Она молча кивнула. Ее доверие, ее молчаливая решимость дали ему последние силы, необходимые, чтобы подняться и сделать следующий шаг. Она положила свою тонкую, холодную руку в его мозолистую ладонь. Это прикосновение было не любовью, не нежностью. Это был акт заключения договора. Договора о совместном выживании. Договора о том, чтобы попытаться исправить то, что еще можно исправить.
Он помог ей подняться. Она была легкой, как перышко, вся ее хрупкая аристократическая стать куда-то испарилась, осталась лишь воля, закаленная в горниле ужаса.
- Ты уверен? - тихо спросила она, глядя на футляр. - Что будет, когда мы его тронем?
- Не знаю, - честно ответил Вик. - Но что будет, если оставим - знаю.
Этого было достаточно. Они оба знали.
Взять футляр в руки было самым трудным шагом в его жизни. Холод, исходивший от него, был не физическим, а метафизическим - он прожигал душу, вымораживал память, ворошил в сознании обрывки чужих агоний. Ярость Серого, холодный ум Лиса, паника Костлявого и Малого, ненасытная жажда Антиквара - все они кричали внутри этого черного ящика, и их голоса эхом отдавались в его черепе. Его пальцы скользнули по гладкой поверхности, и он почувствовал, как чуть приоткрытая крышка шевельнулась, соблазнительно призывая завершить начатое. Дикий, иррациональный импульс пронзил мозг - один рывок, один взгляд в ту бездну, что пряталась внутри. Узнать наконец лик того, что сожрало его друзей. Но в последний миг его воля, закаленная в горниле этого кошмара, сжалась в стальной ком. Рука, уже готовая сорвать крышку, судорожно дернулась и с силой, от которой дрогнули петли, захлопнула ее наглухо. Глухой щелчок прозвучал как выстрел.
Вик стиснул зубы, поднимая тяжеленный, но теперь намертво закрытый футляр. Рука немела от прикосновения и от адреналина, но это была его ноша. Его расплата. Он не поддался.
- Дай я помогу, - тихо сказала Аня, видя, как он бледнеет.
- Нет, - отрезал он, резче, чем планировал. - Не касайся. Ты и так слишком близко к краю.
Он был прав. Ее душа, не запятнанная темным прошлым, была их единственным щитом. Его же испорченная сущность была подходящим топливом и проводником.
Они вышли из дачи, и мир, ожидавший их снаружи, был вывернут наизнанку. Небо - багровая, пульсирующая рана. Воздух - густой и сладковато-гнилостный. А перед крыльцом, на утоптанной земле, застыл сюрреалистичный автомобильный некрополь.
Прямо перед ними, будто нарочно выставленный для обзора, стоял искореженный «Мерседес» Орлова. Его некогда гордый кузов был смят в уродливую металлическую складку, будто его сжала в кулаке рука великана. Из разбитого окна водительской двери свешивалась рука в белой рубашке, пальцы закостенели в судорожной хватке.
По левую сторону, словно стая железных псов, застыли две темно-бордовые «Волги». Та, что принадлежала Цементу и его людям, выглядела менее пострадавшей, но оттого - лишь жутче. Ее кузов был покрыт густой, стекающей ржавчиной, словно машина проржавела за считанные минуты. Одна дверь была распахнута, и из нее на землю сползала фигура бандита. Его спина была выгнута неестественным образом, а лицо, уткнувшееся в грязь, выражало немой ужас. Он не решился войти внутрь - и этого хватило, чтобы стать жертвой.
Вторая «Волга», та самая, на которой приехал Антиквар, претерпела самые чудовищные изменения. Ее глянцевый кузов был не просто искривлен - он казался «стекающим», как свеча, образуя причудливые, болезненные наплывы металла. Стекло лобовое потрескалось миллионами паутинок, а за ним угадывалась темная, аморфная масса - то, что осталось от водителя. Самого Антиквара рядом не было - лишь его портфель лежал в грязи неподалеку, разорванный, будто его вскрыли невидимые когти.
И посреди этого хаоса, прислонившись спиной к колесу ржавой «Волги», сидел Цемент. Его массивное тело, лишенное теперь всей власти и величия, расползлось в бесформенную груду плоти и ткани. Малиновый пиджак впитал в себя грязь и что-то темное, похожее на нефть. Лицо, заплывшее и безжизненное, застыло в маске последней, животной ярости. Его алчность, та самая, что привела его сюда, в конечном итоге вывернулась наружу и раздавила его самого.
«Камертон» не просто убил. Он проявил самую суть своих жертв в металле и плоти. Страх, гнев, жадность - все это отпечаталось на окружающем мире, превратив его в памятник человеческим порокам.
Вик молча сжал ручку футляра, чувствуя, как леденящая тяжесть артефакта проникает все глубже. Аня, бледная как полотно, неотрывно смотрела на это поле странной битвы, где не было победителей. Это был не просто кошмар. Это было наглядное пророчество о том, что ждет всех, если эта штука вырвется на свободу.
И они несли эту штуку в своих руках.
Давление «Камертона» усиливалось с каждым шагом. Воздух звенел от чужих голосов. Из-за обугленного «Мерседеса» на него смотрело искаженное лицо Серого. Из треснутой «Волги» доносился шепот Лиса: «Вернись… Изучай…» Стеганое сиденье в другой машине шевелилось, принимая форму сгорбившегося в ужасе Костлявого.
Вик шел, глядя прямо перед собой, отсекая призраков силой воли. Он думал только о дороге. О следующем шаге. О необходимости дойти.
Аня шла рядом, ее плечо иногда касалось его руки - не для опоры, а как молчаливый знак: «Я здесь. Мы вместе». Она мысленно строила стену из простых, теплых воспоминаний, пытаясь отгородиться от кошмара, что пульсировал в такт стуку ее сердца.
И это работало. Они шли, два живых островка в мертвом, искаженном мире, оставляя позади дачу и жуткий автомобильный погост. Их связывала не симпатия, а общая цель - запечатать ад, который они сами и выпустили. Цена была уже ясна. Она была разбросана вокруг них в виде исковерканного металла и тел.
Путь к «Горячему Камню» был долгим и изматывающим. Искаженное пространство пыталось сбить их с пути. Дорога петляла, уводила в тупики, иногда им казалось, что они возвращаются к даче. Но Вик, полагаясь на свою обостренную интуицию и память, вел их вперед. Он был проводником в этом аду, а Аня - его моральным якорем.
Они не разговаривали. Не было слов, которые могли бы выразить то, что они чувствовали. Их молчаливое шествие по этому вывернутому наизнанку миру было красноречивее любых речей. Они были двумя островками здравомыслия в океане безумия, и их связывала невидимая нить общего предназначения.
Наконец, впереди, в багровом мареве, показались знакомые очертания. «Горячий Камень». Усадьба выглядела еще более зловещей, чем прежде. Ее стены, казалось, дышали, поглощая искаженный свет малинового неба. Окна были похожи на слепые глазницы, а остроконечные крыши - на кинжалы, воткнутые в пульсирующее небо.
Дверь в усадьбу была распахнута настежь, словно зияющая рана на теле особняка. Еще недавно превращенный властным и тщеславным отцом Ани в подобие дворца, «Горячий Камень» теперь был его зловещей карикатурой. Стены дышали, шептали, струились тенями. Давящая тишина была наполнена гулом, который ощущался не ушами, а самой душой.
«Камертон» в руке Вика вел их, как черный компас. Он тянул его вниз, в подземелье. Воздух в подвале стал тяжелым, густым, пропитанным запахом старого камня и чего-то острого, электрического.
Наконец они оказались в низком, сыром подвале. Вик сразу узнал это место. Вспомнил срочную работу, сбитое дыхание, как они с друзьями аккуратно, почти бережно, разбирали кладку руками, кирпич за кирпичом, боясь лишнего шума.
И там, в дальнем углу, зияло то самое отверстие. Аккуратная груда кирпичей, сложенная их же руками, все еще лежала рядом. А внутри ниши, выточенная из темного базальта, виднелась та самая выемка. Каменное ложе для кошмара.
- Здесь, - хрипло произнес Вик, чувствуя, как артефакт в его руке затрепетал.
Он подошел к нише. Холод от футляра выжег в его ладони все ощущения. «Камертон» сопротивлялся, посылая в его разум последние видения. Он видел «Металлист» тихим и неприкосновенным. Видел лица друзей - живых, смеющихся.
Он с силой встряхнул головой, отгоняя морок.
- Пора, - прошептал он.
Собрав последние силы, он шагнул к нише и с глухим стуком водрузил черный футляр в каменное ложе.
Щелчок был абсолютным. Шипы на крышке с идеальной точностью вошли в пазы на базальте.
И в тот же миг мир содрогнулся.
Оглушительный гул, бывший фоном их существования, разом прекратился. Давящая тяжесть рассеялась.
И тогда кирпичи у подножия стены пришли в движение. Беззвучно, плавно, они понеслись к пролому. Не было скрежета, не было стука - лишь тихое шуршание скользящего камня. Один за другим, они вставали на свои места, подгоняемые невидимой рукой. Через мгновение стена была восстановлена. Идеально ровная, монолитная. Но между кирпичами не было ни грамма раствора - лишь тонкие, ровные швы. Кладка снова стояла, готовая в любой момент снова быть разобранной чьими-то нетерпеливыми руками. Ловушка была установлена заново.
Тишина, которая воцарилась, была иной. Чистой. Глубокой. Лишь тихий скрип старого дома и доносящееся снаружи пение птицы.
Вик отшатнулся от стены, его рука безвольно повисла. Он чувствовал чудовищную внутреннюю пустоту. Он вернул ад в его клетку, но часть его собственной души навсегда осталась запертой там вместе с ним.
Он посмотрел на Аню. Она стояла, прислонившись к каменному косяку, и смотрела на него. И впервые за всю эту ночь на ее лице появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную, нет. Скорбную. Но все же улыбку облегчения.
Они стояли в тишине подвала, слушая, как мир медленно возвращался к своей нормальной жизни. Кошмар отступил. Ад был запечатан. Ценой невероятных потерь, ценой сломанных судеб, но он был заперт в своем каменном саркофаге.
Они смотрели друг на друга - два изломанных, израненных, но выживших человека. Их разделяла пропасть - он был похитителем, она - жертвой. Но в этот миг они были просто последними людьми в выжженном аду. И тогда что-то щелкнуло. Не в мире, а в них самих.
Это не было нежностью. Не было любовью или благодарностью. Это было что-то темное, изломанное и невероятно сильное. Смесь ненависти к тому, что они видели друг в друге - он в ней напоминание о его падении, она в нем - олицетворение ужаса. И в то же время - болезненное, противоестественное влечение, рожденное в горниле общего кошмара. Возможно, это была последняя, изощренная насмешка «Камертона» - сплести их души не узами спасения, а узами взаимного отвращения и тяги.
Он сделал шаг. Она не отпрянула. Ее взгляд был пустым и бездонным. Он схватил ее за плечи - не для объятия, а с той же грубой силой, с какой когда-то втащил в машину. Их губы сошлись в поцелуе. Это не было прикосновением. Это было сражением. Голодным, яростным, горьким от соли невыплаканных слез и пепла сгоревших душ. Они кусали друг друга, цеплялись, пытаясь вдохнуть друг из друга жизнь или же, наоборот, разделить оставшуюся боль. Это было прощание, месть и отчаянная попытка доказать, что они еще живые, еще способны чувствовать что-то, даже если это что-то - извращенное подобие близости.
Рассвет над «Горячим Камнем» был не живописным, а скорее клиническим. Серое, водянистое светило медленно поднималось над горизонтом, не согревая и не обещая нового дня, а лишь подсвечивая ущербность и запустение. Свет падал на почерневшие стены усадьбы, на заросший бурьяном парк, на два одиноких силуэта, стоящих на пустыре неподалеку - том самом, где когда-то горели костры и слышался смех молодых пацанов.
Воздух был чистым, холодным, пахнущим прелой листвой и дымом - но не адским смрадом, а обычным, осенним дымком от печных труб далекой деревни. Эта обыденность казалась сейчас самой невероятной вещью на свете.
Вик и Аня стояли друг напротив друга, разделенные несколькими метрами, которые ощущались как пропасть. Они молчали. Все, что можно было сказать, осталось там, в запечатанном подвале, среди теней и призраков. Слова здесь были бы кощунством.
Он смотрел на нее. Она была бледна, в глазах - бездонная усталость, но и странное спокойствие. Ее дорогое пальто было испачкано пылью и сажей, волосы выбились из строгой прически. Она была жива. Это было чудо, за которое он не мог ни порадоваться, ни возблагодарить Бога. Слишком дорогой была цена.
Она смотрела на него. Он стоял, сутулясь, его лицо, всегда казавшееся ей высеченным из гранита, теперь было просто старым и изможденным. В его глазах не осталось ничего - ни ненависти, ни злобы, ни даже той угрюмой решимости, что вела его через ад. Была пустота. Выжженная, абсолютная пустота, в которой угадывалась лишь тень невыразимой боли. Он был похож на солдата, вернувшегося с войны, где оставил не конечности, а душу.
Он был ее похитителем. Он был причиной гибели ее отца. Он был тем, кто привел ее в этот кошмар. И он же был тем, кто спас ее. Кто прошел с ней бок о бок через все круги ада и дал ей шанс жить. В ее душе не было места простым чувствам. Ненависть смешалась с благодарностью, страх - с непонятной, болезненной близостью, рожденной в совместно пережитом ужасе. Она не могла его простить. Но и не могла его забыть.
Он первым нарушил молчание. Ему нужно было уйти. Оставаться здесь, рядом с ней, было невыносимо. Каждая секунда напоминала ему о том, что он отнял у нее и что ему никогда не вернуть.
- Прощай, Аня, - сказал он.
Его голос был тихим, хриплым, лишенным всякой интонации. Но в этих двух словах была такая тяжесть, такая гора непролитых слез и невысказанных извинений, что она физически почувствовала их груз. Это было прощание не с ней, а со всем, что могло бы быть, со всей его прошлой жизнью, которая окончательно умерла в эту ночь.
Она смотрела на него, и ее губы дрогнули. Она хотела что-то сказать. Спросить, куда он пойдет. Что он будет делать. Сказать ему… что? Спасибо? Это было бы безумием. Проклясть его? Это было бы ложью. В ее душе не осталось места даже для проклятий.
- Береги себя, - прошептала она в ответ.
Это были не слова заботы. Это было констатацией факта. Единственное, что она могла ему пожелать в этом мире, который они для себя создали, - это выжить. Нести свой крест. Как и она будет нести свой.
Он кивнул. Один раз. Коротко. Потом развернулся и пошел. Не оглядываясь. Его широкая, некогда мощная спина теперь казалась согбенной под невидимой тяжестью.
Она смотрела ему вслед. Он удалялся, его фигура становилась все меньше на фоне громадного, равнодушного города, просыпавшегося вдали. Они расходились в разные стороны, не оборачиваясь, как два корабля, пережившие одну бурю, но обреченные на вечное одиночество в разных океанах.
Камера жизни, если бы она существовала, показала бы, как расстояние между ними увеличивается, пока они не становятся двумя одинокими, ничего не значащими точками на фоне унылого осеннего пейзажа. Две судьбы, навсегда искалеченные одной ночью. Два человека, связанные узами, крепче которых нет на свете - узами совместно пережитого ада.
Он не пошел в город. Город был для него чужим, враждебным, полным чужих лиц и чужих жизней. Он пошел туда, где когда-то был его дом. На пустырь. Тот самый, где они с пацанами проводили время.
Ничего не осталось. Ни бочки, ни кострища, ни осколков бутылок. Лишь голая, утоптанная земля, кое-где поросшая чахлой травой, да одинокий, облезлый кирпич, валявшийся в стороне. Ветер гулял по пустоши, завывая в проводах, и этот звук был похож на похоронный марш по его прошлому.
Он помог ей подняться. Она была легкой, как перышко, вся ее хрупкая аристократическая стать куда-то испарилась, осталась лишь воля, закаленная в горниле ужаса.
- Ты уверен? - тихо спросила она, глядя на футляр. - Что будет, когда мы его тронем?
- Не знаю, - честно ответил Вик. - Но что будет, если оставим - знаю.
Этого было достаточно. Они оба знали.
Взять футляр в руки было самым трудным шагом в его жизни. Холод, исходивший от него, был не физическим, а метафизическим - он прожигал душу, вымораживал память, ворошил в сознании обрывки чужих агоний. Ярость Серого, холодный ум Лиса, паника Костлявого и Малого, ненасытная жажда Антиквара - все они кричали внутри этого черного ящика, и их голоса эхом отдавались в его черепе. Его пальцы скользнули по гладкой поверхности, и он почувствовал, как чуть приоткрытая крышка шевельнулась, соблазнительно призывая завершить начатое. Дикий, иррациональный импульс пронзил мозг - один рывок, один взгляд в ту бездну, что пряталась внутри. Узнать наконец лик того, что сожрало его друзей. Но в последний миг его воля, закаленная в горниле этого кошмара, сжалась в стальной ком. Рука, уже готовая сорвать крышку, судорожно дернулась и с силой, от которой дрогнули петли, захлопнула ее наглухо. Глухой щелчок прозвучал как выстрел.
Вик стиснул зубы, поднимая тяжеленный, но теперь намертво закрытый футляр. Рука немела от прикосновения и от адреналина, но это была его ноша. Его расплата. Он не поддался.
- Дай я помогу, - тихо сказала Аня, видя, как он бледнеет.
- Нет, - отрезал он, резче, чем планировал. - Не касайся. Ты и так слишком близко к краю.
Он был прав. Ее душа, не запятнанная темным прошлым, была их единственным щитом. Его же испорченная сущность была подходящим топливом и проводником.
Они вышли из дачи, и мир, ожидавший их снаружи, был вывернут наизнанку. Небо - багровая, пульсирующая рана. Воздух - густой и сладковато-гнилостный. А перед крыльцом, на утоптанной земле, застыл сюрреалистичный автомобильный некрополь.
Прямо перед ними, будто нарочно выставленный для обзора, стоял искореженный «Мерседес» Орлова. Его некогда гордый кузов был смят в уродливую металлическую складку, будто его сжала в кулаке рука великана. Из разбитого окна водительской двери свешивалась рука в белой рубашке, пальцы закостенели в судорожной хватке.
По левую сторону, словно стая железных псов, застыли две темно-бордовые «Волги». Та, что принадлежала Цементу и его людям, выглядела менее пострадавшей, но оттого - лишь жутче. Ее кузов был покрыт густой, стекающей ржавчиной, словно машина проржавела за считанные минуты. Одна дверь была распахнута, и из нее на землю сползала фигура бандита. Его спина была выгнута неестественным образом, а лицо, уткнувшееся в грязь, выражало немой ужас. Он не решился войти внутрь - и этого хватило, чтобы стать жертвой.
Вторая «Волга», та самая, на которой приехал Антиквар, претерпела самые чудовищные изменения. Ее глянцевый кузов был не просто искривлен - он казался «стекающим», как свеча, образуя причудливые, болезненные наплывы металла. Стекло лобовое потрескалось миллионами паутинок, а за ним угадывалась темная, аморфная масса - то, что осталось от водителя. Самого Антиквара рядом не было - лишь его портфель лежал в грязи неподалеку, разорванный, будто его вскрыли невидимые когти.
И посреди этого хаоса, прислонившись спиной к колесу ржавой «Волги», сидел Цемент. Его массивное тело, лишенное теперь всей власти и величия, расползлось в бесформенную груду плоти и ткани. Малиновый пиджак впитал в себя грязь и что-то темное, похожее на нефть. Лицо, заплывшее и безжизненное, застыло в маске последней, животной ярости. Его алчность, та самая, что привела его сюда, в конечном итоге вывернулась наружу и раздавила его самого.
«Камертон» не просто убил. Он проявил самую суть своих жертв в металле и плоти. Страх, гнев, жадность - все это отпечаталось на окружающем мире, превратив его в памятник человеческим порокам.
Вик молча сжал ручку футляра, чувствуя, как леденящая тяжесть артефакта проникает все глубже. Аня, бледная как полотно, неотрывно смотрела на это поле странной битвы, где не было победителей. Это был не просто кошмар. Это было наглядное пророчество о том, что ждет всех, если эта штука вырвется на свободу.
И они несли эту штуку в своих руках.
Давление «Камертона» усиливалось с каждым шагом. Воздух звенел от чужих голосов. Из-за обугленного «Мерседеса» на него смотрело искаженное лицо Серого. Из треснутой «Волги» доносился шепот Лиса: «Вернись… Изучай…» Стеганое сиденье в другой машине шевелилось, принимая форму сгорбившегося в ужасе Костлявого.
Вик шел, глядя прямо перед собой, отсекая призраков силой воли. Он думал только о дороге. О следующем шаге. О необходимости дойти.
Аня шла рядом, ее плечо иногда касалось его руки - не для опоры, а как молчаливый знак: «Я здесь. Мы вместе». Она мысленно строила стену из простых, теплых воспоминаний, пытаясь отгородиться от кошмара, что пульсировал в такт стуку ее сердца.
И это работало. Они шли, два живых островка в мертвом, искаженном мире, оставляя позади дачу и жуткий автомобильный погост. Их связывала не симпатия, а общая цель - запечатать ад, который они сами и выпустили. Цена была уже ясна. Она была разбросана вокруг них в виде исковерканного металла и тел.
Путь к «Горячему Камню» был долгим и изматывающим. Искаженное пространство пыталось сбить их с пути. Дорога петляла, уводила в тупики, иногда им казалось, что они возвращаются к даче. Но Вик, полагаясь на свою обостренную интуицию и память, вел их вперед. Он был проводником в этом аду, а Аня - его моральным якорем.
Они не разговаривали. Не было слов, которые могли бы выразить то, что они чувствовали. Их молчаливое шествие по этому вывернутому наизнанку миру было красноречивее любых речей. Они были двумя островками здравомыслия в океане безумия, и их связывала невидимая нить общего предназначения.
Наконец, впереди, в багровом мареве, показались знакомые очертания. «Горячий Камень». Усадьба выглядела еще более зловещей, чем прежде. Ее стены, казалось, дышали, поглощая искаженный свет малинового неба. Окна были похожи на слепые глазницы, а остроконечные крыши - на кинжалы, воткнутые в пульсирующее небо.
Дверь в усадьбу была распахнута настежь, словно зияющая рана на теле особняка. Еще недавно превращенный властным и тщеславным отцом Ани в подобие дворца, «Горячий Камень» теперь был его зловещей карикатурой. Стены дышали, шептали, струились тенями. Давящая тишина была наполнена гулом, который ощущался не ушами, а самой душой.
«Камертон» в руке Вика вел их, как черный компас. Он тянул его вниз, в подземелье. Воздух в подвале стал тяжелым, густым, пропитанным запахом старого камня и чего-то острого, электрического.
Наконец они оказались в низком, сыром подвале. Вик сразу узнал это место. Вспомнил срочную работу, сбитое дыхание, как они с друзьями аккуратно, почти бережно, разбирали кладку руками, кирпич за кирпичом, боясь лишнего шума.
И там, в дальнем углу, зияло то самое отверстие. Аккуратная груда кирпичей, сложенная их же руками, все еще лежала рядом. А внутри ниши, выточенная из темного базальта, виднелась та самая выемка. Каменное ложе для кошмара.
- Здесь, - хрипло произнес Вик, чувствуя, как артефакт в его руке затрепетал.
Он подошел к нише. Холод от футляра выжег в его ладони все ощущения. «Камертон» сопротивлялся, посылая в его разум последние видения. Он видел «Металлист» тихим и неприкосновенным. Видел лица друзей - живых, смеющихся.
Он с силой встряхнул головой, отгоняя морок.
- Пора, - прошептал он.
Собрав последние силы, он шагнул к нише и с глухим стуком водрузил черный футляр в каменное ложе.
Щелчок был абсолютным. Шипы на крышке с идеальной точностью вошли в пазы на базальте.
И в тот же миг мир содрогнулся.
Оглушительный гул, бывший фоном их существования, разом прекратился. Давящая тяжесть рассеялась.
И тогда кирпичи у подножия стены пришли в движение. Беззвучно, плавно, они понеслись к пролому. Не было скрежета, не было стука - лишь тихое шуршание скользящего камня. Один за другим, они вставали на свои места, подгоняемые невидимой рукой. Через мгновение стена была восстановлена. Идеально ровная, монолитная. Но между кирпичами не было ни грамма раствора - лишь тонкие, ровные швы. Кладка снова стояла, готовая в любой момент снова быть разобранной чьими-то нетерпеливыми руками. Ловушка была установлена заново.
Тишина, которая воцарилась, была иной. Чистой. Глубокой. Лишь тихий скрип старого дома и доносящееся снаружи пение птицы.
Вик отшатнулся от стены, его рука безвольно повисла. Он чувствовал чудовищную внутреннюю пустоту. Он вернул ад в его клетку, но часть его собственной души навсегда осталась запертой там вместе с ним.
Он посмотрел на Аню. Она стояла, прислонившись к каменному косяку, и смотрела на него. И впервые за всю эту ночь на ее лице появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Не радостную, нет. Скорбную. Но все же улыбку облегчения.
Они стояли в тишине подвала, слушая, как мир медленно возвращался к своей нормальной жизни. Кошмар отступил. Ад был запечатан. Ценой невероятных потерь, ценой сломанных судеб, но он был заперт в своем каменном саркофаге.
Они смотрели друг на друга - два изломанных, израненных, но выживших человека. Их разделяла пропасть - он был похитителем, она - жертвой. Но в этот миг они были просто последними людьми в выжженном аду. И тогда что-то щелкнуло. Не в мире, а в них самих.
Это не было нежностью. Не было любовью или благодарностью. Это было что-то темное, изломанное и невероятно сильное. Смесь ненависти к тому, что они видели друг в друге - он в ней напоминание о его падении, она в нем - олицетворение ужаса. И в то же время - болезненное, противоестественное влечение, рожденное в горниле общего кошмара. Возможно, это была последняя, изощренная насмешка «Камертона» - сплести их души не узами спасения, а узами взаимного отвращения и тяги.
Он сделал шаг. Она не отпрянула. Ее взгляд был пустым и бездонным. Он схватил ее за плечи - не для объятия, а с той же грубой силой, с какой когда-то втащил в машину. Их губы сошлись в поцелуе. Это не было прикосновением. Это было сражением. Голодным, яростным, горьким от соли невыплаканных слез и пепла сгоревших душ. Они кусали друг друга, цеплялись, пытаясь вдохнуть друг из друга жизнь или же, наоборот, разделить оставшуюся боль. Это было прощание, месть и отчаянная попытка доказать, что они еще живые, еще способны чувствовать что-то, даже если это что-то - извращенное подобие близости.
Рассвет над «Горячим Камнем» был не живописным, а скорее клиническим. Серое, водянистое светило медленно поднималось над горизонтом, не согревая и не обещая нового дня, а лишь подсвечивая ущербность и запустение. Свет падал на почерневшие стены усадьбы, на заросший бурьяном парк, на два одиноких силуэта, стоящих на пустыре неподалеку - том самом, где когда-то горели костры и слышался смех молодых пацанов.
Воздух был чистым, холодным, пахнущим прелой листвой и дымом - но не адским смрадом, а обычным, осенним дымком от печных труб далекой деревни. Эта обыденность казалась сейчас самой невероятной вещью на свете.
Вик и Аня стояли друг напротив друга, разделенные несколькими метрами, которые ощущались как пропасть. Они молчали. Все, что можно было сказать, осталось там, в запечатанном подвале, среди теней и призраков. Слова здесь были бы кощунством.
Он смотрел на нее. Она была бледна, в глазах - бездонная усталость, но и странное спокойствие. Ее дорогое пальто было испачкано пылью и сажей, волосы выбились из строгой прически. Она была жива. Это было чудо, за которое он не мог ни порадоваться, ни возблагодарить Бога. Слишком дорогой была цена.
Она смотрела на него. Он стоял, сутулясь, его лицо, всегда казавшееся ей высеченным из гранита, теперь было просто старым и изможденным. В его глазах не осталось ничего - ни ненависти, ни злобы, ни даже той угрюмой решимости, что вела его через ад. Была пустота. Выжженная, абсолютная пустота, в которой угадывалась лишь тень невыразимой боли. Он был похож на солдата, вернувшегося с войны, где оставил не конечности, а душу.
Он был ее похитителем. Он был причиной гибели ее отца. Он был тем, кто привел ее в этот кошмар. И он же был тем, кто спас ее. Кто прошел с ней бок о бок через все круги ада и дал ей шанс жить. В ее душе не было места простым чувствам. Ненависть смешалась с благодарностью, страх - с непонятной, болезненной близостью, рожденной в совместно пережитом ужасе. Она не могла его простить. Но и не могла его забыть.
Он первым нарушил молчание. Ему нужно было уйти. Оставаться здесь, рядом с ней, было невыносимо. Каждая секунда напоминала ему о том, что он отнял у нее и что ему никогда не вернуть.
- Прощай, Аня, - сказал он.
Его голос был тихим, хриплым, лишенным всякой интонации. Но в этих двух словах была такая тяжесть, такая гора непролитых слез и невысказанных извинений, что она физически почувствовала их груз. Это было прощание не с ней, а со всем, что могло бы быть, со всей его прошлой жизнью, которая окончательно умерла в эту ночь.
Она смотрела на него, и ее губы дрогнули. Она хотела что-то сказать. Спросить, куда он пойдет. Что он будет делать. Сказать ему… что? Спасибо? Это было бы безумием. Проклясть его? Это было бы ложью. В ее душе не осталось места даже для проклятий.
- Береги себя, - прошептала она в ответ.
Это были не слова заботы. Это было констатацией факта. Единственное, что она могла ему пожелать в этом мире, который они для себя создали, - это выжить. Нести свой крест. Как и она будет нести свой.
Он кивнул. Один раз. Коротко. Потом развернулся и пошел. Не оглядываясь. Его широкая, некогда мощная спина теперь казалась согбенной под невидимой тяжестью.
Она смотрела ему вслед. Он удалялся, его фигура становилась все меньше на фоне громадного, равнодушного города, просыпавшегося вдали. Они расходились в разные стороны, не оборачиваясь, как два корабля, пережившие одну бурю, но обреченные на вечное одиночество в разных океанах.
Камера жизни, если бы она существовала, показала бы, как расстояние между ними увеличивается, пока они не становятся двумя одинокими, ничего не значащими точками на фоне унылого осеннего пейзажа. Две судьбы, навсегда искалеченные одной ночью. Два человека, связанные узами, крепче которых нет на свете - узами совместно пережитого ада.
Он не пошел в город. Город был для него чужим, враждебным, полным чужих лиц и чужих жизней. Он пошел туда, где когда-то был его дом. На пустырь. Тот самый, где они с пацанами проводили время.
Ничего не осталось. Ни бочки, ни кострища, ни осколков бутылок. Лишь голая, утоптанная земля, кое-где поросшая чахлой травой, да одинокий, облезлый кирпич, валявшийся в стороне. Ветер гулял по пустоши, завывая в проводах, и этот звук был похож на похоронный марш по его прошлому.
