
Этот ползучий, черный дым был дыханием «Горячего Камня». Зримым воплощением скверны, исходящей от «Камертона». Он был предупреждающим знаком, живой изгородью, отделяющей вотчину кошмара от остального мира.
Вик остановился на краю этой черной реки. Холод, исходящий от дыма, был тем самым, леденящим холодом ключа, но умноженным в тысячу раз. Он обжигал кожу лица даже на расстоянии, заставляя зубы стучать в унисон с гулом в ушах. Запах ударил в ноздри - не просто серы и гари, а чего-то древнего, космического, чего-то, что не должно существовать на этой земле. Запах распада самой материи.
Сердце его сжалось, не от страха, а от тяжелого, горького предчувствия, смешанного с отчаянной решимостью. Он был у цели. Там, за этими стенами, за этой рекой из тьмы, находился источник проклятия. Там находился его сын. И там же находилась разгадка и, возможно, конец всему - либо его личный, либо этого места.
Он посмотрел на обрез, зажатый в его потной, дрожащей от напряжения руке. Железо казалось беспомощным и смешным, детской игрушкой перед лицом той силы, что правила бал в этом искаженном мире. Но это было все, что у него было. Его воля. Его вина. И это оружие.
Сделав последнее, самое тяжелое усилие, словно отталкиваясь от невидимой стены, он шагнул вперед, навстречу ползущему дыму. Ледяной холод обжег ему лицо, запах небытия ударил в мозг. Он вошел в черную пелену, и тьма поглотила его. Врата в его личный ад захлопнулись. Обратного пути не было.
...1992
Дача. Воздух в комнате стал физически тяжелым, словно его насытили свинцовой пылью. После того как невидимая сила, исходящая от черного футляра, разобрала на анатомические составляющие двух головорезов Цемента, прошло, возможно, минут десять. Но время здесь, в этом аду, потеряло всякий смысл. Каждая секунда растягивалась в вечность, наполненную гулом, шепотом в стенах и давящим ужасом.
Серый стоял, прислонившись спиной к стене, в которой остались кровавые отпечатки его костяшек. Его мощное тело, обычно излучавшее уверенность и силу, сейчас было ссутулено, плечи подрагивали мелкой, неконтролируемой дрожью. Грубая майка, пропитанная потом и прилипшая к торсу, тяжело вздымалась в такт его прерывистому, хриплому дыханию. Кулаки были разбиты в кровь, но он не чувствовал боли - адреналин и страх заглушали все физические ощущения.
Его сознание, простое и прямолинейное, как удар кулаком, не могло обработать происходящее. Вся его жизнь, все его мировоззрение строилось на простом законе улицы: сила решает все. Кто сильнее - тот прав. Кто сильнее - тот выживает. Его кулаки были его аргументом, его защитой, его валютой. И сейчас эти кулаки оказались абсолютно бесполезны. Он смотрел на искореженные останки на полу - на то, что несколько минут назад было людьми, - и его мозг отказывался верить. Это был обман. Невозможность. Нарушение всех правил мироздания, каким он его знал.
- Не… не может быть… - вырвалось у него хриплым, сдавленным шепотом. Он потряс головой, словно пытаясь вытрясти из нее этот кошмар. - Этого… не может быть…
Он перевел взгляд на черный футляр, стоявший на столе. Этот предмет стал для него воплощением всего иррационального, всего чужеродного, что ворвалось в его простой мир. И в ответ на его взгляд гул, исходящий от футляра, изменился. Он стал ритмичным. Не просто вибрацией, а именно ритмом. Глухим, навязчивым, похожим на удары гигантского молота по наковальне где-то в подземелье. Этот ритм начал проникать в него. Он отдавался в костях, в зубах, вбивался в виски, пытаясь подчинить себе биение его собственного сердца.
И это подчинение, эта потеря контроля над самым сокровенным - ритмом собственной жизни - стала последней каплей. Ярость, всегда бывшая его защитной реакцией, вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Но на этот раз она была направлена не на конкретного врага, а на саму реальность, взбесившуюся и отказавшуюся подчиняться привычным законам.
- ЗАТКНИСЬ! - заревел он, обращаясь к гулу, к ритму, к этому черному ящику, ко всему миру сразу. Его голос сорвался на истошный, почти животный крик. - ЗАТКНИСЬ, Я СКАЗАЛ!
Слепая, неистовая ярость вытолкнула его от стены. Он рванулся вперед, не видя ничего вокруг, кроме цели - этого футляра, этого источника всего зла. Его кулак, все еще сжимающий трубу, с размаху, со всей своей немалой силой, обрушился на столешницу рядом с черным ящиком.
Удар был оглушительным. Старый, прогнивший стол затрещал, и длинная щель побежала по его поверхности. И в тот же миг, поверх этого треска, раздался другой звук. Короткий, сухой, металлический щелчок.
Щелчок раздался от футляра.
Та самая крышка, которую Лис не мог вскрыть отмычками, которую они все боялись тронуть, - приоткрылась. Всего на сантиметр. Меньше. Но в образовавшуюся узкую черную щель словно взглянула сама Бездна.
Гул и ритм прекратились. Наступила абсолютная, звенящая тишина, длившаяся одно сердцебиение. А потом из щели вырвалось… ничто. Не свет, не тьма, не звук. Это была волна чистого давления. Физическая сила, невидимая и неумолимая, которая ударила в них, прошла сквозь стены, сквозь их тела. Вик почувствовал, как у него заныли все старые раны, как засверлило в корнях зубов. Костлявый вскрикнул от внезапной боли в позвоночнике. Стекло в уцелевших окнах зазвенело тонко и жалобно, покрываясь паутиной трещин.
Серый, стоявший ближе всех, отшатнулся. Его ярость мгновенно испарилась, смытая леденящей волной предчувствия. Он смотрел на эту узкую черную щель, и ему почудилось, что оттуда на него смотрит что-то. Что-то древнее, бесконечно холодное и бесконечно голодное. И этот взгляд был обращен именно на него.
Тишина, длившаяся вечность и мгновение одновременно, была нарушена. Но нарушил ее не гул, не скрежет, не крик. Ее нарушил голос Серого. Тихий, удивленный, почти детский.
- Слышите? - прошептал он. Его глаза, еще секунду назад полные ярости, теперь смотрели в пустоту с странным, отрешенным выражением. В них вспыхнул лихорадочный, нездоровый блеск. - Музыка… Какая красивая… Я никогда не слышал ничего подобного…
Его губы растянулись в блаженной, идиотской улыбке. Он покачнулся на месте, его голова слегка закачалась в такт несуществующему ритму.
- Серый? - испуганно окликнул его Костлявый, делая неуверенный шаг вперед. - Братан, что с тобой? Ты в порядке?
Но Серый будто не видел и не слышал его. Его взгляд был обращен внутрь себя, на ту симфонию, что звучала только для него.
