Формулы тускнели, их движение замирало. Ловушка, созданная из знания, оказалась бессильна против того, кто добровольно выбрал неведение. Он сделал первый шаг к победе над иллюзиями. Не разрушив их, а просто отказавшись в них верить.
Он захлопнул дверь, и щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Тишине его собственного, очищенного от кошмара, разума. Теперь он знал правило. И это правило было - не знать ничего, кроме своей цели.
...1992
После гибели Орлова и его людей на даче снова воцарилась тишина, но какой еще не бывало. Она была густой, как кисель, и тяжелой, как свинцовая плита. Воздух, пропитанный смертью, страхом и яростью, казалось, достиг точки насыщения и теперь просто стоял столбом, не шелохнувшись. Давящая аура «Камертона», насытившегося мощнейшими эмоциональными всплесками, висела в комнате почти осязаемо. Футляр на столе был теперь не просто черным - он казался отверстием в иную реальность, воронкой, втягивающей в себя последние проблески света и надежды.
Тела повсюду. Серый, застывший в своем немыслимом «танце». Четверо людей Цемента, изуродованные тенью и собственной ненавистью. Матвей Орлов, с переломанной шеей, его могучее тело безвольно распластано на полу. И его люди, убитые друг другом в припадке «Камертонной» ярости. Комната превратилась в склеп, в натюрморт, составленный из самых ужасных форм смерти.
Вик стоял, прислонившись к стене, и его взгляд был пуст. Он перестал чувствовать что-либо, кроме леденящей тяжести на дне души. Он смотрел на Аню. Она сидела в своем кресле, больше не пытаясь вырваться. Ее запястья были стерты в кровь о веревки, лицо залито слезами, но глаза… в ее глазах была странная, отрешенная ясность. Она смотрела на тело отца, и в ее взгляде читалось не только горе, но и освобождение от тирании его любви.
Костлявый, съежившись в углу, тихо стонал, качаясь вперед-назад. Его рассудок, хрупкий и от природы, окончательно сдался под натиском кошмара. Он был здесь лишь физически - пустая оболочка, из которой ушла душа.
И только Лис… Лис был иным.
Он не плакал, не стонал, не впал в ступор. Смерть Серого, а затем эта бойня, устроенная «Камертоном», словно выжгли в нем все человеческие, животные реакции. Осталось лишь одно - всепоглощающая, холодная, почти маниакальная жажда познания. Его аналитический ум, этот изощренный инструмент, получил удар такой силы, что сломался, но не разрушился, а переродился во что-то иное, чудовищное. Он видел не смерть друзей и врагов. Он видел феномен. Уникальный, невероятный научный факт.
Он медленно, как сомнамбула, поднялся с пола. Его очки были криво надвинуты на нос, за стеклами глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он не сводил взгляда с черного футляра.
- Надо его изучить… - прошептал он, и его голос был хриплым, но твердым. - Найти слабое место… Паттерн. Должен быть паттерн.
- Лис, - тихо, но властно сказал Вик. - Не трогай его. Отойди.
Но Лис будто не слышал. Он сделал шаг к столу, потом другой. Его движения были осторожными, выверенными, как у хирурга, подходящего к операционному столу.
- Он не просто реагирует, - бормотал Лис, больше сам для себя. - Он… преобразует. Конвертирует психоэмоциональную энергию в физическое воздействие. Но как? Каков принцип? Это не излучение… не поле в классическом понимании… Это что-то тоньше. Глубже.
- Я сказал, отойди! - голос Вика прозвучал громче, с металлической ноткой. Он почувствовал ледяную дрожь, пробежавшую по спине. Он видел этот взгляд раньше - у коллекционеров, готовых на все ради редкой монеты, у ученых, переступающих все этические границы ради открытия. Это был взгляд одержимости.
- Не понимаешь, Вик? - Лис обернулся к нему, и на его губах играла странная, не соответствующая моменту улыбка. - Это же величайшее открытие! Возможно, величайшее в истории человечества! Мы стоим на пороге нового понимания реальности! Взаимосвязи сознания и материи!
- Мы стоим на пороге ада, - мрачно парировал Вик. - И ты хочешь шагнуть в него первым. Оставь эту штуку в покое.
- Нет! - резко ответил Лис, и его голос сорвался. - Нет! Пока мы не поймем, как он работает, мы все умрем! Как Серый! Как они! - он махнул рукой в сторону трупов. - Страх и ярость - это топливо. Знание - это щит! Надо найти его ахиллесову пяту!
Костлявый, услышав спор, поднял голову. Его глаза, мутные и безумные, с трудом сфокусировались на Лис.
- Не-не-не… - залепетал он, мотая головой. - Не надо… Брось, Лис… Брось…
Но Лис уже отвернулся. Его внимание снова было приковано к футляру. Он подошел к столу вплотную. Его пальцы, длинные и нервные, задрожали. Он не боялся. Вернее, страх был, но он был подавлен, переплавлен в жгучую, всепоглощающую любознательность. Он видел в «Камертоне» не орудие пытки, а объект исследования. Вещь, которую нужно разобрать на части, чтобы понять механизм.
- Он… холодный, - прошептал Лис, протягивая руку, но не касаясь футляра. - Излучает холод. Но не термический… Информационный. Холод пустоты. Холод небытия.
Вик понял, что слова бесполезны. Он видел, как нарастает напряжение в воздухе. «Камертон» чувствовал новый, мощный импульс. Не слепой, животный страх Костлявого. Не ярость Серого. Не отцовский гнев Орлова. Это было нечто более сложное, более опасное - интеллектуальный азарт. Жажда знания, граничащая с самоуничтожением.
- Лис, это приказ! - рявкнул Вик, делая шаг вперед. Он должен был остановить его физически. Вытащить из этой комнаты, даже если придется бить по голове.
Но было уже поздно.
Лис, уставившись на один из шипов на крышке футляра, медленно, с почти религиозным трепетом, коснулся его кончиком указательного пальца.
Он не нажимал. Не пытался с силой что-то открыть. Он просто прикоснулся, как исследователь прикасается к редкому минералу, стараясь ощутить его текстуру, его суть.
Шип был холодным. Ледяным. Но этот холод был живым. Он не просто обжигал кожу - он впивался внутрь.
Лис вздрогнул, но не отдернул руку. Его глаза расширились от изумления, смешанного с восторгом.
- Я… я вижу… - прошептал он. - Не глазами… Внутри… Код… Структуру…
Шип, которого он касался, был не острым. Он был покрыт мельчайшими, невидимыми невооруженным глазом, порами. И в тот миг, когда палец Лиса коснулся его, из этих пор вырвалась невидимая субстанция. Не газ, не жидкость. Нечто, напоминающее черный свет, анти-энергию.
Она впилась в палец, как миллионы микроскопических клыков. Лис не крикнул от боли. Он издал странный, прерывистый звук - нечто среднее между стоном и смешком. Его палец в месте прикосновения мгновенно почернел. Но это не был цвет обожженной плоти. Это была чернота пустоты, чернота распада. Кожа вокруг ранки не вспухла, не покраснела. Она начала мгновенно темнеть, сохнуть и отслаиваться, как старая, облупившаяся краска. Процесс был стремительным, неумолимым.
- Что… что происходит? - прошептал Лис, глядя на свой палец с научным интересом, словно наблюдал за экспериментом в лаборатории. - Некроз… но ускоренный в тысячи раз… И не обычный… Клетки не разлагаются… они… стираются. Аннигилируются.
Чернота поползла вверх по его пальцу, к ладони. Кожа трескалась, осыпалась черной пылью, но под ней не было мышц и крови. Там была… пустота. Темнота, испещренная мерцающими, как далекие галактики, точками. Казалось, его плоть заменялась картой иного, звездного пространства, но пространства мертвого, холодного, лишенного жизни.
- Невероятно… - бормотал Лис, завороженно глядя на свою разрушающуюся руку. - Это не разрушение… это… трансмутация… Переход в иную форму материи… Информационную…
- ОТОРВИ РУКУ! - заревел Вик, бросаясь к нему.
Но Лис отшатнулся, прижимая свою почерневшую, рассыпающуюся руку к груди.
- Нет! Не мешай! - его голос стал визгливым, истеричным. - Я почти… почти понимаю! Я вижу алгоритм! Вижу, как он думает!
Чернота уже достигла его запястья. Рука ниже кисти почти полностью исчезла, превратившись в облако черной пыли, висящее в воздухе и медленно поглощающее остатки плоти. Процесс ускорялся. Теперь он пополз по его предплечью. Кожа на лице Лиса начала сереть, покрываться сетью тонких, темных трещин. Его глаза, все еще горящие лихорадочным блеском, начали мутнеть. Но он не испытывал страха. Он испытывал экстаз.
- Да… - хрипел он. - Да… Вселенная… это информация… А он… он редактор… Может переписать любой код… В том числе и наш… Код жизни… Код души…
Тело Лиса начало «таять». Это было самое точное слово. Оно не разлагалось, как обычный труп. Оно теряло форму, как свеча, оставленная на солнцепеке. Плоть становилась полупрозрачной, жидкой, стекала с костей густыми, тягучими каплями, которые, не достигнув пола, испарялись в черный дым с запахом озона и сожженной плоти.
Но самое жуткое было не это. Самое жуткое - то, что обнажалось под плотью. Это были не кости. Не нервы. Не сосуды. Когда кожа на его груди истончилась и расползлась, Вик увидел не ребра, а нечто пульсирующее, мерцающее сложными, неевклидовыми узорами. Это напоминало гигантский, живой процессор, сотканный из света и тени. Внутренности Лиса превращались в физическое воплощение тех самых формул, что Вик позже увидит в комнате-ловушке.
Лис упал на колени. Его голова запрокинулась, и из его горла вырвался не крик, а поток шепота. Но это был не человеческий шепот. Это был звук, похожий на шипение перегруженной электроники, на статические помехи, в которых угадывались обрывки слов, цифр, символов.
- …энтропия… обратный процесс… сингулярность… наблюдатель изменяет… код… ошибка… исправить… переписать…
Его лицо сползало с черепа, как маска из жидкого пластика. Глаза, уже мутные и невидящие, вытекли из орбит и растеклись по щекам темными, маслянистыми лужицами. Череп, обнажившийся на мгновение, был не белым, а темно-серым, и на его поверхности проступали те же мерцающие узоры, что и внутри.
Он был еще жив. Его сознание, его разум, его «Я» не умирало - оно переводилось в иную, цифровую, нечеловеческую форму. «Камертон» не просто убивал его. Он ассимилировал его. Поглощал его интеллект, его знания, его самосознание, превращая в часть своей собственной, чудовищной системы.
Вик стоял, парализованный ужасом и отвращением. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Он видел, как его друг, самый умный из них всех, человек, который всегда искал ответы, нашел свой последний ответ в самом сердце кошмара. И этот ответ стоил ему всего.
Лис медленно, как в замедленной съемке, рухнул на бок. Его тело окончательно потеряло форму, превратившись в зловонную, пульсирующую массу, напоминающую гигантскую, больную амебу. Эта масса еще несколько секунд шевелилась, испуская последние потоки статического шепота, а затем начала быстро темнеть, сжиматься и высыхать. Через минуту на полу, рядом с телом Серого, лежал лишь бесформенный комок черного, пористого вещества, похожего на обуглившуюся пемзу. От него слабо пахло серой и горелым кремнием.
Второй друг был мертв. Но в отличие от Серого, от которого осталось тело, от Лиса не осталось ничего, что можно было бы опознать. Он был стерт. Удален из реальности, как ошибочная строка кода.
В комнате снова воцарилась тишина. Даже Костлявый замолк, уставившись на черное пятно на полу, которое еще несколько секунд назад было человеком.
Аня смотрела на это с тем же отрешенным ужасом. Она понимала больше других. Она понимала, что «Камертон» не просто карает за грехи. Он поглощает. Он впитывает в себя все, что составляет суть человека - его страхи, его ярость, его знания. И с каждой поглощенной душой он становится сильнее, умнее, опаснее.
Вик наконец смог пошевелиться. Он медленно подошел к тому месту, где умер Лис, и посмотрел на черный окаменевший комок. Он не чувствовал ни горя, ни злости. Он чувствовал лишь ледяную, абсолютную пустоту. Его друг погиб не в бою. Он погиб от собственного ума. Его тяга к знанию привела его к источнику всего знания, и этот источник сжег его дотла.
Он поднял взгляд на Аню. Их взгляды встретились через всю комнату, заваленную трупами. В ее глазах он прочел то же понимание, что было и у него. Они были последними. Последними, кто еще мог что-то понять. Или последними, кому предстояло умереть.
Лис, самый циничный и умный из них, нашел свою гибель в познании. Вик понял, что его единственный шанс - это отказаться от любой попытки понять. Остаться сторожем. Остаться пустым. Иначе он повторит его судьбу.
Он повернулся и посмотрел на Костлявого, который снова начал тихо плакать, уткнувшись лицом в колени. И на Аню, все еще привязанную к стулу. Теперь он был за них отвечал один. За всех. И бремя этого знания было тяжелее любого оружия, любого страха, любой вины.
...Наши дни
Дверь, захлопнувшаяся за спиной Вика, растворилась, оставив после себя лишь гладкую, влажную каменную стену. Он оказался в пространстве, которое не поддавалось никакому описанию в терминах привычной геометрии. Оно не было комнатой, залом или коридором. Оно было Бесконечностью.
Перед ним, вокруг него и, как ему ужасающе скоро стало казаться, под ним и над ним простирался Сад. Но это был Сад, выращенный не на почве, а на застывшей памяти о страхе. Воздух был густым, соленым на вкус, словно здесь только что испарилось целое море слез. Он обжигал губы, заставлял глаза слезиться, а в легких оставлял ощущение хрустальной пыли.
И повсюду стояли они. Статуи.
Они не были высечены из мрамора или отлиты из бронзы. Они казались слепленными из спрессованной соли, инея и окаменевшего времени. Каждая была покрыта толстым, искрящимся белым налетом, но сквозь него проступали ужасающие детали. Вот статуя человека, застывшего в попытке закрыть лицо руками, рот распахнут в беззвучном крике. Вот другая - с вывернутыми в неестественной панике суставами, словно она пыталась бежать сразу во все стороны. Третья - скрюченная в позе эмбриона, ее черты лица стерты все тем же соленым слоем, но поза кричала о таком абсолютном, первобытном ужасе, что по коже Вика побежали ледяные мурашки.
Он медленно пошел вперед, его шаги были бесшумными - соленый пол поглощал любой звук. Сад был лабиринтом. Аллеи из замерзших в агонии тел расходились, пересекались, закручивались в спирали. Некоторые статуи были одеты в лохмотья, другие - в униформу, третьи - в современную одежду. Они были разных эпох, разного возраста, разного происхождения. Но всех их объединяло одно - момент абсолютного, чистого, неразбавленного страха, в который они были застигнуты и навечно вмурованы в эту соляную вечность.
«Камертон» был коллекционером. И это была его коллекция. Галерея трофеев, душ, пойманных в ловушку их же собственной паники. Здесь не было места ярости, как у Серого, или одержимости, как у Лиса. Здесь царил только страх в его самой концентрированной, дистиллированной форме.
Вик шел, и ему казалось, что слепые, засоленные глазницы статуй провожают его. Что они знают о его присутствии. Что они, запертые в своих соляных саркофагах, молят его о помощи или, наоборот, жаждут, чтобы он разделил их участь. Воздух гудел от этого немого, коллективного вопля. Это был гул, состоящий из миллиардов замерзших вокализаций ужаса.
Он замер перед одной из статуй. Она была невысокой, юркой. Поза - попытка убежать, пригнувшись, одна рука закинута за спину, как будто для баланса, а другой она словно отталкивалась от невидимой преграды. И в этой позе, в угловатости линий, в чем-то неуловимом, он узнал его.
Он захлопнул дверь, и щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Тишине его собственного, очищенного от кошмара, разума. Теперь он знал правило. И это правило было - не знать ничего, кроме своей цели.
...1992
После гибели Орлова и его людей на даче снова воцарилась тишина, но какой еще не бывало. Она была густой, как кисель, и тяжелой, как свинцовая плита. Воздух, пропитанный смертью, страхом и яростью, казалось, достиг точки насыщения и теперь просто стоял столбом, не шелохнувшись. Давящая аура «Камертона», насытившегося мощнейшими эмоциональными всплесками, висела в комнате почти осязаемо. Футляр на столе был теперь не просто черным - он казался отверстием в иную реальность, воронкой, втягивающей в себя последние проблески света и надежды.
Тела повсюду. Серый, застывший в своем немыслимом «танце». Четверо людей Цемента, изуродованные тенью и собственной ненавистью. Матвей Орлов, с переломанной шеей, его могучее тело безвольно распластано на полу. И его люди, убитые друг другом в припадке «Камертонной» ярости. Комната превратилась в склеп, в натюрморт, составленный из самых ужасных форм смерти.
Вик стоял, прислонившись к стене, и его взгляд был пуст. Он перестал чувствовать что-либо, кроме леденящей тяжести на дне души. Он смотрел на Аню. Она сидела в своем кресле, больше не пытаясь вырваться. Ее запястья были стерты в кровь о веревки, лицо залито слезами, но глаза… в ее глазах была странная, отрешенная ясность. Она смотрела на тело отца, и в ее взгляде читалось не только горе, но и освобождение от тирании его любви.
Костлявый, съежившись в углу, тихо стонал, качаясь вперед-назад. Его рассудок, хрупкий и от природы, окончательно сдался под натиском кошмара. Он был здесь лишь физически - пустая оболочка, из которой ушла душа.
И только Лис… Лис был иным.
Он не плакал, не стонал, не впал в ступор. Смерть Серого, а затем эта бойня, устроенная «Камертоном», словно выжгли в нем все человеческие, животные реакции. Осталось лишь одно - всепоглощающая, холодная, почти маниакальная жажда познания. Его аналитический ум, этот изощренный инструмент, получил удар такой силы, что сломался, но не разрушился, а переродился во что-то иное, чудовищное. Он видел не смерть друзей и врагов. Он видел феномен. Уникальный, невероятный научный факт.
Он медленно, как сомнамбула, поднялся с пола. Его очки были криво надвинуты на нос, за стеклами глаза горели лихорадочным, нездоровым блеском. Он не сводил взгляда с черного футляра.
- Надо его изучить… - прошептал он, и его голос был хриплым, но твердым. - Найти слабое место… Паттерн. Должен быть паттерн.
- Лис, - тихо, но властно сказал Вик. - Не трогай его. Отойди.
Но Лис будто не слышал. Он сделал шаг к столу, потом другой. Его движения были осторожными, выверенными, как у хирурга, подходящего к операционному столу.
- Он не просто реагирует, - бормотал Лис, больше сам для себя. - Он… преобразует. Конвертирует психоэмоциональную энергию в физическое воздействие. Но как? Каков принцип? Это не излучение… не поле в классическом понимании… Это что-то тоньше. Глубже.
- Я сказал, отойди! - голос Вика прозвучал громче, с металлической ноткой. Он почувствовал ледяную дрожь, пробежавшую по спине. Он видел этот взгляд раньше - у коллекционеров, готовых на все ради редкой монеты, у ученых, переступающих все этические границы ради открытия. Это был взгляд одержимости.
- Не понимаешь, Вик? - Лис обернулся к нему, и на его губах играла странная, не соответствующая моменту улыбка. - Это же величайшее открытие! Возможно, величайшее в истории человечества! Мы стоим на пороге нового понимания реальности! Взаимосвязи сознания и материи!
- Мы стоим на пороге ада, - мрачно парировал Вик. - И ты хочешь шагнуть в него первым. Оставь эту штуку в покое.
- Нет! - резко ответил Лис, и его голос сорвался. - Нет! Пока мы не поймем, как он работает, мы все умрем! Как Серый! Как они! - он махнул рукой в сторону трупов. - Страх и ярость - это топливо. Знание - это щит! Надо найти его ахиллесову пяту!
Костлявый, услышав спор, поднял голову. Его глаза, мутные и безумные, с трудом сфокусировались на Лис.
- Не-не-не… - залепетал он, мотая головой. - Не надо… Брось, Лис… Брось…
Но Лис уже отвернулся. Его внимание снова было приковано к футляру. Он подошел к столу вплотную. Его пальцы, длинные и нервные, задрожали. Он не боялся. Вернее, страх был, но он был подавлен, переплавлен в жгучую, всепоглощающую любознательность. Он видел в «Камертоне» не орудие пытки, а объект исследования. Вещь, которую нужно разобрать на части, чтобы понять механизм.
- Он… холодный, - прошептал Лис, протягивая руку, но не касаясь футляра. - Излучает холод. Но не термический… Информационный. Холод пустоты. Холод небытия.
Вик понял, что слова бесполезны. Он видел, как нарастает напряжение в воздухе. «Камертон» чувствовал новый, мощный импульс. Не слепой, животный страх Костлявого. Не ярость Серого. Не отцовский гнев Орлова. Это было нечто более сложное, более опасное - интеллектуальный азарт. Жажда знания, граничащая с самоуничтожением.
- Лис, это приказ! - рявкнул Вик, делая шаг вперед. Он должен был остановить его физически. Вытащить из этой комнаты, даже если придется бить по голове.
Но было уже поздно.
Лис, уставившись на один из шипов на крышке футляра, медленно, с почти религиозным трепетом, коснулся его кончиком указательного пальца.
Он не нажимал. Не пытался с силой что-то открыть. Он просто прикоснулся, как исследователь прикасается к редкому минералу, стараясь ощутить его текстуру, его суть.
Шип был холодным. Ледяным. Но этот холод был живым. Он не просто обжигал кожу - он впивался внутрь.
Лис вздрогнул, но не отдернул руку. Его глаза расширились от изумления, смешанного с восторгом.
- Я… я вижу… - прошептал он. - Не глазами… Внутри… Код… Структуру…
Шип, которого он касался, был не острым. Он был покрыт мельчайшими, невидимыми невооруженным глазом, порами. И в тот миг, когда палец Лиса коснулся его, из этих пор вырвалась невидимая субстанция. Не газ, не жидкость. Нечто, напоминающее черный свет, анти-энергию.
Она впилась в палец, как миллионы микроскопических клыков. Лис не крикнул от боли. Он издал странный, прерывистый звук - нечто среднее между стоном и смешком. Его палец в месте прикосновения мгновенно почернел. Но это не был цвет обожженной плоти. Это была чернота пустоты, чернота распада. Кожа вокруг ранки не вспухла, не покраснела. Она начала мгновенно темнеть, сохнуть и отслаиваться, как старая, облупившаяся краска. Процесс был стремительным, неумолимым.
- Что… что происходит? - прошептал Лис, глядя на свой палец с научным интересом, словно наблюдал за экспериментом в лаборатории. - Некроз… но ускоренный в тысячи раз… И не обычный… Клетки не разлагаются… они… стираются. Аннигилируются.
Чернота поползла вверх по его пальцу, к ладони. Кожа трескалась, осыпалась черной пылью, но под ней не было мышц и крови. Там была… пустота. Темнота, испещренная мерцающими, как далекие галактики, точками. Казалось, его плоть заменялась картой иного, звездного пространства, но пространства мертвого, холодного, лишенного жизни.
- Невероятно… - бормотал Лис, завороженно глядя на свою разрушающуюся руку. - Это не разрушение… это… трансмутация… Переход в иную форму материи… Информационную…
- ОТОРВИ РУКУ! - заревел Вик, бросаясь к нему.
Но Лис отшатнулся, прижимая свою почерневшую, рассыпающуюся руку к груди.
- Нет! Не мешай! - его голос стал визгливым, истеричным. - Я почти… почти понимаю! Я вижу алгоритм! Вижу, как он думает!
Чернота уже достигла его запястья. Рука ниже кисти почти полностью исчезла, превратившись в облако черной пыли, висящее в воздухе и медленно поглощающее остатки плоти. Процесс ускорялся. Теперь он пополз по его предплечью. Кожа на лице Лиса начала сереть, покрываться сетью тонких, темных трещин. Его глаза, все еще горящие лихорадочным блеском, начали мутнеть. Но он не испытывал страха. Он испытывал экстаз.
- Да… - хрипел он. - Да… Вселенная… это информация… А он… он редактор… Может переписать любой код… В том числе и наш… Код жизни… Код души…
Тело Лиса начало «таять». Это было самое точное слово. Оно не разлагалось, как обычный труп. Оно теряло форму, как свеча, оставленная на солнцепеке. Плоть становилась полупрозрачной, жидкой, стекала с костей густыми, тягучими каплями, которые, не достигнув пола, испарялись в черный дым с запахом озона и сожженной плоти.
Но самое жуткое было не это. Самое жуткое - то, что обнажалось под плотью. Это были не кости. Не нервы. Не сосуды. Когда кожа на его груди истончилась и расползлась, Вик увидел не ребра, а нечто пульсирующее, мерцающее сложными, неевклидовыми узорами. Это напоминало гигантский, живой процессор, сотканный из света и тени. Внутренности Лиса превращались в физическое воплощение тех самых формул, что Вик позже увидит в комнате-ловушке.
Лис упал на колени. Его голова запрокинулась, и из его горла вырвался не крик, а поток шепота. Но это был не человеческий шепот. Это был звук, похожий на шипение перегруженной электроники, на статические помехи, в которых угадывались обрывки слов, цифр, символов.
- …энтропия… обратный процесс… сингулярность… наблюдатель изменяет… код… ошибка… исправить… переписать…
Его лицо сползало с черепа, как маска из жидкого пластика. Глаза, уже мутные и невидящие, вытекли из орбит и растеклись по щекам темными, маслянистыми лужицами. Череп, обнажившийся на мгновение, был не белым, а темно-серым, и на его поверхности проступали те же мерцающие узоры, что и внутри.
Он был еще жив. Его сознание, его разум, его «Я» не умирало - оно переводилось в иную, цифровую, нечеловеческую форму. «Камертон» не просто убивал его. Он ассимилировал его. Поглощал его интеллект, его знания, его самосознание, превращая в часть своей собственной, чудовищной системы.
Вик стоял, парализованный ужасом и отвращением. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Он видел, как его друг, самый умный из них всех, человек, который всегда искал ответы, нашел свой последний ответ в самом сердце кошмара. И этот ответ стоил ему всего.
Лис медленно, как в замедленной съемке, рухнул на бок. Его тело окончательно потеряло форму, превратившись в зловонную, пульсирующую массу, напоминающую гигантскую, больную амебу. Эта масса еще несколько секунд шевелилась, испуская последние потоки статического шепота, а затем начала быстро темнеть, сжиматься и высыхать. Через минуту на полу, рядом с телом Серого, лежал лишь бесформенный комок черного, пористого вещества, похожего на обуглившуюся пемзу. От него слабо пахло серой и горелым кремнием.
Второй друг был мертв. Но в отличие от Серого, от которого осталось тело, от Лиса не осталось ничего, что можно было бы опознать. Он был стерт. Удален из реальности, как ошибочная строка кода.
В комнате снова воцарилась тишина. Даже Костлявый замолк, уставившись на черное пятно на полу, которое еще несколько секунд назад было человеком.
Аня смотрела на это с тем же отрешенным ужасом. Она понимала больше других. Она понимала, что «Камертон» не просто карает за грехи. Он поглощает. Он впитывает в себя все, что составляет суть человека - его страхи, его ярость, его знания. И с каждой поглощенной душой он становится сильнее, умнее, опаснее.
Вик наконец смог пошевелиться. Он медленно подошел к тому месту, где умер Лис, и посмотрел на черный окаменевший комок. Он не чувствовал ни горя, ни злости. Он чувствовал лишь ледяную, абсолютную пустоту. Его друг погиб не в бою. Он погиб от собственного ума. Его тяга к знанию привела его к источнику всего знания, и этот источник сжег его дотла.
Он поднял взгляд на Аню. Их взгляды встретились через всю комнату, заваленную трупами. В ее глазах он прочел то же понимание, что было и у него. Они были последними. Последними, кто еще мог что-то понять. Или последними, кому предстояло умереть.
Лис, самый циничный и умный из них, нашел свою гибель в познании. Вик понял, что его единственный шанс - это отказаться от любой попытки понять. Остаться сторожем. Остаться пустым. Иначе он повторит его судьбу.
Он повернулся и посмотрел на Костлявого, который снова начал тихо плакать, уткнувшись лицом в колени. И на Аню, все еще привязанную к стулу. Теперь он был за них отвечал один. За всех. И бремя этого знания было тяжелее любого оружия, любого страха, любой вины.
Глава 12.
...Наши дни
Дверь, захлопнувшаяся за спиной Вика, растворилась, оставив после себя лишь гладкую, влажную каменную стену. Он оказался в пространстве, которое не поддавалось никакому описанию в терминах привычной геометрии. Оно не было комнатой, залом или коридором. Оно было Бесконечностью.
Перед ним, вокруг него и, как ему ужасающе скоро стало казаться, под ним и над ним простирался Сад. Но это был Сад, выращенный не на почве, а на застывшей памяти о страхе. Воздух был густым, соленым на вкус, словно здесь только что испарилось целое море слез. Он обжигал губы, заставлял глаза слезиться, а в легких оставлял ощущение хрустальной пыли.
И повсюду стояли они. Статуи.
Они не были высечены из мрамора или отлиты из бронзы. Они казались слепленными из спрессованной соли, инея и окаменевшего времени. Каждая была покрыта толстым, искрящимся белым налетом, но сквозь него проступали ужасающие детали. Вот статуя человека, застывшего в попытке закрыть лицо руками, рот распахнут в беззвучном крике. Вот другая - с вывернутыми в неестественной панике суставами, словно она пыталась бежать сразу во все стороны. Третья - скрюченная в позе эмбриона, ее черты лица стерты все тем же соленым слоем, но поза кричала о таком абсолютном, первобытном ужасе, что по коже Вика побежали ледяные мурашки.
Он медленно пошел вперед, его шаги были бесшумными - соленый пол поглощал любой звук. Сад был лабиринтом. Аллеи из замерзших в агонии тел расходились, пересекались, закручивались в спирали. Некоторые статуи были одеты в лохмотья, другие - в униформу, третьи - в современную одежду. Они были разных эпох, разного возраста, разного происхождения. Но всех их объединяло одно - момент абсолютного, чистого, неразбавленного страха, в который они были застигнуты и навечно вмурованы в эту соляную вечность.
«Камертон» был коллекционером. И это была его коллекция. Галерея трофеев, душ, пойманных в ловушку их же собственной паники. Здесь не было места ярости, как у Серого, или одержимости, как у Лиса. Здесь царил только страх в его самой концентрированной, дистиллированной форме.
Вик шел, и ему казалось, что слепые, засоленные глазницы статуй провожают его. Что они знают о его присутствии. Что они, запертые в своих соляных саркофагах, молят его о помощи или, наоборот, жаждут, чтобы он разделил их участь. Воздух гудел от этого немого, коллективного вопля. Это был гул, состоящий из миллиардов замерзших вокализаций ужаса.
Он замер перед одной из статуй. Она была невысокой, юркой. Поза - попытка убежать, пригнувшись, одна рука закинута за спину, как будто для баланса, а другой она словно отталкивалась от невидимой преграды. И в этой позе, в угловатости линий, в чем-то неуловимом, он узнал его.
