Нельзя было перерезать эту сияющую нить. «Камертон» был не предметом, а системой. Сложной, живой, мыслящей системой, построенной на своих собственных, чудовищных законах. У нее был свой метаболизм, своя экономика. Она потребляла эмоции, души, сущности. И она никогда не отдавала добычу даром.
Он подошел к самому краю бездны. Камень под его ногами был холодным, как ледник. Он посмотрел вниз, в ту абсолютную черноту, где не было ни дна, ни времени, ни пространства, ни самого понятия «где-то». И он почувствовал это. Не глазами, не ушами. Всей своей душой, всем своим существом, израненным и усталым. Он почувствовал ГОЛОД.
Это не был голод зверя. Это был голод самой пустоты. Голод небытия, жаждущего наполниться чем-то, обрести форму, смысл, содержание через поглощение чужой сущности. Бездна под ногами была гигантским желудком «Камертона», и она хотела есть. Она жаждала новой, яркой, сильной души.
И тогда, в этот миг абсолютной ясности, до него все дошло. План, от которого застыла кровь в жилах, родился не в голове, а в самых потаенных глубинах его существа, где жили его вина, его ответственность и его исковерканная, но не сломленная любовь.
«Камертон» взял душу Артема как плату. Плату за грех отца, за его вторжение в священное пространство, за его попытку измерить невыразимое деньгами и логикой. Чтобы вернуть ее, нужно было предложить что-то равноценное. Что-то, что «Камертон» захочет принять. Что-то, что утолит его голод.
Вик посмотрел на душу сына - хрупкую, беззащитную, полную нерастраченной жизни. Потом - в черноту под ногами, в этот вечно голодный желудок небытия. Он чувствовал, как его собственная сущность, вся его долгая, грешная, проклятая жизнь, становится единственной валютой в этой сделке.
Что он мог предложить? Он не был сосудом чистого страха, как Малой. Не был клокочущим котлом ярости, как Серый. Не был одержимым искателем знаний, как Лис. Но в нем было нечто иное. Глубина. Тридцать лет добровольного заточения в четырех стенах сторожки, в тюрьме собственного молчания. Гора вины, под которой он дышал каждый день. Океан непролитых слез и невысказанных слов. И воля. Железная, несгибаемая, первобытная воля к существованию, которая позволила ему пройти через все круги ада, устроенные этой усадьбой, и не сломаться.
Он был уникальным «экземпляром». Душа-крепость. Душа-пустыня. Таким трофеем «Камертон» еще не обладал. И при этом не мог забрать его силой.
Виктор глубоко, медленно вдохнул. Это был, возможно, его последний вдох воздухом, который еще принадлежал миру живых. Он вбирал в себя запах камня, влаги и древнего зла, прощаясь со всем, что оставлял позади. Потом он посмотрел на призрак Антиквара, который, стихнув, наблюдал за ним с хищным, заинтересованным вниманием коллекционера, видящего редчайший артефакт.
- Я останусь, - произнес Вик. Его голос не дрожал. Он был тихим, но абсолютно четким, как удар клинка по камню. Он не кричал в бездну. Он заявлял о своем решении. - Забери меня. Его отпусти.
Эти простые слова прозвучали в давящей тишине подземелья с силой разорвавшейся бомбы. Пульсация тысяч световых нитей, пронизывающих пространство, на мгновение замерла. Медленное, величавое вращение черного монолита в центре бездны замедлилось еще больше, почти остановилось. Сама тьма, казалось, прислушалась, оценивая это непривычное предложение. Ей предлагали не жертву, дрожащую от страха, не бунтаря, полного ярости, не ученого, ослепленного знанием. Ей предлагали добровольца. Существо, которое само шло в пасть, предлагая свою уникальную, сложную, полную боли и силы душу в обмен на другую.
Тишина, длившаяся вечность, была нарушена. Одна из нитей - та самая, что держала душу Артема, - дрогнула. Свет в ней померк, стал рассеиваться, словно ее отключали от источника питания. Призрачная фигура сына стала еще более прозрачной, невесомой. Потом она медленно, как пушинка, подхваченная незримым течением, начала уплывать. Не вниз, в бездну, а вверх. По направлению к выходу из этого подземного ада, к лестнице, к усадьбе, к миру. Она плыла, не встречая сопротивления, и растворялась в темноте, унося с собой шанс на жизнь, на будущее, на искупление чужих грехов.
В тот же миг, когда душа Артема исчезла из виду, бездна ответила.
Из черноты под ногами вырвались щупальца. Они не были плотью. Они были сгустками самой тьмы, жидкой, вязкой, как деготь, и холодной, как межзвездный вакуум. Они были быстрыми, не оставляющими времени на реакцию. Одни обвились вокруг его голеней, сковывая стальными обручами, впиваясь в плоть леденящим холодом, который прожигал до костей. Другие, тонкие и острые, как шипы, вонзились ему в грудь, в самый центр, туда, где, как ему казалось, билось его сердце. Он почувствовал не боль, а страшное, выворачивающее наизнанку ощущение пустоты - будто эти черные иглы высасывали из него не кровь, а саму жизнь, саму душу.
Он не кричал. Не сопротивлялся. Он лишь закрыл глаза, отдавшись потоку. Он ощущал, как что-то важное, нечто самое сокровенное, что делало его Виктором Степановым, отрывается от него, как айсберг от ледника, и медленно, неотвратимо погружается в пучину. Это была не физическая смерть. Это было отделение. Отсоединение души от тела. Его сознание, его память, его воля, его боль - все это вытягивалось из черепной коробки, как бесконечная шелковая нить из клубка.
Перед его внутренним взором, в последний раз, пронеслись обрывки жизни. Сторожка в «Металлисте», залитая утренним солнцем. Ржавые гаражи, похожие на железные гробы. Лица друзей - Серого, Лиса, Костлявого, Малого - какими они были до кошмара, смеющиеся, наглые, живые. Лицо юной Ани, испуганное и прекрасное в свете фонаря на даче. И лицо Артема - бледное, но уже принадлежащее жизни. Все это уносилось в черноту, становясь частью «Камертона», пополняя его коллекцию, его силу, его извращенное знание о человеческой природе.
Он рухнул на колени. Его земное тело, тяжелое и инертное, еще оставалось здесь, на краю пропасти, но его внутреннее «я», его душа, уже была в ловушке. Он стал сторожем. Но не гаражного кооператива. Он стал сторожем врат ада, которые сам же и запечатал изнутри, став их вечным пленником и хранителем.
Последнее, что он увидел перед тем, как окончательная тьма поглотила его сознание, был призрак Антиквара. Тот стоял неподвижно и смотрел на него. На его бледном, аскетичном лице застыло сложное выражение, в котором смешались зависть к силе его жертвы, некое подобие уважения к его выбору и бесконечная, леденящая душу печаль коллекционера, который понимает, что этот уникальный экспонат он уже никогда не сможет добавить в свое собрание.
А потом не стало ничего. Кроме тишины. И вечного дозора в сердце тьмы.
...1992
Дача погрузилась в тишину, которая была тяжелее любого грохота, гуще любой тьмы. Она была похожа на саван, укутавший не только тела, но и саму реальность, выжав из нее все звуки, все краски, все запахи, кроме одного - сладковато-горького аромата смерти, въевшегося в стены, в пол, в самый воздух, ставшего его неотъемлемой частью.
Комната представляла собой сюрреалистичный натюрморт, составленный из самых ужасных форм гибели. В центре - скрюченная, неестественная фигура Серого, застывшая в своем последнем «танце». Рядом - почерневший, обугленный комок, бывший Лисом. В углу - соляная статуя Малого, увековечившая его животный ужас. И повсюду - тела людей Орлова и Цемента, разбросанные в позах насильственной смерти, некоторые - с признаками воздействия необъяснимых сил, с вывернутыми суставами, со следами удушения невидимыми руками.
Вик стоял, прислонившись к притолоке двери, и его взгляд был пуст. Он перестал быть человеком. Он стал прибором, регистрирующим катастрофу. Его чувства притупились, не в силах более воспринимать новые порции ужаса. Он смотрел на Аню. Она сидела на полу, прислонившись к стене, ее руки, освобожденные от веревок, лежали на коленях ладонями вверх - жест капитуляции или полного истощения. Она смотрела в пустоту, и по ее бледным щекам медленно текли беззвучные слезы. Они были последними. Последними людьми в этой бойне.
И вот, в эту гробовую, абсолютную тишину, вкрался новый звук. Не громкий, не угрожающий. Тихий, осторожный скрип половиц в сенях.
Вик не шелохнулся. Не было в нем ни страха, ни любопытства. Была лишь усталая констатация факта: пришло что-то еще.
Дверь в гостиную, та самая, что всего несколько часов назад была выбита плечом Гриши, медленно, со скрипом, приоткрылась. В проеме, залитом тусклым утренним светом, стоял он.
Антиквар.
Он был бледен, как полотно, его темный костюм казался инородным пятном в этом царстве разложения и хаоса. Но его глаза… его глаза горели. Не огнем безумия, не ужасом, а холодным, сфокусированным, почти научным интересом. Он стоял на пороге и медленно, с видом знатока, обходящего выставочный зал, водил взглядом по комнате.
Его взгляд скользнул по телу Серого, и на его губах дрогнула тень чего-то, похожего на восхищение. Он посмотрел на черный комок Лиса, и в его глазах вспыхнул огонек понимания, как у ученого, разгадавшего сложную формулу. Он увидел соляную статую Костлявого, и его тонкие брови чуть приподнялись. Трупы людей Орлова он проигнорировал, как проигнорировал бы бракованный товар.
И, наконец, его взгляд упал на черный футляр на столе. Тот самый футляр, крышка которого теперь была приоткрыта, и из узкой щели исходило едва заметное, мерцающее сияние, словно оттуда на мир смотрела одинокая, холодная звезда.
Антиквар замер. Все его существо, вся его воля, казалось, сконцентрировались на этом предмете. Он сделал шаг внутрь, и его движение было плавным, почти церемониальным. Он не смотрел на Вика и Аню. Они для него перестали существовать. В его мире теперь был только он и Артефакт.
Он подошел к столу, его длинные, бледные пальцы с нервными, изящными движениями зависли в сантиметре от поверхности футляра, не смея прикоснуться.
- Так вот ты какое… - прошептал он, и его голос был тихим, полным благоговения, каким говорят в храме. - Не инструмент… не оружие… Нечто большее… Прекрасно…
Антиквар, казалось, забыл о присутствии других людей. Он стоял перед футляром, как жрец перед алтарем, и его бледное лицо озарилось внутренним светом. Он говорил, обращаясь не к Вику и Ане, а к самому «Камертону», как к живому, разумному существу.
- Они не понимают, - начал он, и его голос, обычно тихий и ровный, теперь звучал с горячей, убежденной страстью проповедника. - Они видят хаос. Смерть. Наказание. Они слепы. Они смотрят на грозу и видят лишь гром и молнии, не понимая величественной физики атмосферы.
Он сделал паузу, его взгляд блуждал по приоткрытой крышке, словно он читал там невидимый текст.
- Я изучал тебя всю жизнь, - продолжал он. - По крупицам, по обрывкам, по легендам, которые считались бредом сумасшедших. Я искал тебя в пыльных фолиантах, в забытых манускриптах, в рассказах спившихся стариков. И все, что я находил, лишь укрепляло меня в мысли о твоем существовании. О твоей… природе.
Он обернулся, впервые смотря на Вика и Аню, но видя их словно сквозь туман, как случайных свидетелей своего откровения.
- Он не создает ничего нового, - произнес Антиквар, и в его глазах горел фанатичный огонь. - Он не является источником зла. Он - Ухо. Великое, Всеслышащее Ухо, поднесенное к самой гуще мироздания. Он слышит не звуки, а вибрации души. Эмоции. Самые сильные, самые яркие, самые… громкие.
Он снова повернулся к футляру, его руки совершили в воздухе странный, пассаторский жест.
- Страх, гнев, алчность, отчаяние… - перечислял он, и каждое слово звучало как заклинание. - Они не абстракции. Это энергии. Реальные, измеримые силы. И он… он умеет их улавливать. Усиливать. И проявлять. Превращать в физическую форму. В плоть. В камень. В тень. В ту самую форму, которая наиболее адекватна данной эмоции. Ярость, направленная внутрь, рвет плоть изнутри. Страх, желающий спрятаться, обращает в соль. Знание, жаждущее все понять, растворяет в информации. Это не кара. Это… алхимия. Величайшая алхимия духа и материи!
Его голос слабел, становился хриплым. Он начал задыхаться, но не от страха, а от переполнявшего его восторга. Он стоял так близко к объекту своей одержимости, что сама его близость начала его уничтожать.
- Но… но есть и другая частота… - прошептал он, и на его лице появилось выражение болезненной надежды. - Есть вибрация, которую он не может… или не хочет… так легко материализовать. Которая сопротивляется… Любовь… Самопожертвование… Думайте о любви… она… она щит… она…
Он не договорил. Его алчность, его страсть к обладанию, самая сильная и чистая его эмоция, уже делала свое дело. Она была тем самым «громким» сигналом, на который «Камертон» не мог не отреагировать. И он реагировал.
Тело Антиквара начало меняться. Оно не горело, не каменело, не растворялось. Оно начинало просвечивать. Сначала стали прозрачными кончики его пальцев, потом кисти рук. Сквозь них можно было увидеть узоры на деревянном столе. Процесс был безболезненным, но от того - еще более жутким. Он был стиранием. Удалением из реальности.
Антиквар смотрел на свои исчезающие руки с тем же научным интересом, с каким смотрел на все вокруг. На его лице не было ужаса. Было лишь легкое удивление и глубокая, неизбывная печаль.
- Интересно… - прошептал он. - Фаза перехода… в иную форму существования…
Процесс ускорялся. Прозрачность поползла выше, по его предплечьям, залила грудь. Его темный костюм терял цвет, становясь серым призраком самого себя. Сквозь его туловище Вик и Аня могли видеть стену за его спиной, все более четко, все более неумолимо. Он таял на глазах, как свеча, но не от огня, а от холода небытия.
Антиквар покачнулся и медленно, словно в замедленной съемке, опустился на колени. Его ноги уже почти исчезли. Он протянул к футляру руку - ту, что еще сохраняла подобие формы, - но не мог до него дотронуться. Его пальцы прошли сквозь дерево, как сквозь дым.
Он поднял взгляд на Вика. И в этом взгляде не было уже ни одержимости, ни фанатизма. Была лишь последняя, отчаянная ясность умирающего, который на пороге вечности увидел то, что было скрыто от него всю жизнь.
- Верните… - прохрипел он, и его голос был едва слышен, словно доносился из-за толстого стекла. - Его… на место…
Он сглотнул, и это движение было мучительно медленным в его растворяющемся горле.
- Пока… не поздно… для всех…
Он смотл на Вика, и в его глазах читалась не просьба, а предупреждение. Предупреждение того, кто слишком поздно понял истинную природу вещи, которой он жаждал обладать.
- Он… растет… - выдавил Антиквар. - С каждой душой… с каждой эмоцией… он становится сильнее… умнее… Если он выйдет отсюда… если его вынесут… он… поглотит все…
С этими словами его тело окончательно потеряло форму. Оно расплылось, как акварельный рисунок под дождем. Контуры поплыли, стали неразличимы. Через мгновение на том месте, где он стоял на коленях, не осталось ничего. Ни пятна, ни пепла, ни воспоминания о плоти. Только слабый, угасающий запах серы, старинных книг и дорогого парфюма, который быстро вытеснил всепоглощающий запах смерти.
Он исчез. Стирался из реальности, как ошибка, как неверная нота в симфонии мироздания. Его последнее предупреждение и его последний совет повисли в спертом воздухе комнаты, тяжелые и зловещие.
Он подошел к самому краю бездны. Камень под его ногами был холодным, как ледник. Он посмотрел вниз, в ту абсолютную черноту, где не было ни дна, ни времени, ни пространства, ни самого понятия «где-то». И он почувствовал это. Не глазами, не ушами. Всей своей душой, всем своим существом, израненным и усталым. Он почувствовал ГОЛОД.
Это не был голод зверя. Это был голод самой пустоты. Голод небытия, жаждущего наполниться чем-то, обрести форму, смысл, содержание через поглощение чужой сущности. Бездна под ногами была гигантским желудком «Камертона», и она хотела есть. Она жаждала новой, яркой, сильной души.
И тогда, в этот миг абсолютной ясности, до него все дошло. План, от которого застыла кровь в жилах, родился не в голове, а в самых потаенных глубинах его существа, где жили его вина, его ответственность и его исковерканная, но не сломленная любовь.
«Камертон» взял душу Артема как плату. Плату за грех отца, за его вторжение в священное пространство, за его попытку измерить невыразимое деньгами и логикой. Чтобы вернуть ее, нужно было предложить что-то равноценное. Что-то, что «Камертон» захочет принять. Что-то, что утолит его голод.
Вик посмотрел на душу сына - хрупкую, беззащитную, полную нерастраченной жизни. Потом - в черноту под ногами, в этот вечно голодный желудок небытия. Он чувствовал, как его собственная сущность, вся его долгая, грешная, проклятая жизнь, становится единственной валютой в этой сделке.
Что он мог предложить? Он не был сосудом чистого страха, как Малой. Не был клокочущим котлом ярости, как Серый. Не был одержимым искателем знаний, как Лис. Но в нем было нечто иное. Глубина. Тридцать лет добровольного заточения в четырех стенах сторожки, в тюрьме собственного молчания. Гора вины, под которой он дышал каждый день. Океан непролитых слез и невысказанных слов. И воля. Железная, несгибаемая, первобытная воля к существованию, которая позволила ему пройти через все круги ада, устроенные этой усадьбой, и не сломаться.
Он был уникальным «экземпляром». Душа-крепость. Душа-пустыня. Таким трофеем «Камертон» еще не обладал. И при этом не мог забрать его силой.
Виктор глубоко, медленно вдохнул. Это был, возможно, его последний вдох воздухом, который еще принадлежал миру живых. Он вбирал в себя запах камня, влаги и древнего зла, прощаясь со всем, что оставлял позади. Потом он посмотрел на призрак Антиквара, который, стихнув, наблюдал за ним с хищным, заинтересованным вниманием коллекционера, видящего редчайший артефакт.
- Я останусь, - произнес Вик. Его голос не дрожал. Он был тихим, но абсолютно четким, как удар клинка по камню. Он не кричал в бездну. Он заявлял о своем решении. - Забери меня. Его отпусти.
Эти простые слова прозвучали в давящей тишине подземелья с силой разорвавшейся бомбы. Пульсация тысяч световых нитей, пронизывающих пространство, на мгновение замерла. Медленное, величавое вращение черного монолита в центре бездны замедлилось еще больше, почти остановилось. Сама тьма, казалось, прислушалась, оценивая это непривычное предложение. Ей предлагали не жертву, дрожащую от страха, не бунтаря, полного ярости, не ученого, ослепленного знанием. Ей предлагали добровольца. Существо, которое само шло в пасть, предлагая свою уникальную, сложную, полную боли и силы душу в обмен на другую.
Тишина, длившаяся вечность, была нарушена. Одна из нитей - та самая, что держала душу Артема, - дрогнула. Свет в ней померк, стал рассеиваться, словно ее отключали от источника питания. Призрачная фигура сына стала еще более прозрачной, невесомой. Потом она медленно, как пушинка, подхваченная незримым течением, начала уплывать. Не вниз, в бездну, а вверх. По направлению к выходу из этого подземного ада, к лестнице, к усадьбе, к миру. Она плыла, не встречая сопротивления, и растворялась в темноте, унося с собой шанс на жизнь, на будущее, на искупление чужих грехов.
В тот же миг, когда душа Артема исчезла из виду, бездна ответила.
Из черноты под ногами вырвались щупальца. Они не были плотью. Они были сгустками самой тьмы, жидкой, вязкой, как деготь, и холодной, как межзвездный вакуум. Они были быстрыми, не оставляющими времени на реакцию. Одни обвились вокруг его голеней, сковывая стальными обручами, впиваясь в плоть леденящим холодом, который прожигал до костей. Другие, тонкие и острые, как шипы, вонзились ему в грудь, в самый центр, туда, где, как ему казалось, билось его сердце. Он почувствовал не боль, а страшное, выворачивающее наизнанку ощущение пустоты - будто эти черные иглы высасывали из него не кровь, а саму жизнь, саму душу.
Он не кричал. Не сопротивлялся. Он лишь закрыл глаза, отдавшись потоку. Он ощущал, как что-то важное, нечто самое сокровенное, что делало его Виктором Степановым, отрывается от него, как айсберг от ледника, и медленно, неотвратимо погружается в пучину. Это была не физическая смерть. Это было отделение. Отсоединение души от тела. Его сознание, его память, его воля, его боль - все это вытягивалось из черепной коробки, как бесконечная шелковая нить из клубка.
Перед его внутренним взором, в последний раз, пронеслись обрывки жизни. Сторожка в «Металлисте», залитая утренним солнцем. Ржавые гаражи, похожие на железные гробы. Лица друзей - Серого, Лиса, Костлявого, Малого - какими они были до кошмара, смеющиеся, наглые, живые. Лицо юной Ани, испуганное и прекрасное в свете фонаря на даче. И лицо Артема - бледное, но уже принадлежащее жизни. Все это уносилось в черноту, становясь частью «Камертона», пополняя его коллекцию, его силу, его извращенное знание о человеческой природе.
Он рухнул на колени. Его земное тело, тяжелое и инертное, еще оставалось здесь, на краю пропасти, но его внутреннее «я», его душа, уже была в ловушке. Он стал сторожем. Но не гаражного кооператива. Он стал сторожем врат ада, которые сам же и запечатал изнутри, став их вечным пленником и хранителем.
Последнее, что он увидел перед тем, как окончательная тьма поглотила его сознание, был призрак Антиквара. Тот стоял неподвижно и смотрел на него. На его бледном, аскетичном лице застыло сложное выражение, в котором смешались зависть к силе его жертвы, некое подобие уважения к его выбору и бесконечная, леденящая душу печаль коллекционера, который понимает, что этот уникальный экспонат он уже никогда не сможет добавить в свое собрание.
А потом не стало ничего. Кроме тишины. И вечного дозора в сердце тьмы.
...1992
Дача погрузилась в тишину, которая была тяжелее любого грохота, гуще любой тьмы. Она была похожа на саван, укутавший не только тела, но и саму реальность, выжав из нее все звуки, все краски, все запахи, кроме одного - сладковато-горького аромата смерти, въевшегося в стены, в пол, в самый воздух, ставшего его неотъемлемой частью.
Комната представляла собой сюрреалистичный натюрморт, составленный из самых ужасных форм гибели. В центре - скрюченная, неестественная фигура Серого, застывшая в своем последнем «танце». Рядом - почерневший, обугленный комок, бывший Лисом. В углу - соляная статуя Малого, увековечившая его животный ужас. И повсюду - тела людей Орлова и Цемента, разбросанные в позах насильственной смерти, некоторые - с признаками воздействия необъяснимых сил, с вывернутыми суставами, со следами удушения невидимыми руками.
Вик стоял, прислонившись к притолоке двери, и его взгляд был пуст. Он перестал быть человеком. Он стал прибором, регистрирующим катастрофу. Его чувства притупились, не в силах более воспринимать новые порции ужаса. Он смотрел на Аню. Она сидела на полу, прислонившись к стене, ее руки, освобожденные от веревок, лежали на коленях ладонями вверх - жест капитуляции или полного истощения. Она смотрела в пустоту, и по ее бледным щекам медленно текли беззвучные слезы. Они были последними. Последними людьми в этой бойне.
И вот, в эту гробовую, абсолютную тишину, вкрался новый звук. Не громкий, не угрожающий. Тихий, осторожный скрип половиц в сенях.
Вик не шелохнулся. Не было в нем ни страха, ни любопытства. Была лишь усталая констатация факта: пришло что-то еще.
Дверь в гостиную, та самая, что всего несколько часов назад была выбита плечом Гриши, медленно, со скрипом, приоткрылась. В проеме, залитом тусклым утренним светом, стоял он.
Антиквар.
Он был бледен, как полотно, его темный костюм казался инородным пятном в этом царстве разложения и хаоса. Но его глаза… его глаза горели. Не огнем безумия, не ужасом, а холодным, сфокусированным, почти научным интересом. Он стоял на пороге и медленно, с видом знатока, обходящего выставочный зал, водил взглядом по комнате.
Его взгляд скользнул по телу Серого, и на его губах дрогнула тень чего-то, похожего на восхищение. Он посмотрел на черный комок Лиса, и в его глазах вспыхнул огонек понимания, как у ученого, разгадавшего сложную формулу. Он увидел соляную статую Костлявого, и его тонкие брови чуть приподнялись. Трупы людей Орлова он проигнорировал, как проигнорировал бы бракованный товар.
И, наконец, его взгляд упал на черный футляр на столе. Тот самый футляр, крышка которого теперь была приоткрыта, и из узкой щели исходило едва заметное, мерцающее сияние, словно оттуда на мир смотрела одинокая, холодная звезда.
Антиквар замер. Все его существо, вся его воля, казалось, сконцентрировались на этом предмете. Он сделал шаг внутрь, и его движение было плавным, почти церемониальным. Он не смотрел на Вика и Аню. Они для него перестали существовать. В его мире теперь был только он и Артефакт.
Он подошел к столу, его длинные, бледные пальцы с нервными, изящными движениями зависли в сантиметре от поверхности футляра, не смея прикоснуться.
- Так вот ты какое… - прошептал он, и его голос был тихим, полным благоговения, каким говорят в храме. - Не инструмент… не оружие… Нечто большее… Прекрасно…
Антиквар, казалось, забыл о присутствии других людей. Он стоял перед футляром, как жрец перед алтарем, и его бледное лицо озарилось внутренним светом. Он говорил, обращаясь не к Вику и Ане, а к самому «Камертону», как к живому, разумному существу.
- Они не понимают, - начал он, и его голос, обычно тихий и ровный, теперь звучал с горячей, убежденной страстью проповедника. - Они видят хаос. Смерть. Наказание. Они слепы. Они смотрят на грозу и видят лишь гром и молнии, не понимая величественной физики атмосферы.
Он сделал паузу, его взгляд блуждал по приоткрытой крышке, словно он читал там невидимый текст.
- Я изучал тебя всю жизнь, - продолжал он. - По крупицам, по обрывкам, по легендам, которые считались бредом сумасшедших. Я искал тебя в пыльных фолиантах, в забытых манускриптах, в рассказах спившихся стариков. И все, что я находил, лишь укрепляло меня в мысли о твоем существовании. О твоей… природе.
Он обернулся, впервые смотря на Вика и Аню, но видя их словно сквозь туман, как случайных свидетелей своего откровения.
- Он не создает ничего нового, - произнес Антиквар, и в его глазах горел фанатичный огонь. - Он не является источником зла. Он - Ухо. Великое, Всеслышащее Ухо, поднесенное к самой гуще мироздания. Он слышит не звуки, а вибрации души. Эмоции. Самые сильные, самые яркие, самые… громкие.
Он снова повернулся к футляру, его руки совершили в воздухе странный, пассаторский жест.
- Страх, гнев, алчность, отчаяние… - перечислял он, и каждое слово звучало как заклинание. - Они не абстракции. Это энергии. Реальные, измеримые силы. И он… он умеет их улавливать. Усиливать. И проявлять. Превращать в физическую форму. В плоть. В камень. В тень. В ту самую форму, которая наиболее адекватна данной эмоции. Ярость, направленная внутрь, рвет плоть изнутри. Страх, желающий спрятаться, обращает в соль. Знание, жаждущее все понять, растворяет в информации. Это не кара. Это… алхимия. Величайшая алхимия духа и материи!
Его голос слабел, становился хриплым. Он начал задыхаться, но не от страха, а от переполнявшего его восторга. Он стоял так близко к объекту своей одержимости, что сама его близость начала его уничтожать.
- Но… но есть и другая частота… - прошептал он, и на его лице появилось выражение болезненной надежды. - Есть вибрация, которую он не может… или не хочет… так легко материализовать. Которая сопротивляется… Любовь… Самопожертвование… Думайте о любви… она… она щит… она…
Он не договорил. Его алчность, его страсть к обладанию, самая сильная и чистая его эмоция, уже делала свое дело. Она была тем самым «громким» сигналом, на который «Камертон» не мог не отреагировать. И он реагировал.
Тело Антиквара начало меняться. Оно не горело, не каменело, не растворялось. Оно начинало просвечивать. Сначала стали прозрачными кончики его пальцев, потом кисти рук. Сквозь них можно было увидеть узоры на деревянном столе. Процесс был безболезненным, но от того - еще более жутким. Он был стиранием. Удалением из реальности.
Антиквар смотрел на свои исчезающие руки с тем же научным интересом, с каким смотрел на все вокруг. На его лице не было ужаса. Было лишь легкое удивление и глубокая, неизбывная печаль.
- Интересно… - прошептал он. - Фаза перехода… в иную форму существования…
Процесс ускорялся. Прозрачность поползла выше, по его предплечьям, залила грудь. Его темный костюм терял цвет, становясь серым призраком самого себя. Сквозь его туловище Вик и Аня могли видеть стену за его спиной, все более четко, все более неумолимо. Он таял на глазах, как свеча, но не от огня, а от холода небытия.
Антиквар покачнулся и медленно, словно в замедленной съемке, опустился на колени. Его ноги уже почти исчезли. Он протянул к футляру руку - ту, что еще сохраняла подобие формы, - но не мог до него дотронуться. Его пальцы прошли сквозь дерево, как сквозь дым.
Он поднял взгляд на Вика. И в этом взгляде не было уже ни одержимости, ни фанатизма. Была лишь последняя, отчаянная ясность умирающего, который на пороге вечности увидел то, что было скрыто от него всю жизнь.
- Верните… - прохрипел он, и его голос был едва слышен, словно доносился из-за толстого стекла. - Его… на место…
Он сглотнул, и это движение было мучительно медленным в его растворяющемся горле.
- Пока… не поздно… для всех…
Он смотл на Вика, и в его глазах читалась не просьба, а предупреждение. Предупреждение того, кто слишком поздно понял истинную природу вещи, которой он жаждал обладать.
- Он… растет… - выдавил Антиквар. - С каждой душой… с каждой эмоцией… он становится сильнее… умнее… Если он выйдет отсюда… если его вынесут… он… поглотит все…
С этими словами его тело окончательно потеряло форму. Оно расплылось, как акварельный рисунок под дождем. Контуры поплыли, стали неразличимы. Через мгновение на том месте, где он стоял на коленях, не осталось ничего. Ни пятна, ни пепла, ни воспоминания о плоти. Только слабый, угасающий запах серы, старинных книг и дорогого парфюма, который быстро вытеснил всепоглощающий запах смерти.
Он исчез. Стирался из реальности, как ошибка, как неверная нота в симфонии мироздания. Его последнее предупреждение и его последний совет повисли в спертом воздухе комнаты, тяжелые и зловещие.
