- Решайте сами.
Больше ничего. Ни одобрения. Ни осуждения. Ни совета.
Затем он так же медленно развернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к своей сторожке. Его спина, прямая и негнущаяся, была обращена к ним. Он уходил. Он выходил из игры.
Эффект от его слов был ошеломляющим. Сначала все стояли в ступоре, не веря своим ушам. А потом гул возобновился с новой, удвоенной силой.
- Что это значит? «Решайте сами»? - почти плакал дядя Миша. - Он что, нас бросает?
- Он не против! - с торжеством кричал молодой парень. - Слышите? Он не против! Значит, можно!
Его нейтралитет был истолкован диаметрально противоположно. Для стариков это было предательством, знаком того, что их последний защитник отступил. Для молодежи - молчаливым благословением, разрешением на сделку.
Артем наблюдал за этой сценой, и на его лице застыла странная, не читающаяся улыбка. Он добился своего. Он разрушил монолит. Он внес раскол в эту общину. Сторож, этот каменный идол, своей кажущейся нейтральностью парадоксальным образом ощутимо поддержал его сторону. Он не стал сопротивляться, а значит, дал зеленый свет тем, кто жаждал перемен.
Но, глядя на удаляющуюся спину Виктора, Артем почувствовал не триумф, а ледяную струю страха, пробежавшую по его спине. Этот человек не проиграл. Он просто устранился. Он как бы говорил: «Хотите разрушить свой мир? Пожалуйста. Ваша воля. Ваша ответственность».
И в этой абсолютной, леденящей душу отстраненности Артем почувствовал самое яростное и беспощадное сопротивление, с которым он сталкивался в жизни. Потому что бороться можно с врагом. Но как бороться с тем, кто просто смотрит со стороны, как ты сам себя уничтожаешь? Дверь в сторожку захлопнулась. Судья покинул поле, оставив их наедине с их собственной алчностью, страхами и грядущими последствиями. И Артем с ужасом понял, что его победа была пирровой. Он выиграл битву, но проиграл что-то гораздо более важное. И теперь ему самому предстояло пожинать плоды того хаоса, который он посеял.
...1992
Возвращение в кабинет Цемента было похоже на добровольное восхождение на эшафот. На этот раз они шли не по приказу, а по своему собственному, роковому решению, и от этого каждый шаг по той же грязной лестнице, каждый вдох того же спертого, пропахшего табаком и пороком воздуха давался им с невероятным трудом. Они снова вошли в подвал кафе «У Лехи», и на этот раз их не заставляли ждать. Дверь в логово авторитета была приоткрыта, словно их уже ждали.
Кабинет не изменился. Все тот же зеленый абажур, отбрасывающий болотный свет на заваленный бумагами и пустыми бутылками стол. Все тот же человек в шейном платке, бестелесный и молчаливый, сидевший в своем углу и изучавший узоры на собственных длинных пальцах. И все тот же Цемент, восседавший за столом, как жаба на куче гниющих листьев. Увидев их, он не стал изображать отеческую улыбку. Его маленькие, свиные глазки блеснули холодным, деловым удовлетворением. Он знал, что они вернутся. Он знал, что не ошибается в людях.
- Ну что, братва, поумнели? - его сиплый голос прозвучал скорее как констатация факта, чем как вопрос.
Вик шагнул вперед, оттеснив слегка робевших за его спиной друзей. Он стоял прямо, его плечи были развернуты, но лицо оставалось каменной маской, за которой он пытался скрыть бурлящую внутри него смесь отвращения, гнева и леденящего душу предчувствия.
- Мы беремся, - коротко бросил Вик, не удостаивая Цемента взглядом. Он смотрел куда-то в пространство за его головой.
Цемент довольно хмыкнул, и его тучное тело содрогнулось от беззвучного смеха. Он потянулся к тому же ящику стола и извлек оттуда не одну, а две толстые пачки купюр, перетянутых банковской лентой. Деньги были теми же - новенькими, хрустящими, пахнущими властью.
- Вот. Аванс. Остальное после. - он швырнул пачки на край стола. Они тяжело шлепнулись о дерево, и этот звук отозвался в тишине комнаты, как выстрел.
Все взгляды пятерки устремились на деньги. Серый сглотнул слюну, его глаза расширились. Костлявый не мог оторвать от них восторженного взгляда. Лис смотрел с холодным любопытством, словно на интересный химический реактив. Малый прятался за спинами других, но и он смотрел на пачки с суеверным страхом и вожделением.
Вик медленно, почти нехотя, подошел к столу. Его движения были механическими, лишенными всякой эмоции. Он протянул руку и взял деньги. Бумага была прохладной и шершавой под его пальцами. Пачка была тяжелой, невероятно тяжелой. Он чувствовал вес денег не только в руке, но и на своей душе. В этот момент он с предельной ясностью осознал, что берет не просто плату за работу. Он чувствовал, что продает не просто свои услуги, а часть своей души. Часть своей чести, своих принципов, всего того, что делало его Виком, лидером, человеком, которому доверяют. Он заключал сделку с дьяволом, и плата за нее была куда выше, чем эти две пачки бумаги. Его лицо оставалось абсолютно неподвижным, каменным, но внутри него все кричало от протеста и стыда.
- Не подведи, пацан, - тихо, но с отчетливой угрозой проговорил Цемент. - За дверью пока подождите. Инструкции позже будут.
Вик не ответил. Он просто сунул деньги во внутренний карман своей кожаной куртки. Тяжесть в груди стала невыносимой. Он кивком подозвал своих ошеломленных друзей и, не прощаясь, повернулся к выходу. Они поплелись за ним, как стадо овец, уводямое на заклание. Сделка была заключена. Путь в ад был оплачен и открыт.
Следующим днём их штаб-квартира, заброшенный сарай, преобразился. Теперь это был не просто клуб по интересам, а военный штаб, центр планирования преступления. На ящике из-под консервов, служившем столом, был разложен большой лист ватмана. На нем Лис, дрожащей от возбуждения рукой, выводил четкие, почти каллиграфические линии. Это была схема усадьбы «Горячий Камень», полученная от Цемента.
Воздух в сарае был густым от дыма сигарет и запаха пота. Все пятеро, включая Вика, столпились вокруг импровизированного стола. Аванс, туго лежавший в кармане Вика, витал в воздухе незримым призраком, делая их одновременно и возбужденными, и нервными.
- Орлов в этот день запланировал из города уехать, в доме его не будет. Смотрите - Лис ткнул карандашом в схему. Его голос звучал лекционно, с легкой дрожью энтузиазма. - Главный вход, парадное - тут всегда два охранника со стволами сидит. Не наш вариант. Наш путь - здесь.
Он перевел карандаш на задний фасад здания.
- Котельная. Служебный вход. Используется для подвоза угля и технических нужд. Охрана здесь минимальна - один человек на смену, и то не всегда. Дверь старинная, деревянная, с простым замком. Берем тихо.
Серый, стоявший рядом, мрачно хмыкнул.
- Один охранник - это ясно. Берем тихо - как? По голове?
- Нет! - резко, почти крикнул Вик. Его голос прозвучал как удар хлыста, заставив всех вздрогнуть. - Никаких по голове. Никакого насилия. Только в крайнем случае, для самообороны. И то - минимум.
Он посмотрел на каждого из них, и в его глазах горел стальной огонь.
- Маски. Перчатки. С самого начала и до самого конца. Никаких отпечатков. Никаких имен. Никто никого не называет по имени. Ни единого звука. Мы - тени. Понятно?
Они закивали, серьезные и напуганные.
Лис продолжил, показывая карандашом путь по внутренним помещениям.
- Из котельной - вот сюда, в служебный коридор. Вход в подвал здесь. Дверь, скорее всего, не заперается. Если не вспугнём охранников на главном входе. Может и получится всё сделать тихо.
- А что в подвале? - спросил Костлявый, ежась от холода, которого не было.
- В подвале типа казематы со сводчатыми потолками, - ответил Лис. - Вот в этом в стене ниша есть, - Лис указал на нарисованную на плане стрелку указывающую на одну из стен подвала. - Там якобы кирпичи нечем не скреплённые, их разобрать за ними должен быть этот самый камертон.
- А если его там нет? - прошептал Малой из своего угла.
- Ну проверим - кивнул Лис. - Должен быть. Типа в черном футляре, по словам того бледного, что с Цементом был. Как там его?... Антиквар, короче... В общем берем только то что будет за кирпичной кладкой. Больше - ничего.
Вик снова вмешался, его лицо было напряжено до предела.
- Слушайте все и запомните. От начала до конца - десять минут. Не секунды больше. Я засекаю. Входим, нейтрализуем охраника в котельной, связываем и оставляем. Идем в подвал, вскрываем, забираем футляр, выходим. Один шорох, один подозрительный звук, который я услышу, - и мы сливаемся. Бросаем все и уходим. Пусто. Это не обсуждению. Это - приказ.
Его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор. Он пытался выстроить для них максимально безопасный маршрут в самом сердце опасности. Он пытался контролировать все, что можно было контролировать. Но в его собственной душе жил червь сомнения. Он чувствовал, что никакие планы, никакие предосторожности не спасут их от того, что ждало в той усадьбе. Он смотрел на горящие глаза Лиса, на возбужденное лицо Серого, на испуганные лица Костлявого и Малого, и понимал, что ведет их не к богатству, а к гибели. И все, что он мог сделать, - это попытаться сделать эту гибель быстрой и безболезненной.
Ночь перед выездом. Сарай был погружен в непривычную, гнетущую тишину. Все было готово. Черные, обтягивающие костюмы, маски-балаклавы, перчатки, инструменты для вскрытия - все было аккуратно сложено в спортивную сумку. Деньги, аванс, лежали в тайнике. Казалось, все, что оставалось, - это ждать.
Но ждать было невыносимо. Предыдущий азарт, пьянящее опьянение от легких денег, сменилось тяжелым, липким, нервным напряжением. Оно витало в воздухе, его можно было почти пощупать.
Серый сидел на корточках у печки-буржуйки и нервно лузгал семечки выплёвывая шелуха себе под ноги. Его мощные руки дрожали. Он пытался казаться крутым и невозмутимым, но страх выдавали его глаза - они бегали по сторонам, не находя покоя.
Костлявый нервно прохаживался из угла в угол, его длинные конечности двигались резко и угловато. Он что-то бормотал себе под нос, обрывки молитв или ругательств, было непонятно.
Лис сидел на своем ящике и снова и снова перепроверял инструменты, протирал линзы очков, хотя они и так были чистыми. Его лицо было бледным, сосредоточенным, но в его глазах, помимо страха, читалась неутолимая жажда знания, дикое любопытство к тому артефакту, который им предстояло похитить.
Малой забился в свой самый темный угол и не вылезал оттуда. Он сидел, обхватив колени руками, и раскачивался из стороны в сторону, словно больной ребенок. Его не было слышно, но по подрагиванию его плеч было ясно, что он плачет.
Вик стоял у единственного забитого досками окна и смотрел в щель на темнеющее небо. Он не двигался. Он просто смотрел. И в этот момент он смотрел на своих товарищей, словно пытаясь запечатлеть их лица такими - живыми, напуганными, полными глупых надежд и отчаянной бравады. Он видел Серого с его тупой силой, Костлявого с его вечными сомнениями, Лиса с его гибким умом, Малого с его животным страхом. Его братство. Его семья. И он знал, что после этой ночи ничего уже не будет прежним. Что бы ни случилось, они уже перешли некую незримую черту, и обратной дороги нет. Он пытался запомнить их живыми, потому что смутно чувствовал, что завтра кого-то из них он может увидеть в последний раз.
Прошло еще полчаса. Тишина становилась невыносимой. Даже Серый перестал лузгать семечки и просто сидел, уставившись в пол.
Вик глубоко вздохнул. Он почувствовал, что дальше ждать нельзя. Иначе кто-то не выдержит, сломается, побежит или наделает глупостей.
Он медленно повернулся от окна. Его лицо в полумраке было похоже на маску древнего воина перед последней битвой. Он потушил окурок о подошву ботинка - жест абсолютно автоматический, но в этой тишине прозвучавший как ружейный выстрел.
Все взгляды устремились на него. Серый поднял голову. Костлявый замер на середине шага. Лис перестал протирать очки. Малой перестал раскачиваться.
Вик обвел их всех своим тяжелым, усталым взглядом. Он видел их страх. И он знал, что должен быть сильным. За всех.
Он произнес всего два слова. Его голос был низким, хриплым, но абсолютно твердым, без тени сомнения или страха. В нем звучала вся тяжесть принятого решения, вся ответственность и вся обреченность.
- Поехали.
Эти два слова прозвучали в гробовой тишине сарая не как призыв к действию, а как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Они отрезали их от прошлого, от нормальной жизни, от всего, что было до этого момента. С этого мига их путь лежал только вперед, в ночь, навстречу их общей судьбе, которая уже поджидала их в темных коридорах усадьбы «Горячий Камень».
Никто не сказал ни слова. Серый тяжело поднялся, его лицо стало решительным. Костлявый выпрямился, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Лис быстро, почти лихорадочно, стал складывать свои инструменты в сумку. Малой, всхлипнув, выполз из своего угла.
Они молча вышли из сарая в холодную осеннюю ночь. Никто не оглянулся на свое убежище. Они сели в ждущую «девятку», и Вик, скрипя зубами, повернул ключ зажигания. Машина рванула с места, увозя их от прошлого и прямо в пасть будущего, которое уже открывалось перед ними, черное и беззвездное. Их авантюра началась. И обратного пути не было.
...Наши дни
Кабинет Артема был его цитаделью, местом, где он чувствовал себя богом и творцом. Пространство, выдержанное в стиле минимализма, с панорамным остеклением, открывающим вид на новый район города, было подчинено строгой логике и контролю. Здесь все было предсказуемо: ровный гул системы кондиционирования, мягкий свет встроенных лед-панелей, идеальная чистота поверхностей из черного стекла и полированного металла. За своим столом Артем выстраивал цифровые империи, просчитывал многоходовки, играл судьбами бизнесов
и людей. Здесь не было места хаосу.
Он работал над финальной версией бизнес-плана по реновации «Металлиста». Документ был почти готов, оставались последние штрихи. На огромном изогнутом мониторе с разрешением 4K были развернуты таблицы, графики, 3D-визуализации будущего торгового центра. Цифры складывались в стройные колонки, проценты обещали басношную прибыль. Все шло по плану. Собрание в кооперативе, несмотря на мрачное молчание того сторожа, показало - сопротивление ломается. Есть достаточное число тех, кто готов продаться. Осталось лишь немного поджать тиски, оказать точечное давление, и стена рухнет окончательно.
Артем углубился в расчеты, его пальцы быстро стучали по механической клавиатуре, выводя на экран очередные выкладки. И именно в этот момент, на пике концентрации, его мозг, настроенный на анализ и логику, дал сбой.
Сначала это было едва заметное мерцание по краям монитора. Он не придал этому значения, списав на усталость глаз. Но через несколько секунд экран… погас. Не так, как при отключении питания - не резко и с щелчком, а словно свет был выдавлен из него некой внешней силой. Чернота, установившаяся на дисплее, была неестественно густой, глубокой, абсолютной. Она была не отсутствием света, а некой самостоятельной, жидкой субстанцией.
И в этой черноте, как в зеркале, он увидел отражение. Свое? Нет. Черты были смазаны, искажены, словно отражение в воде, куда бросили камень. Это было чье-то лицо - бледное, вытянутое, с впалыми щеками и пустыми, темными провалами вместо глаз.
Больше ничего. Ни одобрения. Ни осуждения. Ни совета.
Затем он так же медленно развернулся и, не оглядываясь, пошел обратно к своей сторожке. Его спина, прямая и негнущаяся, была обращена к ним. Он уходил. Он выходил из игры.
Эффект от его слов был ошеломляющим. Сначала все стояли в ступоре, не веря своим ушам. А потом гул возобновился с новой, удвоенной силой.
- Что это значит? «Решайте сами»? - почти плакал дядя Миша. - Он что, нас бросает?
- Он не против! - с торжеством кричал молодой парень. - Слышите? Он не против! Значит, можно!
Его нейтралитет был истолкован диаметрально противоположно. Для стариков это было предательством, знаком того, что их последний защитник отступил. Для молодежи - молчаливым благословением, разрешением на сделку.
Артем наблюдал за этой сценой, и на его лице застыла странная, не читающаяся улыбка. Он добился своего. Он разрушил монолит. Он внес раскол в эту общину. Сторож, этот каменный идол, своей кажущейся нейтральностью парадоксальным образом ощутимо поддержал его сторону. Он не стал сопротивляться, а значит, дал зеленый свет тем, кто жаждал перемен.
Но, глядя на удаляющуюся спину Виктора, Артем почувствовал не триумф, а ледяную струю страха, пробежавшую по его спине. Этот человек не проиграл. Он просто устранился. Он как бы говорил: «Хотите разрушить свой мир? Пожалуйста. Ваша воля. Ваша ответственность».
И в этой абсолютной, леденящей душу отстраненности Артем почувствовал самое яростное и беспощадное сопротивление, с которым он сталкивался в жизни. Потому что бороться можно с врагом. Но как бороться с тем, кто просто смотрит со стороны, как ты сам себя уничтожаешь? Дверь в сторожку захлопнулась. Судья покинул поле, оставив их наедине с их собственной алчностью, страхами и грядущими последствиями. И Артем с ужасом понял, что его победа была пирровой. Он выиграл битву, но проиграл что-то гораздо более важное. И теперь ему самому предстояло пожинать плоды того хаоса, который он посеял.
...1992
Возвращение в кабинет Цемента было похоже на добровольное восхождение на эшафот. На этот раз они шли не по приказу, а по своему собственному, роковому решению, и от этого каждый шаг по той же грязной лестнице, каждый вдох того же спертого, пропахшего табаком и пороком воздуха давался им с невероятным трудом. Они снова вошли в подвал кафе «У Лехи», и на этот раз их не заставляли ждать. Дверь в логово авторитета была приоткрыта, словно их уже ждали.
Кабинет не изменился. Все тот же зеленый абажур, отбрасывающий болотный свет на заваленный бумагами и пустыми бутылками стол. Все тот же человек в шейном платке, бестелесный и молчаливый, сидевший в своем углу и изучавший узоры на собственных длинных пальцах. И все тот же Цемент, восседавший за столом, как жаба на куче гниющих листьев. Увидев их, он не стал изображать отеческую улыбку. Его маленькие, свиные глазки блеснули холодным, деловым удовлетворением. Он знал, что они вернутся. Он знал, что не ошибается в людях.
- Ну что, братва, поумнели? - его сиплый голос прозвучал скорее как констатация факта, чем как вопрос.
Вик шагнул вперед, оттеснив слегка робевших за его спиной друзей. Он стоял прямо, его плечи были развернуты, но лицо оставалось каменной маской, за которой он пытался скрыть бурлящую внутри него смесь отвращения, гнева и леденящего душу предчувствия.
- Мы беремся, - коротко бросил Вик, не удостаивая Цемента взглядом. Он смотрел куда-то в пространство за его головой.
Цемент довольно хмыкнул, и его тучное тело содрогнулось от беззвучного смеха. Он потянулся к тому же ящику стола и извлек оттуда не одну, а две толстые пачки купюр, перетянутых банковской лентой. Деньги были теми же - новенькими, хрустящими, пахнущими властью.
- Вот. Аванс. Остальное после. - он швырнул пачки на край стола. Они тяжело шлепнулись о дерево, и этот звук отозвался в тишине комнаты, как выстрел.
Все взгляды пятерки устремились на деньги. Серый сглотнул слюну, его глаза расширились. Костлявый не мог оторвать от них восторженного взгляда. Лис смотрел с холодным любопытством, словно на интересный химический реактив. Малый прятался за спинами других, но и он смотрел на пачки с суеверным страхом и вожделением.
Вик медленно, почти нехотя, подошел к столу. Его движения были механическими, лишенными всякой эмоции. Он протянул руку и взял деньги. Бумага была прохладной и шершавой под его пальцами. Пачка была тяжелой, невероятно тяжелой. Он чувствовал вес денег не только в руке, но и на своей душе. В этот момент он с предельной ясностью осознал, что берет не просто плату за работу. Он чувствовал, что продает не просто свои услуги, а часть своей души. Часть своей чести, своих принципов, всего того, что делало его Виком, лидером, человеком, которому доверяют. Он заключал сделку с дьяволом, и плата за нее была куда выше, чем эти две пачки бумаги. Его лицо оставалось абсолютно неподвижным, каменным, но внутри него все кричало от протеста и стыда.
- Не подведи, пацан, - тихо, но с отчетливой угрозой проговорил Цемент. - За дверью пока подождите. Инструкции позже будут.
Вик не ответил. Он просто сунул деньги во внутренний карман своей кожаной куртки. Тяжесть в груди стала невыносимой. Он кивком подозвал своих ошеломленных друзей и, не прощаясь, повернулся к выходу. Они поплелись за ним, как стадо овец, уводямое на заклание. Сделка была заключена. Путь в ад был оплачен и открыт.
Следующим днём их штаб-квартира, заброшенный сарай, преобразился. Теперь это был не просто клуб по интересам, а военный штаб, центр планирования преступления. На ящике из-под консервов, служившем столом, был разложен большой лист ватмана. На нем Лис, дрожащей от возбуждения рукой, выводил четкие, почти каллиграфические линии. Это была схема усадьбы «Горячий Камень», полученная от Цемента.
Воздух в сарае был густым от дыма сигарет и запаха пота. Все пятеро, включая Вика, столпились вокруг импровизированного стола. Аванс, туго лежавший в кармане Вика, витал в воздухе незримым призраком, делая их одновременно и возбужденными, и нервными.
- Орлов в этот день запланировал из города уехать, в доме его не будет. Смотрите - Лис ткнул карандашом в схему. Его голос звучал лекционно, с легкой дрожью энтузиазма. - Главный вход, парадное - тут всегда два охранника со стволами сидит. Не наш вариант. Наш путь - здесь.
Он перевел карандаш на задний фасад здания.
- Котельная. Служебный вход. Используется для подвоза угля и технических нужд. Охрана здесь минимальна - один человек на смену, и то не всегда. Дверь старинная, деревянная, с простым замком. Берем тихо.
Серый, стоявший рядом, мрачно хмыкнул.
- Один охранник - это ясно. Берем тихо - как? По голове?
- Нет! - резко, почти крикнул Вик. Его голос прозвучал как удар хлыста, заставив всех вздрогнуть. - Никаких по голове. Никакого насилия. Только в крайнем случае, для самообороны. И то - минимум.
Он посмотрел на каждого из них, и в его глазах горел стальной огонь.
- Маски. Перчатки. С самого начала и до самого конца. Никаких отпечатков. Никаких имен. Никто никого не называет по имени. Ни единого звука. Мы - тени. Понятно?
Они закивали, серьезные и напуганные.
Лис продолжил, показывая карандашом путь по внутренним помещениям.
- Из котельной - вот сюда, в служебный коридор. Вход в подвал здесь. Дверь, скорее всего, не заперается. Если не вспугнём охранников на главном входе. Может и получится всё сделать тихо.
- А что в подвале? - спросил Костлявый, ежась от холода, которого не было.
- В подвале типа казематы со сводчатыми потолками, - ответил Лис. - Вот в этом в стене ниша есть, - Лис указал на нарисованную на плане стрелку указывающую на одну из стен подвала. - Там якобы кирпичи нечем не скреплённые, их разобрать за ними должен быть этот самый камертон.
- А если его там нет? - прошептал Малой из своего угла.
- Ну проверим - кивнул Лис. - Должен быть. Типа в черном футляре, по словам того бледного, что с Цементом был. Как там его?... Антиквар, короче... В общем берем только то что будет за кирпичной кладкой. Больше - ничего.
Вик снова вмешался, его лицо было напряжено до предела.
- Слушайте все и запомните. От начала до конца - десять минут. Не секунды больше. Я засекаю. Входим, нейтрализуем охраника в котельной, связываем и оставляем. Идем в подвал, вскрываем, забираем футляр, выходим. Один шорох, один подозрительный звук, который я услышу, - и мы сливаемся. Бросаем все и уходим. Пусто. Это не обсуждению. Это - приказ.
Его слова повисли в воздухе, холодные и неумолимые, как приговор. Он пытался выстроить для них максимально безопасный маршрут в самом сердце опасности. Он пытался контролировать все, что можно было контролировать. Но в его собственной душе жил червь сомнения. Он чувствовал, что никакие планы, никакие предосторожности не спасут их от того, что ждало в той усадьбе. Он смотрел на горящие глаза Лиса, на возбужденное лицо Серого, на испуганные лица Костлявого и Малого, и понимал, что ведет их не к богатству, а к гибели. И все, что он мог сделать, - это попытаться сделать эту гибель быстрой и безболезненной.
Ночь перед выездом. Сарай был погружен в непривычную, гнетущую тишину. Все было готово. Черные, обтягивающие костюмы, маски-балаклавы, перчатки, инструменты для вскрытия - все было аккуратно сложено в спортивную сумку. Деньги, аванс, лежали в тайнике. Казалось, все, что оставалось, - это ждать.
Но ждать было невыносимо. Предыдущий азарт, пьянящее опьянение от легких денег, сменилось тяжелым, липким, нервным напряжением. Оно витало в воздухе, его можно было почти пощупать.
Серый сидел на корточках у печки-буржуйки и нервно лузгал семечки выплёвывая шелуха себе под ноги. Его мощные руки дрожали. Он пытался казаться крутым и невозмутимым, но страх выдавали его глаза - они бегали по сторонам, не находя покоя.
Костлявый нервно прохаживался из угла в угол, его длинные конечности двигались резко и угловато. Он что-то бормотал себе под нос, обрывки молитв или ругательств, было непонятно.
Лис сидел на своем ящике и снова и снова перепроверял инструменты, протирал линзы очков, хотя они и так были чистыми. Его лицо было бледным, сосредоточенным, но в его глазах, помимо страха, читалась неутолимая жажда знания, дикое любопытство к тому артефакту, который им предстояло похитить.
Малой забился в свой самый темный угол и не вылезал оттуда. Он сидел, обхватив колени руками, и раскачивался из стороны в сторону, словно больной ребенок. Его не было слышно, но по подрагиванию его плеч было ясно, что он плачет.
Вик стоял у единственного забитого досками окна и смотрел в щель на темнеющее небо. Он не двигался. Он просто смотрел. И в этот момент он смотрел на своих товарищей, словно пытаясь запечатлеть их лица такими - живыми, напуганными, полными глупых надежд и отчаянной бравады. Он видел Серого с его тупой силой, Костлявого с его вечными сомнениями, Лиса с его гибким умом, Малого с его животным страхом. Его братство. Его семья. И он знал, что после этой ночи ничего уже не будет прежним. Что бы ни случилось, они уже перешли некую незримую черту, и обратной дороги нет. Он пытался запомнить их живыми, потому что смутно чувствовал, что завтра кого-то из них он может увидеть в последний раз.
Прошло еще полчаса. Тишина становилась невыносимой. Даже Серый перестал лузгать семечки и просто сидел, уставившись в пол.
Вик глубоко вздохнул. Он почувствовал, что дальше ждать нельзя. Иначе кто-то не выдержит, сломается, побежит или наделает глупостей.
Он медленно повернулся от окна. Его лицо в полумраке было похоже на маску древнего воина перед последней битвой. Он потушил окурок о подошву ботинка - жест абсолютно автоматический, но в этой тишине прозвучавший как ружейный выстрел.
Все взгляды устремились на него. Серый поднял голову. Костлявый замер на середине шага. Лис перестал протирать очки. Малой перестал раскачиваться.
Вик обвел их всех своим тяжелым, усталым взглядом. Он видел их страх. И он знал, что должен быть сильным. За всех.
Он произнес всего два слова. Его голос был низким, хриплым, но абсолютно твердым, без тени сомнения или страха. В нем звучала вся тяжесть принятого решения, вся ответственность и вся обреченность.
- Поехали.
Эти два слова прозвучали в гробовой тишине сарая не как призыв к действию, а как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Они отрезали их от прошлого, от нормальной жизни, от всего, что было до этого момента. С этого мига их путь лежал только вперед, в ночь, навстречу их общей судьбе, которая уже поджидала их в темных коридорах усадьбы «Горячий Камень».
Никто не сказал ни слова. Серый тяжело поднялся, его лицо стало решительным. Костлявый выпрямился, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Лис быстро, почти лихорадочно, стал складывать свои инструменты в сумку. Малой, всхлипнув, выполз из своего угла.
Они молча вышли из сарая в холодную осеннюю ночь. Никто не оглянулся на свое убежище. Они сели в ждущую «девятку», и Вик, скрипя зубами, повернул ключ зажигания. Машина рванула с места, увозя их от прошлого и прямо в пасть будущего, которое уже открывалось перед ними, черное и беззвездное. Их авантюра началась. И обратного пути не было.
Глава 5.
...Наши дни
Кабинет Артема был его цитаделью, местом, где он чувствовал себя богом и творцом. Пространство, выдержанное в стиле минимализма, с панорамным остеклением, открывающим вид на новый район города, было подчинено строгой логике и контролю. Здесь все было предсказуемо: ровный гул системы кондиционирования, мягкий свет встроенных лед-панелей, идеальная чистота поверхностей из черного стекла и полированного металла. За своим столом Артем выстраивал цифровые империи, просчитывал многоходовки, играл судьбами бизнесов
и людей. Здесь не было места хаосу.
Он работал над финальной версией бизнес-плана по реновации «Металлиста». Документ был почти готов, оставались последние штрихи. На огромном изогнутом мониторе с разрешением 4K были развернуты таблицы, графики, 3D-визуализации будущего торгового центра. Цифры складывались в стройные колонки, проценты обещали басношную прибыль. Все шло по плану. Собрание в кооперативе, несмотря на мрачное молчание того сторожа, показало - сопротивление ломается. Есть достаточное число тех, кто готов продаться. Осталось лишь немного поджать тиски, оказать точечное давление, и стена рухнет окончательно.
Артем углубился в расчеты, его пальцы быстро стучали по механической клавиатуре, выводя на экран очередные выкладки. И именно в этот момент, на пике концентрации, его мозг, настроенный на анализ и логику, дал сбой.
Сначала это было едва заметное мерцание по краям монитора. Он не придал этому значения, списав на усталость глаз. Но через несколько секунд экран… погас. Не так, как при отключении питания - не резко и с щелчком, а словно свет был выдавлен из него некой внешней силой. Чернота, установившаяся на дисплее, была неестественно густой, глубокой, абсолютной. Она была не отсутствием света, а некой самостоятельной, жидкой субстанцией.
И в этой черноте, как в зеркале, он увидел отражение. Свое? Нет. Черты были смазаны, искажены, словно отражение в воде, куда бросили камень. Это было чье-то лицо - бледное, вытянутое, с впалыми щеками и пустыми, темными провалами вместо глаз.
