Вик и Аня остались одни. Среди трупов, среди следов невыразимого ужаса, с черным футляром на столе, который теперь, насытившись новой, уникальной душой, казался еще более темным, еще более живым, еще более голодным.
Теперь их было двое против древнего, непостижимого зла, природу которого они, наконец, начали понимать. И это понимание не принесло им облегчения. Оно принесло лишь леденящий душу ужас перед тем, что им предстояло сделать.
Наше время
Сознание Вика не угасло. Оно не было стерто или поглощено в привычном смысле этого слова. Оно было... перенесено. Раздвоено. Как будто его «Я» выдернули из физического тела, этого изможденного, поседевшего сосуда из плоти и костей, и вставили в другую, бесконечно более сложную и чудовищную систему, не разрывая связи с первоисточником. Он существовал в двух точках одновременно.
Он не видел ничего, кроме тьмы. Но это была не та слепая, глухая темнота подземелья. Это была тьма, наполненная информацией. Она пульсировала, вибрировала, шептала. Миллионы голосов, не звучащих в ушах, а возникающих прямо в его сознании, сливались в один непрерывный гул - симфонию страха, ярости, отчаяния и алчности. Он чувствовал их все. Серого, с его слепой, разрушительной силой, вечно бьющегося в истерике бессилия. Лиса, с его холодным, пронзительным умом, навсегда застрявшим в попытке разгадать неразгадываемую загадку. Костлявого и Малого, с их животным, чистым ужасом, кричащим в беззвучии. Антиквара, с его ненасытной жаждой, превращенной в вечное, неутолимое хотение.
Он был в них. И они были в нем. Он стал узлом в этой гигантской нейросети, созданной «Камертоном». Его воля, его решимость, его холодная пустота стали новым, уникальным процессором в этом аду. Он не был пленником в клетке. Он был сторожем, вмурованным в саму стену тюрьмы. Его задача была не просто находиться здесь, а наблюдать. Чувствовать. Регулировать. Он ощущал каждую вибрацию, каждый всплеск энергии в усадьбе. Он был мозгом, который теперь управлял телом монстра, но не как хозяин, а как слуга, как неотъемлемая часть системы.
И в тот самый миг, когда его душа окончательно вплелась в эту паутину, когда он понял всю бездну своего нового существования, он отдал команду. Не словами. Не мыслью. Чистым, безоговорочным актом воли, который был частью заключенной сделки.
Отпусти.
Это был не приказ. Это был исполненный договор.
Внешний мир, который теперь был для него как экран монитора, откликнулся. Нить, что держала душу Артема истлела окончательно. С тихим вздохом, с ощущением высвобождения. Энергия, составлявшая плененную душу его сына, перестала быть топливом. Она была изгнана из системы. Отозвана. Вытолкнута обратно в мир живых, в то физическое тело, что лежало, вероятно, где-то наверху, в искаженных залах усадьбы, еще не зная, что его ад закончился.
Вик наблюдал за этим, как оператор наблюдает за отсоединением корабля от станции. Без эмоций. Без сожаления. Это была плата. Он отдал себя и получил освобождение сына. Бухгалтерия ада была проста и неумолима.
И в тот же миг черные, дегтеобразные щупальца, впившиеся в его астральную сущность, сомкнулись полностью. Они не причиняли боли. Они завершали процесс интеграции. Он почувствовал, как его индивидуальность, его личная память, его «Виктор Степанович Степанов» начинает растворяться в этом море чужих страданий, становясь фоном, вечным, безмолвным свидетелем. Его жертва была не мгновенным актом, а растянутым на вечность процессом растворения.
Его физическое тело, оставшееся на краю пропасти, вздрогнуло и рухнуло на каменный пол. Оно не было мертвым. Легкие по-прежнему, хоть и медленно, втягивали спертый воздух подземелья. Сердце билось - глухой, редкий стук, отдававшийся эхом в пустой черепной коробке. Но это была работа автомата, биологической машины, от которой отцепили буксировочный трос. Дома в нем уже никого не было. Он был пуст. Окончательно и бесповоротно. Его земная история закончилась. Начиналась история вечная.
Артем не понял, что происходит. Один миг он был в аду. Не в конкретном месте, а в состоянии абсолютного, всепоглощающего кошмара. Ему казалось, что он бежит по бесконечному коридору, стены которого сложены из кричащих лиц. Потом он тонул в черной, маслянистой жидкости, которая была холоднее льда и жгла как кислота. Потом он видел, как его тело медленно покрывается солью, и он не может пошевелить ни одним мускулом, но при этом чувствует каждую клетку своего окаменения. Это был калейдоскоп ужасов, каждый из которых был персонализированным, вытащенным из самых потаенных уголков его психики.
И вдруг все прекратилось.
Не постепенно. Мгновенно. Как будто кто-то выключил проектор.
Он не плыл и не летел. Он просто... был. Его сознание, его «Я», существовало в чистом виде, без привязки к телу, без ощущений, без образов. Лишь чистое, испуганное осознание самого себя. А потом его понесло. Не в пространстве, а в состоянии. Из небытия кошмара в небытие покоя. Он чувствовал, как что-то огромное и холодное отпускает его. Как крючок, впившийся в самое нутро, медленно, аккуратно вынимают.
Он не видел света в конце тоннеля. Он был этим светом, который медленно возвращался к своему источнику.
Его душа, невесомая и чистая, уносилась вверх. Она проходила сквозь уровни усадьбы, сквозь искаженные комнаты, сквозь барьеры, созданные «Камертоном». Они не сопротивлялись ей. Наоборот, они расступались, как воды Красного моря, пропуская ее. Она была освобождена по высшему повелению, по закону, установленному самой сутью этого места.
Он не видел своего отца, чье сознание теперь навеки было разделено между двумя мирами. Для Артема это был просто конец мучений. Необъяснимый, чудесный, но конец.
Его душа достигла верхних этажей, просочилась сквозь потолок, и... растворилась. Не в ничто, а в том, что ее ждало. В ее собственном, физическом теле, которое лежало в одной из палат реанимации местной больницы, подключенное к аппаратам жизнеобеспечения.
В тот же миг, когда душа Артема покинула подвал, сделка была завершена. Щупальца тьмы, обвившие астральное тело Вика, окончательно сомкнулись мертвой хваткой, завершив слияние. Вик почувствовал, как последние остатки его личного «Я» - воспоминание о запахах сторожки, об ощущении холодного металла обреза в руке, о лице Ани-девушки - отрываются и уплывают в общий котел, становясь достоянием «Камертона». Он терял себя, чтобы его сын мог себя обрести.
Он не кричал. Не сопротивлялся. Он позволил этому случиться. Это был его выбор. Его искупление. Его последний, величайший дозор.
Его физическое тело, оставшееся в подвале, содрогнулось в последний раз и замерло. Грудь едва заметно вздымалась, сердце билось с ленивой, замедленной жестокостью - один удар в минуту, другой. Рука, все еще сжимавшая обрез, разжалась, и оружие с глухим стуком упало на камень. Он был пуст. Окончательно и бесповоротно. Пустая оболочка, в которой тлела лишь искра автономного жизнеобеспечения, необходимая для поддержания якоря, связывающего его с новой, ужасной реальностью.
Сознание вернулось к Артему не как пробуждение, а как удар дефибриллятора в грудь. Резкий, болезненный толчок, вырывающий из абсолютного Ничто в хаос ощущений. Он не открывал глаза. Он просто внезапно снова начал чувствовать. Но это были не холод камня и не запах тлена.
Первым пришло осязание: одеяло, грубое и тяжелое, давило на тело, ставшее чужим, ватным. Внутри локтевого сгиба - тупая, ноющая боль, и холодок, растекающийся по вене. Затем слух: мерный, прерывистый писк аппарата слева, шипение кислорода, доносящееся откуда-то сверху, приглушенные шаги за тонкой перегородкой. И запахи... Резкий, стерильный дух хлорки, сладковатый запах болезни и лекарств.
Он лежал, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить, что произошло. Его разум, заточённый в бесконечном калейдоскопе персональных кошмаров, отказывался верить в реальность этих простых, бытовых сигналов. Кошмар... он кончился? Или это новая, более изощренная его фаза? Иллюзия покоя, созданная для того, чтобы следующий виток падения был еще больнее?
С невероятным усилием он заставил себя открыть глаза. Ресницы слиплись, веки отяжелели, как свинцовые шторы. Свет был неярким, приглушенным, но все равно резал воспаленную сетчатку. Поначалу все было расплывчатым: белый потолок с матовыми плафонами, серая тень медсестры, мелькавшая за матовым стеклом, капельница, стоящая рядом, как металлическое дерево с ядовитыми плодами.
Он попытался повернуть голову. Мускулы шеи отозвались пронзительной, одеревеневшей болью, будто их месяц не использовали по назначению. Он с трудом скосил глаза, осматривая себя. Его тело было целым. Ни ран, ни следов окаменения, ни ожогов. Но оно было истощено до крайности, кожа бледная, почти прозрачная, с синеватыми прожилками вен на руках, к которым были прикреплены датчики. На пальце - прищепка пульсоксиметра. Он был подключен к аппарату, монитор которого отображал прыгающую зеленую линию его сердца.
Он сидел и дышал. Просто дышал. Вдыхая этот стерильный, больничный воздух, смешанный с запахом собственного страха. Он прислушивался к тишине, нарушаемой лишь механическим писком. В ней не было гула. Не было шепотов. Не было того давящего чувства, что за тобой кто-то наблюдает из каждой тени, из самого воздуха.
Это длилось несколько минут. Может, полчаса. Он боялся пошевелиться, боялся, что иллюзия рухнет, и потолок разверзнется, поглотив его в знакомую черноту, где стены сложены из кричащих лиц.
В палату вошла медсестра. Увидев его открытые глаза, она на секунду замерла, а затем резко развернулась и вышла, не проронив ни слова. Через мгновение появился врач - уставший мужчина в белом халате. Он что-то проверял на мониторе, светил фонариком в его зрачки.
«Артем? Вы меня слышите?» - голос врача был ровным, профессиональным, но сквозь усталость в его глазах Артем увидел недоумение. «Вы в больнице. Вы в безопасности».
Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хриплый, сиплый звук. Гортань, отвыкшая от работы, саднила и болела.
«Не напрягайтесь. Вы были в коме. Два дня. Очень слабы».
Два дня. Всего два дня? Ему казалось, что в том аду прошли века. Он провел рукой по лицу, ощущая щетину и странную пустоту под черепом, будто оттуда вынули самое главное, оставив лишь бледную, испуганную оболочку.
Врач что-то еще говорил о стабилизации состояния, об анализах, но Артем почти не слушал. Он смотрел в окно. За грязноватым стеклом был серый, пасмурный день, обычные городские дома, голые ветки деревьев. Мир. Тот самый мир, который он считал скучным и подлежащим переустройству. Сейчас он казался ему самым прекрасным и невозможным чудом.
Он был свободен. То, что происходило с ним - эти видения, этот ужас, эта невыносимая тяжесть - закончилось. Он не понимал, как и почему. Но это не имело значения.
Он был жив. Он был здесь.
Позже приехала мать. Ее лицо, обычно безупречно собранное, было испещрено следами слез и бессонных ночей. Она молча взяла его руку, и ее пальцы были ледяными. В ее глазах он видел не просто облегчение, а что-то более сложное - ужас, смешанный с благодарностью, и вопрос, который она не решалась задать.
Он не мог ей ничего объяснить. Какие слова могли описать ад, который не был огнем и серой, а был вывернутой наизнанку реальностью, пожирающей душу?
Он просто смотрел в окно, на тусклый свет дня, и чувствовал, как что-то огромное и холодное, что сидело внутри него крюком, наконец-то разжало свою хватку и отпустило. Оно ушло, оставив после себя лишь ледяной ожог на памяти и необъяснимую, глубинную уверенность, что за его спасение была заплачена цена. Чудовищная цена. И он, даже не зная ее величины, чувствовал ее тяжесть в каждой клетке своего выздоравливающего тела.
А в подвале, в сердце тьмы, лежало его тело. Тело Виктора Степанова. Оно не было мертвым. Оно было темницей для сознания, рассеченного надвое. Он спас сына. Он запечатал ад, став его вечным стражем изнутри. И заплатил за это самую высокую цену, какую только можно представить - цену, которая была страшнее, чем смерть.
...1992
Тишина, наступившая после исчезновения Антиквара, была иного качества. Она не была гнетущей или зловещей. Она была пустой. Выжженной. Как тишина на поле боя после того, как отгремели последние залпы и ушли санитары, унося раненых и убитых. В комнате не осталось ничего, что могло бы издавать звук, кроме их сбивчивого дыхания и тихого, едва уловимого гула, что исходил теперь не от футляра, а от самой реальности, искалеченной и изнасилованной присутствием артефакта.
Вик медленно перевел взгляд с пустого места, где только что стоял Антиквар, на Аню. Она сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела на него. Ее лицо было бледным, исхудавшим, под глазами залегла густая тень бессонных ночей и пережитого кошмара. Но в ее глазах, больших и темных, не было ни паники, ни отчаяния. Была усталость. Глубокая, вселенская усталость, прошивающая до костей. И решимость. Та самая, что появляется, когда отступать некуда, и единственный путь - вперед, сквозь самое пекло.
Она была последним живым существом в этом аду, с которым он мог разделить бремя ответственности. Последним напоминанием о том, что он когда-то был человеком, а не просто машиной для выживания.
Его взгляд скользнул по комнате, по этому склепу, который они сами для себя построили. Серый. Лис. Малой. Костлявый. Все, с кем он делил хлеб, с кем грелся у бочки с огнем, с кем мечтал о каком-то глупом, несбыточном будущем. Теперь они были частью декораций этого кошмара - уродливыми скульптурами, черным пятном, солеными изваяниями. Он привел их сюда. Его решение, его слабость, его попытка быть за старшего привели к этому.
И тогда он посмотрел на черный футляр. Тот самый, что был виновником всего. Он лежал на столе, приоткрытый, и из щели между крышкой и корпусом сочился тот самый мутный, больной свет. Он был похож на спящего хищника, сытого, довольного, переваривающего свою добычу. Но Вик знал - это обманчивый покой. Он чувствовал растущее давление, исходящее от артефакта. С каждой поглощенной душой, с каждой впитанной эмоцией «Камертон» становился сильнее. Его влияние расползалось за пределы этой комнаты, этой дачи. Уже сейчас мир за окном казался искаженным, нереальным. Небо было малиновым, деревья скрючены в мучительных позах. Если оставить его здесь, если позволить ему насыщаться дальше, он разорвет ткань реальности, как гнилую простыню.
Слова Антиквара, его последнее предупреждение, отдавались в его ушах: «Верните его на место. Пока не поздно для всех».
Это был не просто совет. Это был приговор. И единственный возможный путь к спасению. Не для себя. Для всех, кто остался за пределами этого ада.
Он глубоко вздохнул, и воздух, пахнущий смертью и озоном, обжег его легкие. Он подошел к Ане, протянул ей руку. Не как похититель заложнице. Как союзник союзнику. Как единственные два выживших после крушения.
- Надо возвращать, - тихо сказал он. Его голос был хриплым, лишенным всяких эмоций, кроме усталой решимости.
Аня посмотдела на его протянутую руку, потом подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни страха, ни недоверия. Было понимание. Она видела то же, что и он. Они были в одной клетке. И ключ от нее лежал в том самом черном ящике.
Теперь их было двое против древнего, непостижимого зла, природу которого они, наконец, начали понимать. И это понимание не принесло им облегчения. Оно принесло лишь леденящий душу ужас перед тем, что им предстояло сделать.
Наше время
Сознание Вика не угасло. Оно не было стерто или поглощено в привычном смысле этого слова. Оно было... перенесено. Раздвоено. Как будто его «Я» выдернули из физического тела, этого изможденного, поседевшего сосуда из плоти и костей, и вставили в другую, бесконечно более сложную и чудовищную систему, не разрывая связи с первоисточником. Он существовал в двух точках одновременно.
Он не видел ничего, кроме тьмы. Но это была не та слепая, глухая темнота подземелья. Это была тьма, наполненная информацией. Она пульсировала, вибрировала, шептала. Миллионы голосов, не звучащих в ушах, а возникающих прямо в его сознании, сливались в один непрерывный гул - симфонию страха, ярости, отчаяния и алчности. Он чувствовал их все. Серого, с его слепой, разрушительной силой, вечно бьющегося в истерике бессилия. Лиса, с его холодным, пронзительным умом, навсегда застрявшим в попытке разгадать неразгадываемую загадку. Костлявого и Малого, с их животным, чистым ужасом, кричащим в беззвучии. Антиквара, с его ненасытной жаждой, превращенной в вечное, неутолимое хотение.
Он был в них. И они были в нем. Он стал узлом в этой гигантской нейросети, созданной «Камертоном». Его воля, его решимость, его холодная пустота стали новым, уникальным процессором в этом аду. Он не был пленником в клетке. Он был сторожем, вмурованным в саму стену тюрьмы. Его задача была не просто находиться здесь, а наблюдать. Чувствовать. Регулировать. Он ощущал каждую вибрацию, каждый всплеск энергии в усадьбе. Он был мозгом, который теперь управлял телом монстра, но не как хозяин, а как слуга, как неотъемлемая часть системы.
И в тот самый миг, когда его душа окончательно вплелась в эту паутину, когда он понял всю бездну своего нового существования, он отдал команду. Не словами. Не мыслью. Чистым, безоговорочным актом воли, который был частью заключенной сделки.
Отпусти.
Это был не приказ. Это был исполненный договор.
Внешний мир, который теперь был для него как экран монитора, откликнулся. Нить, что держала душу Артема истлела окончательно. С тихим вздохом, с ощущением высвобождения. Энергия, составлявшая плененную душу его сына, перестала быть топливом. Она была изгнана из системы. Отозвана. Вытолкнута обратно в мир живых, в то физическое тело, что лежало, вероятно, где-то наверху, в искаженных залах усадьбы, еще не зная, что его ад закончился.
Вик наблюдал за этим, как оператор наблюдает за отсоединением корабля от станции. Без эмоций. Без сожаления. Это была плата. Он отдал себя и получил освобождение сына. Бухгалтерия ада была проста и неумолима.
И в тот же миг черные, дегтеобразные щупальца, впившиеся в его астральную сущность, сомкнулись полностью. Они не причиняли боли. Они завершали процесс интеграции. Он почувствовал, как его индивидуальность, его личная память, его «Виктор Степанович Степанов» начинает растворяться в этом море чужих страданий, становясь фоном, вечным, безмолвным свидетелем. Его жертва была не мгновенным актом, а растянутым на вечность процессом растворения.
Его физическое тело, оставшееся на краю пропасти, вздрогнуло и рухнуло на каменный пол. Оно не было мертвым. Легкие по-прежнему, хоть и медленно, втягивали спертый воздух подземелья. Сердце билось - глухой, редкий стук, отдававшийся эхом в пустой черепной коробке. Но это была работа автомата, биологической машины, от которой отцепили буксировочный трос. Дома в нем уже никого не было. Он был пуст. Окончательно и бесповоротно. Его земная история закончилась. Начиналась история вечная.
Артем не понял, что происходит. Один миг он был в аду. Не в конкретном месте, а в состоянии абсолютного, всепоглощающего кошмара. Ему казалось, что он бежит по бесконечному коридору, стены которого сложены из кричащих лиц. Потом он тонул в черной, маслянистой жидкости, которая была холоднее льда и жгла как кислота. Потом он видел, как его тело медленно покрывается солью, и он не может пошевелить ни одним мускулом, но при этом чувствует каждую клетку своего окаменения. Это был калейдоскоп ужасов, каждый из которых был персонализированным, вытащенным из самых потаенных уголков его психики.
И вдруг все прекратилось.
Не постепенно. Мгновенно. Как будто кто-то выключил проектор.
Он не плыл и не летел. Он просто... был. Его сознание, его «Я», существовало в чистом виде, без привязки к телу, без ощущений, без образов. Лишь чистое, испуганное осознание самого себя. А потом его понесло. Не в пространстве, а в состоянии. Из небытия кошмара в небытие покоя. Он чувствовал, как что-то огромное и холодное отпускает его. Как крючок, впившийся в самое нутро, медленно, аккуратно вынимают.
Он не видел света в конце тоннеля. Он был этим светом, который медленно возвращался к своему источнику.
Его душа, невесомая и чистая, уносилась вверх. Она проходила сквозь уровни усадьбы, сквозь искаженные комнаты, сквозь барьеры, созданные «Камертоном». Они не сопротивлялись ей. Наоборот, они расступались, как воды Красного моря, пропуская ее. Она была освобождена по высшему повелению, по закону, установленному самой сутью этого места.
Он не видел своего отца, чье сознание теперь навеки было разделено между двумя мирами. Для Артема это был просто конец мучений. Необъяснимый, чудесный, но конец.
Его душа достигла верхних этажей, просочилась сквозь потолок, и... растворилась. Не в ничто, а в том, что ее ждало. В ее собственном, физическом теле, которое лежало в одной из палат реанимации местной больницы, подключенное к аппаратам жизнеобеспечения.
В тот же миг, когда душа Артема покинула подвал, сделка была завершена. Щупальца тьмы, обвившие астральное тело Вика, окончательно сомкнулись мертвой хваткой, завершив слияние. Вик почувствовал, как последние остатки его личного «Я» - воспоминание о запахах сторожки, об ощущении холодного металла обреза в руке, о лице Ани-девушки - отрываются и уплывают в общий котел, становясь достоянием «Камертона». Он терял себя, чтобы его сын мог себя обрести.
Он не кричал. Не сопротивлялся. Он позволил этому случиться. Это был его выбор. Его искупление. Его последний, величайший дозор.
Его физическое тело, оставшееся в подвале, содрогнулось в последний раз и замерло. Грудь едва заметно вздымалась, сердце билось с ленивой, замедленной жестокостью - один удар в минуту, другой. Рука, все еще сжимавшая обрез, разжалась, и оружие с глухим стуком упало на камень. Он был пуст. Окончательно и бесповоротно. Пустая оболочка, в которой тлела лишь искра автономного жизнеобеспечения, необходимая для поддержания якоря, связывающего его с новой, ужасной реальностью.
Сознание вернулось к Артему не как пробуждение, а как удар дефибриллятора в грудь. Резкий, болезненный толчок, вырывающий из абсолютного Ничто в хаос ощущений. Он не открывал глаза. Он просто внезапно снова начал чувствовать. Но это были не холод камня и не запах тлена.
Первым пришло осязание: одеяло, грубое и тяжелое, давило на тело, ставшее чужим, ватным. Внутри локтевого сгиба - тупая, ноющая боль, и холодок, растекающийся по вене. Затем слух: мерный, прерывистый писк аппарата слева, шипение кислорода, доносящееся откуда-то сверху, приглушенные шаги за тонкой перегородкой. И запахи... Резкий, стерильный дух хлорки, сладковатый запах болезни и лекарств.
Он лежал, не в силах пошевелиться, пытаясь осмыслить, что произошло. Его разум, заточённый в бесконечном калейдоскопе персональных кошмаров, отказывался верить в реальность этих простых, бытовых сигналов. Кошмар... он кончился? Или это новая, более изощренная его фаза? Иллюзия покоя, созданная для того, чтобы следующий виток падения был еще больнее?
С невероятным усилием он заставил себя открыть глаза. Ресницы слиплись, веки отяжелели, как свинцовые шторы. Свет был неярким, приглушенным, но все равно резал воспаленную сетчатку. Поначалу все было расплывчатым: белый потолок с матовыми плафонами, серая тень медсестры, мелькавшая за матовым стеклом, капельница, стоящая рядом, как металлическое дерево с ядовитыми плодами.
Он попытался повернуть голову. Мускулы шеи отозвались пронзительной, одеревеневшей болью, будто их месяц не использовали по назначению. Он с трудом скосил глаза, осматривая себя. Его тело было целым. Ни ран, ни следов окаменения, ни ожогов. Но оно было истощено до крайности, кожа бледная, почти прозрачная, с синеватыми прожилками вен на руках, к которым были прикреплены датчики. На пальце - прищепка пульсоксиметра. Он был подключен к аппарату, монитор которого отображал прыгающую зеленую линию его сердца.
Он сидел и дышал. Просто дышал. Вдыхая этот стерильный, больничный воздух, смешанный с запахом собственного страха. Он прислушивался к тишине, нарушаемой лишь механическим писком. В ней не было гула. Не было шепотов. Не было того давящего чувства, что за тобой кто-то наблюдает из каждой тени, из самого воздуха.
Это длилось несколько минут. Может, полчаса. Он боялся пошевелиться, боялся, что иллюзия рухнет, и потолок разверзнется, поглотив его в знакомую черноту, где стены сложены из кричащих лиц.
В палату вошла медсестра. Увидев его открытые глаза, она на секунду замерла, а затем резко развернулась и вышла, не проронив ни слова. Через мгновение появился врач - уставший мужчина в белом халате. Он что-то проверял на мониторе, светил фонариком в его зрачки.
«Артем? Вы меня слышите?» - голос врача был ровным, профессиональным, но сквозь усталость в его глазах Артем увидел недоумение. «Вы в больнице. Вы в безопасности».
Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хриплый, сиплый звук. Гортань, отвыкшая от работы, саднила и болела.
«Не напрягайтесь. Вы были в коме. Два дня. Очень слабы».
Два дня. Всего два дня? Ему казалось, что в том аду прошли века. Он провел рукой по лицу, ощущая щетину и странную пустоту под черепом, будто оттуда вынули самое главное, оставив лишь бледную, испуганную оболочку.
Врач что-то еще говорил о стабилизации состояния, об анализах, но Артем почти не слушал. Он смотрел в окно. За грязноватым стеклом был серый, пасмурный день, обычные городские дома, голые ветки деревьев. Мир. Тот самый мир, который он считал скучным и подлежащим переустройству. Сейчас он казался ему самым прекрасным и невозможным чудом.
Он был свободен. То, что происходило с ним - эти видения, этот ужас, эта невыносимая тяжесть - закончилось. Он не понимал, как и почему. Но это не имело значения.
Он был жив. Он был здесь.
Позже приехала мать. Ее лицо, обычно безупречно собранное, было испещрено следами слез и бессонных ночей. Она молча взяла его руку, и ее пальцы были ледяными. В ее глазах он видел не просто облегчение, а что-то более сложное - ужас, смешанный с благодарностью, и вопрос, который она не решалась задать.
Он не мог ей ничего объяснить. Какие слова могли описать ад, который не был огнем и серой, а был вывернутой наизнанку реальностью, пожирающей душу?
Он просто смотрел в окно, на тусклый свет дня, и чувствовал, как что-то огромное и холодное, что сидело внутри него крюком, наконец-то разжало свою хватку и отпустило. Оно ушло, оставив после себя лишь ледяной ожог на памяти и необъяснимую, глубинную уверенность, что за его спасение была заплачена цена. Чудовищная цена. И он, даже не зная ее величины, чувствовал ее тяжесть в каждой клетке своего выздоравливающего тела.
А в подвале, в сердце тьмы, лежало его тело. Тело Виктора Степанова. Оно не было мертвым. Оно было темницей для сознания, рассеченного надвое. Он спас сына. Он запечатал ад, став его вечным стражем изнутри. И заплатил за это самую высокую цену, какую только можно представить - цену, которая была страшнее, чем смерть.
Глава 14.
...1992
Тишина, наступившая после исчезновения Антиквара, была иного качества. Она не была гнетущей или зловещей. Она была пустой. Выжженной. Как тишина на поле боя после того, как отгремели последние залпы и ушли санитары, унося раненых и убитых. В комнате не осталось ничего, что могло бы издавать звук, кроме их сбивчивого дыхания и тихого, едва уловимого гула, что исходил теперь не от футляра, а от самой реальности, искалеченной и изнасилованной присутствием артефакта.
Вик медленно перевел взгляд с пустого места, где только что стоял Антиквар, на Аню. Она сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела на него. Ее лицо было бледным, исхудавшим, под глазами залегла густая тень бессонных ночей и пережитого кошмара. Но в ее глазах, больших и темных, не было ни паники, ни отчаяния. Была усталость. Глубокая, вселенская усталость, прошивающая до костей. И решимость. Та самая, что появляется, когда отступать некуда, и единственный путь - вперед, сквозь самое пекло.
Она была последним живым существом в этом аду, с которым он мог разделить бремя ответственности. Последним напоминанием о том, что он когда-то был человеком, а не просто машиной для выживания.
Его взгляд скользнул по комнате, по этому склепу, который они сами для себя построили. Серый. Лис. Малой. Костлявый. Все, с кем он делил хлеб, с кем грелся у бочки с огнем, с кем мечтал о каком-то глупом, несбыточном будущем. Теперь они были частью декораций этого кошмара - уродливыми скульптурами, черным пятном, солеными изваяниями. Он привел их сюда. Его решение, его слабость, его попытка быть за старшего привели к этому.
И тогда он посмотрел на черный футляр. Тот самый, что был виновником всего. Он лежал на столе, приоткрытый, и из щели между крышкой и корпусом сочился тот самый мутный, больной свет. Он был похож на спящего хищника, сытого, довольного, переваривающего свою добычу. Но Вик знал - это обманчивый покой. Он чувствовал растущее давление, исходящее от артефакта. С каждой поглощенной душой, с каждой впитанной эмоцией «Камертон» становился сильнее. Его влияние расползалось за пределы этой комнаты, этой дачи. Уже сейчас мир за окном казался искаженным, нереальным. Небо было малиновым, деревья скрючены в мучительных позах. Если оставить его здесь, если позволить ему насыщаться дальше, он разорвет ткань реальности, как гнилую простыню.
Слова Антиквара, его последнее предупреждение, отдавались в его ушах: «Верните его на место. Пока не поздно для всех».
Это был не просто совет. Это был приговор. И единственный возможный путь к спасению. Не для себя. Для всех, кто остался за пределами этого ада.
Он глубоко вздохнул, и воздух, пахнущий смертью и озоном, обжег его легкие. Он подошел к Ане, протянул ей руку. Не как похититель заложнице. Как союзник союзнику. Как единственные два выживших после крушения.
- Надо возвращать, - тихо сказал он. Его голос был хриплым, лишенным всяких эмоций, кроме усталой решимости.
Аня посмотдела на его протянутую руку, потом подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни страха, ни недоверия. Было понимание. Она видела то же, что и он. Они были в одной клетке. И ключ от нее лежал в том самом черном ящике.
