Аня смотрела на это, и ее лицо было мокрым от слез. Она не кричала больше. Она смотрела с ужасом, но и с странным, пронзительным пониманием. Она видела, как падает идол ее детства. Как сила, которую она всегда боялась и уважала, обращается в прах, уничтоженная самой собой.
- Папа... - прошептала она, и в ее голосе звучала не только боль, но и прощание.
Орлов, услышав этот шепот, на мгновение встретился с ней взглядом. В его выпученных, полных крови глазах мелькнуло что-то - осознание? Раскаяние? Сожаление? Но было уже слишком поздно. Его тень сделала последнее, резкое движение.
Раздался громкий, сухой щелчок. Шея Орлова переломилась под невидимым давлением. Его тело обмякло и тяжело рухнуло на пол рядом с телом Серого. Два мощных, сильных человека, два лидера, каждый в своем мире, лежали теперь рядом, убитые одним и тем же оружием - их собственными, вышедшими из-под контроля эмоциями.
С его смертью тень растворилась, словно ее и не было. Парящий пистолет упал. Автомат второго охранника затих. В комнате снова воцарилась тишина. Но на этот раз она была окончательной. Абсолютной.
Гул «Камертона» стих. Футляр на столе стоял немой и черный. Он насытился. Он поглотил ярость отца, страх и ненависть охранников и теперь переваривал их, готовясь к следующему пиршеству.
Вик медленно перевел взгляд на Аню. Она сидела, уставившись на тело отца, и по ее щекам беззвучно текли слезы. Потом он посмотрел на Лиса и Костлявого. Лис снова бормотал, уткнувшись лицом в колени, его тело мелко дрожало. Костлявый просто сидел, широко раскрыв глаза, его разум, казалось, окончательно отступил, оставив лишь пустую оболочку.
Они остались одни. В комнате, заваленной трупами, в центре бури, которая утихла, лишь чтобы дать им передохнуть перед следующим витком кошмара. «Камертон» был сыт. Но Вик знал - голод вернется очень скоро. И следующей жертвой может стать любой из них. Он посмотрел на Аню, и впервые за всю эту ночь их взгляды встретились не как похитителя и заложницы, а как двух последних выживших в аду, связанных общей судьбой и общим ужасом перед тем, что ждет их впереди.
...Наши дни
Покинув кабинет-призрак, где его пыталось сломить его же собственное прошлое, Вик шагнул в коридор, который, как он и ожидал, уже изменился. Стена с зеркалом исчезла, замещенная низким, уходящим вниз арочным проходом, сложенным из грубого, влажного камня. Воздух здесь был иным - не спертым и пыльным, как в парадных залах, и не леденящим, как в подступах к усадьбе. Он был тяжелым, насыщенным запахом, от которого сводило скулы и мутило разум.
Пахло озоном, как после грозы, но озоном гнилым, испорченным. Пахло перегоревшими микросхемами и старыми, кислыми яблоками, оставшимися гнить на чердаке. И под всем этим - сладковатый, тошнотворный дух формальдегида и разлагающейся органики, словно здесь, за этой аркой, располагался не то кабинет алхимика, не то патологоанатомический театр.
Вик, стиснув зубы, сделал шаг под своды. Его ботинок с глухим стуком коснулся каменных плит, и этот звук, единственный и четкий, был мгновенно поглощен нарастающим гулом. Но гул был не физическим, не звуковым. Он возникал прямо в черепе, вибрировал в костях, давил на барабанные перепонки изнутри. Это был гул безумия, гул невысказанных мыслей и непроизнесенных формул.
Перед ним открывалось помещение, лишь отдаленно напоминавшее комнату. Оно было бесформенным, его стены то сходились, образуя узкий каменный мешок, то расступались, открывая вид на бесконечные, уходящие в багровую мглу стеллажи. И повсюду - на стенах, на полу, на самом воздухе - ползали формулы.
Это не были надписи. Это были живые, извивающиеся черви из света и тени. Химические уравнения, физические законы, математические символы - все они шевелились, перетекали друг в друга, сплетались в кошмарные узлы и снова расползались. Одни светились ядовито-зеленым фосфоресцирующим светом, другие были черными, как уголь, и поглощали сам пространство вокруг себя. Они покрывали все поверхности сплошным, движущимся ковром, мерцая, пульсируя, испуская тот самый психический гул. Вик смотрел на них, и ему казалось, что он видит не символы, а саму плоть абстракций, содранную с костей логики и извивающуюся в агонии.
В центре этого хаоса стоял массивный дубовый стол, заваленный хламом, который когда-то, возможно, был научным оборудованием. Стеклянные колбы с темной, бурлящей жидкостью, медные провода, оплетающие друг друга в странных, органических узлах, обугленные куски схем. И над всем этим, на постаменте из сваленных в кучу книг, лежала толстая кожаная тетрадь.
Ее страницы бесконечно перелистывались под воздействием невидимой руки. Они шелестели, и этот шелест был похож на шепот тысяч сумасшедших, наперебой пытающихся изложить свою теорию мироздания. Иногда перелистывание останавливалось, и Вик успевал мельком увидеть искаженные, невозможные чертежи - схемы несуществующих машин, анатомию неизвестных существ, карты звездного неба, где созвездия складывались в черепа и пауков.
Это была ловушка. Не из страха или ярости, как прежде. Это была ловушка из одержимости. Из жажды познания. Ловушка, созданная из самой сути Лиса, из его неутолимой, сведшей его в могилу, тяги к разгадкам.
Вик почувствовал, как его собственные мысли начинают путаться. Взгляд невольно цеплялся за ползущие формулы, мозг, против его воли, пытался их прочесть, осмыслить. И с каждым мигом это усилие становилось все мучительнее. Он видел, как знак интеграла расползается в многоножку и ползет по стене. Видел, как буквы греческого алфавита срастаются в гигантского, светящегося слизня, оставляющего за собой липкий след из цифр. Логика, этот последний бастион человеческого разума, размывалась, превращаясь в ядовитый суп из бессвязных символов и бредовых прозрений.
Он попытался сделать шаг вперед, к выходу, который угадывался в дальнем конце этого бесконечного кабинета, но его ноги стали ватными. Пол под ним тоже был испещрен формулами, и они цеплялись за его подошвы, словно липкие щупальца, пытаясь втянуть его в свой безумный танец. Гул в голове нарастал, превращаясь в оглушительный звон. Ему казалось, что его череп вот-вот треснет под напором этой чужеродной, нечеловеческой информации.
«Не поддаваться. Не пытаться понять», - твердил он себе, сжимая виски ладонями, как будто мог физически удержать свой рассудок на месте. Но это было подобно попытке удержать воду в решете. Знание, извращенное и опасное, сочилось сквозь каждую пору, проникало в каждую клетку его мозга, обещая ответы на все вопросы и отнимая последние остатки здравомыслия.
И тогда из тени, отбрасываемой гигантской ретортой, выползла фигура. Вернее, она не выползла, а собралась - из клубков мерцающих формул, из клочьев тьмы и обрывков тех кошмарных чертежей, что были в тетради.
Это был Лис. Вернее, его эхо. Его призрак, отлитый не из страха или ярости, а из его одержимости. Он был полупрозрачным, его контуры мерцали и расплывались, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Очки съехали на кончик носа, за стеклами не было глаз - лишь две вращающиеся спирали из математических символов. Его лицо было худым, изможденным, и с его челюсти, словно струйки ртути, стекали вниз строки кода, разбиваясь о пол мелкими, шипящими каплями.
Призрак приблизился к Вику, не касаясь пола. Его движения были плавными, скользящими, лишенными всякой человеческой угловатости. Он парил в воздухе, как воплощенная теория.
- Понять... - прошептал призрак, и его голос был похож на шелест тех самых страниц. - Надо понять... Структуру... Код бытия... Он здесь... Во всем...
Он протянул к Вику руку. Его пальцы были длинными, тонкими, и на их кончиках вместо ногтей пульсировали крошечные, сложные диаграммы. В его ладони материализовался стакан. Не стеклянный, а словно слепленный из застывшего, мутного света. Внутри плескалась та же темная, бурлящая жидкость, что и в колбах на столе. От нее исходил тот же сладковато-гнилостный запах.
- Выпей, - прошептал призрак Лиса, и в его безглазом взгляде читалась нечеловеческая настойчивость. - Поймешь. Увидишь все связи. Увидишь, как устроен «Камертон». Увидишь нити, связывающие нас всех. Боль исчезнет. Останется лишь... знание.
Искушение было чудовищным. Оно вползало в душу не грубой силой, а тонким, ядовитым лезвием. Вик был измучен. Он был в аду, созданном из эмоций, из боли, из страха. А здесь ему предлагали выход. Не бегство, а понимание. Возможность подняться над этим хаосом, увидеть механику кошмара. Узнать, как работает эта дьявольская машина, и, возможно, найти способ ее остановить. Цена была лишь его рассудком. Его человечностью.
Перед его внутренним взором проплыли картины. Он видел, как мог бы, обладая этим знанием, предугадывать атаки «Камертона». Как мог бы находить лазейки в искаженной логике усадьбы. Как мог бы, наконец, понять, что нужно сделать, чтобы спасти Артема. Ведь Лис всегда искал ответы. И нашел их, пусть и ценой собственной гибели. Может, это был единственный путь?
Его рука, почти против его воли, дрогнула и начала подниматься, тянуться к стакану. Пальцы сами собой выпрямились, готовые принять дар, а с ним и проклятие всеведения.
Призрак Лиса наблюдал, и на его лице, лишенном плоти, появилось нечто, напоминающее улыбку. Это была улыбка учителя, готового посвятить ученика в последнюю, страшную тайну мироздания.
- Да... - прошептал он ободряюще. - Стань как я. Свободным от страха. От сомнений. От этой... животной оболочки. Мысли. Только мысли...
Вик почувствовал, как холодная поверхность стакана почти касается его кончиков пальцев. Искушение достигло пика. Его разум, измученный борьбой, готов был сдаться, утонуть в этом океане безумного знания.
Но в самый последний момент, из самых глубин его существа, из того дикого, животного начала, что он в себе так лелеял все эти годы, поднялся протест. Вспышка чистой, нерациональной воли.
Он не был Лисом. Он никогда не был мыслителем. Он был сторожем. Чувством. Инстинктом. Его сила была не в понимании механизмов ада, а в умении не поддаваться ему. Не в том, чтобы разгадать правила игры, а в том, чтобы отказаться в нее играть.
С резким, хриплым выдохом, словно разрывая невидимые путы, он отдернул руку. Его движение было настолько резким и полным отвращения, что он едва не потерял равновесие.
- Нет, - выдавил он. Его голос прозвучал хрипло, но твердо. - Я не хочу твоего знания. Оно сожрало тебя. Оно не спасет его.
Он с силой оттолкнул протянутую руку призрака. Его пальцы прошли сквозь мерцающую плоть, и он ощутил леденящий холод и тысячи иголок, впивающихся в кожу, - физическое ощущение чистой, абстрактной мысли.
Призрак Лиса замер. Вращающиеся спирали в его глазницах остановились. Его лицо исказила гримаса невыразимой обиды и разочарования, страшнее любой ярости.
- Глупец... - прошипел он, и его голос стал тонким, визгливым, как скрежет алмаза по стеклу. - Слепой, немой щенок! Ты идешь на ощупь в мире, который можно вычислить! Ты обрекаешь его на смерть! На вечное неведение!
С этими словами его фигура начала расплываться. Формулы, составлявшие его тело, рассыпались, как песчаная крепость. Его контуры поплыли, стали прозрачными. Он смотрел на Вика с немым укором, а потом его черты исказились, превратились в детский, обиженный оскал.
- Я... я только хотел понять... - прозвучал его последний, жалобный шепот, полшийся из самого воздуха.
И он исчез. Растворился в мерцающем хаосе комнаты, оставив после себя лишь усилившийся на мгновение запах озона и горькое, щемящее чувство вины. Вина за то, что он отверг последний дар своего погибшего друга, каким бы ужасным тот ни был.
С исчезновением призрака давление в комнате не ослабло. Оно, казалось, даже усилилось, словно обиженный разум Лиса мстил ему за отказ. Формулы на стенах задвигались с удвоенной скоростью, их свет стал ослепляющим, а гул в голове превратился в настоящую какофонию - визг, скрежет, вой и шепот, слившиеся в один оглушительный поток.
Вик стоял, тяжело дыша, чувствуя, как его рассудок трещит по швам. Он зажмурился, но это не помогало - формулы горели на его веках, впивались в мозг через закрытые глаза. Он пытался не думать, но каждая частица его существа была атакована этой чужеродной информацией. Ему казалось, что его память переписывается, что его собственные воспоминания замещаются этими кошмарными уравнениями.
«Сын. Артем. Он здесь. Он ждет».
Это была простая мысль. Примитивная, как удар камня. В ней не было сложности. Не было знаний. Не было формул. В ней была только цель.
Он повторил ее про себя, как мантру, как якорь, за который можно ухватиться в бушующем море безумия.
«Сын. Артем».
Он отбросил попытки понять, что происходит. Отбросил страх перед этим местом. Отбросил даже ненависть к «Камертону». Все это было топливом для ловушки. Все это было мыслью, а мысль здесь становилась оружием против него.
Он сосредоточился на образе. Не на сложном образе спасения или искупления. На простом. Лицо Артема в свете фонаря в гараже. Бледное, испуганное, но живое. Его сын. Его кровь. Его единственная, простая, животная ответственность.
Он представил себе не схему усадьбы, не механизм действия артефакта, а просто дорогу. Путь вперед. Шаг за шагом. Не думая, куда он ведет, не пытаясь вычислить его логику. Просто идти.
И тогда произошло нечто странное. Оглушительный гул в его голове начал стихать. Не исчез полностью, но отступил, словно наткнувшись на невидимую преграду. Ослепляющий свет формул на стенах померк. Их движение замедлилось, стало более хаотичным, менее целенаправленным.
Вик открыл глаза. Он по-прежнему стоял в кошмарном кабинете, но теперь он видел его иначе. Он видел не смысл в этом хаосе, а просто хаос. Не ужасающую логику, а просто ужас. И это делало его сильнее.
Он сделал шаг. Потом другой. Его ноги все еще были тяжелыми, но теперь они слушались его. Он не смотрел на стены, не пытался читать ползающие символы. Его взгляд был устремлен вперед, в ту точку в дальнем конце комнаты, где, как он чувствовал, должен быть выход.
Формулы на полу пытались цепляться за его ботинки, но теперь они казались ему просто липкой грязью, а не ключами к тайнам мироздания. Он шел, как шел когда-то по своим обходам в «Металлисте» - не думая, чувствуя. Полагаясь не на разум, а на инстинкт.
И с каждым его шагом комната сопротивлялась все слабее. Свет мерк, гул затихал. Казалось, сама одержимость, породившая это место, теряла к нему интерес, понимая, что он - неподходящий материал. Он был камнем, о который разбивались волны безумия. Скалой, которую нельзя было размыть логикой, потому что она была лишена ее.
Он дошел до конца комнаты. Секунду назад здесь была лишь слепая стена, покрытая извивающимися иероглифами. Теперь в ней была дверь. Простая, деревянная, без всяких украшений. Она не была здесь всегда. Она появилась, потому что он перестал искать ее разумом и просто поверил, что она должна быть. Потому что его цель была проста и неоспорима.
Он не оглядываясь потянул на себя железную скобу. Дверь с тихим скрипом отворилась, пропуская его в следующий коридор - темный, сырой, пахнущий землей и плесенью.
Вик переступил порог и на мгновение задержался, глядя назад, в угасающее безумие комнаты Лиса.
- Папа... - прошептала она, и в ее голосе звучала не только боль, но и прощание.
Орлов, услышав этот шепот, на мгновение встретился с ней взглядом. В его выпученных, полных крови глазах мелькнуло что-то - осознание? Раскаяние? Сожаление? Но было уже слишком поздно. Его тень сделала последнее, резкое движение.
Раздался громкий, сухой щелчок. Шея Орлова переломилась под невидимым давлением. Его тело обмякло и тяжело рухнуло на пол рядом с телом Серого. Два мощных, сильных человека, два лидера, каждый в своем мире, лежали теперь рядом, убитые одним и тем же оружием - их собственными, вышедшими из-под контроля эмоциями.
С его смертью тень растворилась, словно ее и не было. Парящий пистолет упал. Автомат второго охранника затих. В комнате снова воцарилась тишина. Но на этот раз она была окончательной. Абсолютной.
Гул «Камертона» стих. Футляр на столе стоял немой и черный. Он насытился. Он поглотил ярость отца, страх и ненависть охранников и теперь переваривал их, готовясь к следующему пиршеству.
Вик медленно перевел взгляд на Аню. Она сидела, уставившись на тело отца, и по ее щекам беззвучно текли слезы. Потом он посмотрел на Лиса и Костлявого. Лис снова бормотал, уткнувшись лицом в колени, его тело мелко дрожало. Костлявый просто сидел, широко раскрыв глаза, его разум, казалось, окончательно отступил, оставив лишь пустую оболочку.
Они остались одни. В комнате, заваленной трупами, в центре бури, которая утихла, лишь чтобы дать им передохнуть перед следующим витком кошмара. «Камертон» был сыт. Но Вик знал - голод вернется очень скоро. И следующей жертвой может стать любой из них. Он посмотрел на Аню, и впервые за всю эту ночь их взгляды встретились не как похитителя и заложницы, а как двух последних выживших в аду, связанных общей судьбой и общим ужасом перед тем, что ждет их впереди.
Глава 11.
...Наши дни
Покинув кабинет-призрак, где его пыталось сломить его же собственное прошлое, Вик шагнул в коридор, который, как он и ожидал, уже изменился. Стена с зеркалом исчезла, замещенная низким, уходящим вниз арочным проходом, сложенным из грубого, влажного камня. Воздух здесь был иным - не спертым и пыльным, как в парадных залах, и не леденящим, как в подступах к усадьбе. Он был тяжелым, насыщенным запахом, от которого сводило скулы и мутило разум.
Пахло озоном, как после грозы, но озоном гнилым, испорченным. Пахло перегоревшими микросхемами и старыми, кислыми яблоками, оставшимися гнить на чердаке. И под всем этим - сладковатый, тошнотворный дух формальдегида и разлагающейся органики, словно здесь, за этой аркой, располагался не то кабинет алхимика, не то патологоанатомический театр.
Вик, стиснув зубы, сделал шаг под своды. Его ботинок с глухим стуком коснулся каменных плит, и этот звук, единственный и четкий, был мгновенно поглощен нарастающим гулом. Но гул был не физическим, не звуковым. Он возникал прямо в черепе, вибрировал в костях, давил на барабанные перепонки изнутри. Это был гул безумия, гул невысказанных мыслей и непроизнесенных формул.
Перед ним открывалось помещение, лишь отдаленно напоминавшее комнату. Оно было бесформенным, его стены то сходились, образуя узкий каменный мешок, то расступались, открывая вид на бесконечные, уходящие в багровую мглу стеллажи. И повсюду - на стенах, на полу, на самом воздухе - ползали формулы.
Это не были надписи. Это были живые, извивающиеся черви из света и тени. Химические уравнения, физические законы, математические символы - все они шевелились, перетекали друг в друга, сплетались в кошмарные узлы и снова расползались. Одни светились ядовито-зеленым фосфоресцирующим светом, другие были черными, как уголь, и поглощали сам пространство вокруг себя. Они покрывали все поверхности сплошным, движущимся ковром, мерцая, пульсируя, испуская тот самый психический гул. Вик смотрел на них, и ему казалось, что он видит не символы, а саму плоть абстракций, содранную с костей логики и извивающуюся в агонии.
В центре этого хаоса стоял массивный дубовый стол, заваленный хламом, который когда-то, возможно, был научным оборудованием. Стеклянные колбы с темной, бурлящей жидкостью, медные провода, оплетающие друг друга в странных, органических узлах, обугленные куски схем. И над всем этим, на постаменте из сваленных в кучу книг, лежала толстая кожаная тетрадь.
Ее страницы бесконечно перелистывались под воздействием невидимой руки. Они шелестели, и этот шелест был похож на шепот тысяч сумасшедших, наперебой пытающихся изложить свою теорию мироздания. Иногда перелистывание останавливалось, и Вик успевал мельком увидеть искаженные, невозможные чертежи - схемы несуществующих машин, анатомию неизвестных существ, карты звездного неба, где созвездия складывались в черепа и пауков.
Это была ловушка. Не из страха или ярости, как прежде. Это была ловушка из одержимости. Из жажды познания. Ловушка, созданная из самой сути Лиса, из его неутолимой, сведшей его в могилу, тяги к разгадкам.
Вик почувствовал, как его собственные мысли начинают путаться. Взгляд невольно цеплялся за ползущие формулы, мозг, против его воли, пытался их прочесть, осмыслить. И с каждым мигом это усилие становилось все мучительнее. Он видел, как знак интеграла расползается в многоножку и ползет по стене. Видел, как буквы греческого алфавита срастаются в гигантского, светящегося слизня, оставляющего за собой липкий след из цифр. Логика, этот последний бастион человеческого разума, размывалась, превращаясь в ядовитый суп из бессвязных символов и бредовых прозрений.
Он попытался сделать шаг вперед, к выходу, который угадывался в дальнем конце этого бесконечного кабинета, но его ноги стали ватными. Пол под ним тоже был испещрен формулами, и они цеплялись за его подошвы, словно липкие щупальца, пытаясь втянуть его в свой безумный танец. Гул в голове нарастал, превращаясь в оглушительный звон. Ему казалось, что его череп вот-вот треснет под напором этой чужеродной, нечеловеческой информации.
«Не поддаваться. Не пытаться понять», - твердил он себе, сжимая виски ладонями, как будто мог физически удержать свой рассудок на месте. Но это было подобно попытке удержать воду в решете. Знание, извращенное и опасное, сочилось сквозь каждую пору, проникало в каждую клетку его мозга, обещая ответы на все вопросы и отнимая последние остатки здравомыслия.
И тогда из тени, отбрасываемой гигантской ретортой, выползла фигура. Вернее, она не выползла, а собралась - из клубков мерцающих формул, из клочьев тьмы и обрывков тех кошмарных чертежей, что были в тетради.
Это был Лис. Вернее, его эхо. Его призрак, отлитый не из страха или ярости, а из его одержимости. Он был полупрозрачным, его контуры мерцали и расплывались, как чернильное пятно на мокрой бумаге. Очки съехали на кончик носа, за стеклами не было глаз - лишь две вращающиеся спирали из математических символов. Его лицо было худым, изможденным, и с его челюсти, словно струйки ртути, стекали вниз строки кода, разбиваясь о пол мелкими, шипящими каплями.
Призрак приблизился к Вику, не касаясь пола. Его движения были плавными, скользящими, лишенными всякой человеческой угловатости. Он парил в воздухе, как воплощенная теория.
- Понять... - прошептал призрак, и его голос был похож на шелест тех самых страниц. - Надо понять... Структуру... Код бытия... Он здесь... Во всем...
Он протянул к Вику руку. Его пальцы были длинными, тонкими, и на их кончиках вместо ногтей пульсировали крошечные, сложные диаграммы. В его ладони материализовался стакан. Не стеклянный, а словно слепленный из застывшего, мутного света. Внутри плескалась та же темная, бурлящая жидкость, что и в колбах на столе. От нее исходил тот же сладковато-гнилостный запах.
- Выпей, - прошептал призрак Лиса, и в его безглазом взгляде читалась нечеловеческая настойчивость. - Поймешь. Увидишь все связи. Увидишь, как устроен «Камертон». Увидишь нити, связывающие нас всех. Боль исчезнет. Останется лишь... знание.
Искушение было чудовищным. Оно вползало в душу не грубой силой, а тонким, ядовитым лезвием. Вик был измучен. Он был в аду, созданном из эмоций, из боли, из страха. А здесь ему предлагали выход. Не бегство, а понимание. Возможность подняться над этим хаосом, увидеть механику кошмара. Узнать, как работает эта дьявольская машина, и, возможно, найти способ ее остановить. Цена была лишь его рассудком. Его человечностью.
Перед его внутренним взором проплыли картины. Он видел, как мог бы, обладая этим знанием, предугадывать атаки «Камертона». Как мог бы находить лазейки в искаженной логике усадьбы. Как мог бы, наконец, понять, что нужно сделать, чтобы спасти Артема. Ведь Лис всегда искал ответы. И нашел их, пусть и ценой собственной гибели. Может, это был единственный путь?
Его рука, почти против его воли, дрогнула и начала подниматься, тянуться к стакану. Пальцы сами собой выпрямились, готовые принять дар, а с ним и проклятие всеведения.
Призрак Лиса наблюдал, и на его лице, лишенном плоти, появилось нечто, напоминающее улыбку. Это была улыбка учителя, готового посвятить ученика в последнюю, страшную тайну мироздания.
- Да... - прошептал он ободряюще. - Стань как я. Свободным от страха. От сомнений. От этой... животной оболочки. Мысли. Только мысли...
Вик почувствовал, как холодная поверхность стакана почти касается его кончиков пальцев. Искушение достигло пика. Его разум, измученный борьбой, готов был сдаться, утонуть в этом океане безумного знания.
Но в самый последний момент, из самых глубин его существа, из того дикого, животного начала, что он в себе так лелеял все эти годы, поднялся протест. Вспышка чистой, нерациональной воли.
Он не был Лисом. Он никогда не был мыслителем. Он был сторожем. Чувством. Инстинктом. Его сила была не в понимании механизмов ада, а в умении не поддаваться ему. Не в том, чтобы разгадать правила игры, а в том, чтобы отказаться в нее играть.
С резким, хриплым выдохом, словно разрывая невидимые путы, он отдернул руку. Его движение было настолько резким и полным отвращения, что он едва не потерял равновесие.
- Нет, - выдавил он. Его голос прозвучал хрипло, но твердо. - Я не хочу твоего знания. Оно сожрало тебя. Оно не спасет его.
Он с силой оттолкнул протянутую руку призрака. Его пальцы прошли сквозь мерцающую плоть, и он ощутил леденящий холод и тысячи иголок, впивающихся в кожу, - физическое ощущение чистой, абстрактной мысли.
Призрак Лиса замер. Вращающиеся спирали в его глазницах остановились. Его лицо исказила гримаса невыразимой обиды и разочарования, страшнее любой ярости.
- Глупец... - прошипел он, и его голос стал тонким, визгливым, как скрежет алмаза по стеклу. - Слепой, немой щенок! Ты идешь на ощупь в мире, который можно вычислить! Ты обрекаешь его на смерть! На вечное неведение!
С этими словами его фигура начала расплываться. Формулы, составлявшие его тело, рассыпались, как песчаная крепость. Его контуры поплыли, стали прозрачными. Он смотрел на Вика с немым укором, а потом его черты исказились, превратились в детский, обиженный оскал.
- Я... я только хотел понять... - прозвучал его последний, жалобный шепот, полшийся из самого воздуха.
И он исчез. Растворился в мерцающем хаосе комнаты, оставив после себя лишь усилившийся на мгновение запах озона и горькое, щемящее чувство вины. Вина за то, что он отверг последний дар своего погибшего друга, каким бы ужасным тот ни был.
С исчезновением призрака давление в комнате не ослабло. Оно, казалось, даже усилилось, словно обиженный разум Лиса мстил ему за отказ. Формулы на стенах задвигались с удвоенной скоростью, их свет стал ослепляющим, а гул в голове превратился в настоящую какофонию - визг, скрежет, вой и шепот, слившиеся в один оглушительный поток.
Вик стоял, тяжело дыша, чувствуя, как его рассудок трещит по швам. Он зажмурился, но это не помогало - формулы горели на его веках, впивались в мозг через закрытые глаза. Он пытался не думать, но каждая частица его существа была атакована этой чужеродной информацией. Ему казалось, что его память переписывается, что его собственные воспоминания замещаются этими кошмарными уравнениями.
«Сын. Артем. Он здесь. Он ждет».
Это была простая мысль. Примитивная, как удар камня. В ней не было сложности. Не было знаний. Не было формул. В ней была только цель.
Он повторил ее про себя, как мантру, как якорь, за который можно ухватиться в бушующем море безумия.
«Сын. Артем».
Он отбросил попытки понять, что происходит. Отбросил страх перед этим местом. Отбросил даже ненависть к «Камертону». Все это было топливом для ловушки. Все это было мыслью, а мысль здесь становилась оружием против него.
Он сосредоточился на образе. Не на сложном образе спасения или искупления. На простом. Лицо Артема в свете фонаря в гараже. Бледное, испуганное, но живое. Его сын. Его кровь. Его единственная, простая, животная ответственность.
Он представил себе не схему усадьбы, не механизм действия артефакта, а просто дорогу. Путь вперед. Шаг за шагом. Не думая, куда он ведет, не пытаясь вычислить его логику. Просто идти.
И тогда произошло нечто странное. Оглушительный гул в его голове начал стихать. Не исчез полностью, но отступил, словно наткнувшись на невидимую преграду. Ослепляющий свет формул на стенах померк. Их движение замедлилось, стало более хаотичным, менее целенаправленным.
Вик открыл глаза. Он по-прежнему стоял в кошмарном кабинете, но теперь он видел его иначе. Он видел не смысл в этом хаосе, а просто хаос. Не ужасающую логику, а просто ужас. И это делало его сильнее.
Он сделал шаг. Потом другой. Его ноги все еще были тяжелыми, но теперь они слушались его. Он не смотрел на стены, не пытался читать ползающие символы. Его взгляд был устремлен вперед, в ту точку в дальнем конце комнаты, где, как он чувствовал, должен быть выход.
Формулы на полу пытались цепляться за его ботинки, но теперь они казались ему просто липкой грязью, а не ключами к тайнам мироздания. Он шел, как шел когда-то по своим обходам в «Металлисте» - не думая, чувствуя. Полагаясь не на разум, а на инстинкт.
И с каждым его шагом комната сопротивлялась все слабее. Свет мерк, гул затихал. Казалось, сама одержимость, породившая это место, теряла к нему интерес, понимая, что он - неподходящий материал. Он был камнем, о который разбивались волны безумия. Скалой, которую нельзя было размыть логикой, потому что она была лишена ее.
Он дошел до конца комнаты. Секунду назад здесь была лишь слепая стена, покрытая извивающимися иероглифами. Теперь в ней была дверь. Простая, деревянная, без всяких украшений. Она не была здесь всегда. Она появилась, потому что он перестал искать ее разумом и просто поверил, что она должна быть. Потому что его цель была проста и неоспорима.
Он не оглядываясь потянул на себя железную скобу. Дверь с тихим скрипом отворилась, пропуская его в следующий коридор - темный, сырой, пахнущий землей и плесенью.
Вик переступил порог и на мгновение задержался, глядя назад, в угасающее безумие комнаты Лиса.
