Ответом мне стал тяжёлый вздох.
Когда мы были всего в паре сотен метров от толпы я увидела бегущую к нам навстречу Барашка. Беспокойство, отражённое на её лице, заставило мысленно поморщиться. Чувствуя неприятие к этой её эмоции я решила обратить внимание на другое. Макошь одарила Ядде почти тем же, чем и меня. Только венец был золотым — видимо, из чистого Солнечного света, а не Лунного — а жемчуг на шее и в волосах красным и жёлтым. Ах да, узоры на коже тоже бликовали золотом. Мысль о том, что красного жемчуга не бывает, если его в этот цвет не выкрасить, промелькнула и забылась. Тёмно-синего в обычных реках и морях тоже нет, но это не значит, что он не водится в реке Смородине. Но такая цветовая гамма была забавна, учитывая, что Ядде адептка Серебряного Дома. Однако ей так шло куда больше, чем если бы на ней, как и на мне, было серебро.
Из чистого любопытства приглядевшись к её венку, увидела в нём золотые листья папоротника, цветы ромашки и розы шиповника. Я помнила их значение в славянской символике. Папоротник — растение путников, ромашка — цветок верности и чистоты, шиповник — доблесть и сила. О да, всё это прекрасно чувствовалось в Барашке. Но с папоротником даже забавно — цыгане странники по праву рождения, так что значение можно понимать буквально. Однако вот как, значит… Её Макошь сравнила с силой, верностью и искренностью, а меня — с ядом в прекрасном обличии. А если учесть, что мак в символике славян означал ещё и вечную память рода, что в случае со мной можно читать буквально как папоротник у Барашка, что иронично вдвойне. Зоркий у богини, однако, глаз.
Когда Ядде, чуть запыхавшись, подбежала к нам, я остановилась, чувствуя чуть позади себя ставший пристальным взгляд Волкова, и приготовилась услышать что-то в стиле «ты никого не убила?». Этого всегда боялись мои родители и я сама. Что я причиню вред невиновному. Не удивлюсь, если и она испугалась этого, услышав, что со мной произошло. Но вместо этого я неожиданно услышала нечто совершенно другое:
— Ратори, ты как? Ты в порядке?
Что простите? Что она спросила? Какое ей дело, в порядке ли я? Не выдав удивления и с досадой думая, что оно всё равно видно клятому Волкову, я равнодушно произнесла:
— Конечно же в порядке. Что тебе за дело до этого?
— Ну… ты же моя подруга… — растерялась Ядде как тогда, в нашей комнате.
— Я кажется уже сказала об этом достаточно, чтобы ты оставила эту дурную затею, — мой голос вновь заледенел.
Я знала, что причиняю Барашку боль. Но так ей же будет лучше. Я опасна для неё, как и для всех вокруг. А ещё опасны мои новые враги — колдуны крови. Ей безопаснее быть как можно дальше от моего близкого круга, который и состоит-то на данный момент из всего одного человека.
— А я не оставлю, — упрямо нахмурилась Барашек. — Тем более, что ты моя сестра!
Я лишь покачала головой и, обойдя её, пошла дальше. Глупая. Она скоро сама всё поймёт и отстанет. Нужно лишь потерпеть немного. Сестра… Даже не смешно. Мне не нужны сёстры.
За спиной раздался тяжёлый вздох Волкова. Видимо, моего поведения он не одобрял, но это сугубо его проблемы. Как и то, что Барашек наивно продолжает считать меня своей подругой, проблемы сугубо Барашка.
Посвящение закончилось довольно быстро. Только что Посвящённые на подобии нас с Барашком петь, как выяснилось, обязаны не были, так что мы просто наблюдали с левой стороны — там стоял Серебряный Дом, а точнее его члены. Несколько человек прямо на наших глазах сгорели. Мне было всё равно: я часто видела смерть и множество раз становилась её причиной для тех, кто пытался мне навредить. Так что зрелище умирающих людей давно не могло вызывать у меня никаких эмоций. Сгорели, значит оказались недостойны, вот и всё. Жалко немного, но не больше. Это ведь даже не в воле богов — в воле стихии, которая никогда не ошибается. Лишь раз у меня мелькнула мысль о том, каково родителям отправлять сюда своих детей, зная, что они могут не дожить здесь и до начала учёбы. Ведь не все родители такие, как мои. Но эти размышления я быстро прогнала прочь. Я не могу с этим ничего поделать, так что нечего растрачивать себя на сочувствие.
А вот Ядде рядом каждый раз испуганно ахала, а мне приходилось сдерживать ненормальное для меня желание закрыть этому чудику глаза и увести отсюда прочь. Не должны такие, как она, видеть подобного. Мы стояли достаточно близко к костру и я могла видеть как Яга, косясь на свою дочь, тоже старается удержать себя от порыва отправить её подальше. Вместо лишних мыслей о том, каково там совершенно незнакомым мне людям, я задалась вопросом, что если проблемы с контролем лечатся, то почему же не вылечили Ягу? Она не захотела лечиться, как и я? Сомнительно, разве что у неё такие же патологические проблемы с доверием, что и у меня. Или всё-таки есть неизлечимые случаи? Мне не было дела до Яги, но конкретно этот момент был любопытен с, так сказать, исследовательской точки зрения.
Когда закончилось Посвящение, была речь Велеса, которая началась со слов: «Можете меня не слушать, ничего кроме традиционных банальностей я не скажу». И всё равно все слушали. Я отметила это про себя как признак очень крепкой репутации Велеса в этом обществе. Закончив речь он весело предложил всем «от души набить животы и повеселиться» и взмахнул рукой. Волей этого его жеста появились столы, такие же, как и в столовой, но не разделённые на две половины, уставленные едой ещё щедрее, чем на том ужине. Мне не нравилась идея того, что эту ночь придётся провести в шумной толпе, но поесть я была вовсе не прочь.
Барашек что-то болтала без умолку, о чём-то рассказывала, а я ела и наблюдала за толпой, которая пополнялась всё новыми и новыми персонажами. С людьми смешалась самая разнообразная нечисть, духи и я даже заметила Макошь, что указывало на то, что боги тоже тут, со всеми. Ядде я слушала лишь краем уха — авось что-то полезное скажет — пока она, видимо, заметив, что привлекло моё внимание, не сказала:
— В эту ночь все равны. И люди, и духи, и нечисть и боги. Лишь Велес чуть выше всех, потому что по сути именинник. А так…
Я хмыкнула. Идея равенства, пусть и всего на одну ночь, мне нравилась. Велес вызывал всё больше симпатии.
— Почему ты слушаешь меня только когда я говорю что-то о том, как устроен наш мир? — вдруг слегка обиженно спросила Барашек.
— Потому что это единственная, и то редкая, польза, которую ты приносишь пока что, — пожала плечами я.
— А такое понятие, как просто разговаривать с человеком без практической выгоды, тебе не знакомо? — фыркнула девушка.
— Не вижу смысла, — пожала плечами я. — По крайней мере с тобой. Ты мне не интересна.
Я врала. Её болтовня была довольно милой и если бы я не поставила себе цель ни в коем случае не привязываться к этой девушке, то я могла бы её слушать к своему удивлению даже не раздражаясь. Но если Барашек будет это знать, то поймёт, что у неё есть шанс. А мне нужно, чтобы она как можно быстрее отступилась. Значит, нельзя было давать и малейшей надежды. Лучше обиженная Барашек, которая общается с теми, с кем ей подойдёт общаться, чем Барашек, которая умерла только потому, что я потакала её капризу со мной дружить.
— Ты врёшь, — вдруг заявила она, и я невольно поразилась проницательности, которой от такой, как она, никогда не ожидаешь. — И это обидно! Почему ты врёшь, что я тебе не нравлюсь и делаешь вид, что я тебе смертельно надоедаю?
Хм… Может, сказать прямо? Авось она послушает голос разума?
— Потому что мне нельзя заводить друзей, — спокойно ответила я, даже пытаясь говорить мягко. — Как и вообще близких людей. Став моей подругой, ты станешь вечной целью для колдунов крови. Я не хочу однажды стоять у твоей могилы, зная, что единственной причиной твоей смерти являюсь я сама, ведь когда-то поддалась твоему капризу завести такую неудачную подругу. А это именно каприз, ведь в этом нет никакой практической необходимости. Так что перестань вести себя как инфантильный ребёнок и держись от меня подальше.
— Я всё равно буду в опасности, — буркнула Барашек. — Даже если мы будем изображать чужих, нашей связи это не отменит. Мы сёстры, этого не скрыть, и на мою жизнь у колдунов крови в любом случае будут свои планы. Так на кой чёрт тебе от меня морозиться?
— Потому что так будет хоть какой-то шанс, что колдуны крови о нашей связи не узнают, — вздохнула я. — И потому что мне всё ещё не нужны друзья, Барашек. Ты прелестное создание и я тебе не подхожу.
— Глупости, — закатила глаза эта упрямица и продолжила болтать.
На свободное место рядом с нами — нас несколько сторонились, скорее всего из-за меня — неожиданно приземлились четыре взрослых женщины. Я окинула их беглым взглядом. Первые три меня не заинтересовали. Блондинка с острым носом, курносая русая и одна с гордо поднятой головой, военной выправкой и толстой каштановой косой. Их объединяло только то, что у них, как и у Ядде, были золотые венцы, жемчужины в волосах и ожерелья как у неё и золотые узоры на коже, что указывало на то, что они тоже избранницы Макоши.
А вот четвёртая, севшая рядом со мной и не отличавшаяся чуть хмельным весельем на лице, как её спутницы, была интереснее тем, что украшения у неё были как у меня, из серебра и синего с серым жемчуга, как и узоры на коже. И внешне она была похожа на Кощея. Красива, но слегка так «мертва» и причудливо сплетённые волосы переливаются серебряной сединой. И один глаз слепой и пересечён тонким аккуратным шрамом. Она была так же холодна и «заморожена» как и я, что заставило задаться вопросом: «Что она забыла в компании этих весёлых дам?».
— Они мои духовные близнецы, — бросила она мне, видимо, угадав причину непонимания, тенью мелькнувшего на моём лице. — Просто я в этой компании бракованная избранница Морены.
— Ой, ну вот снова ты за старое, Лен, — фыркнула блондинка, дав мне убедиться, что рядом со мной сидела дочь Марьи Моревны и Кощея, внучка богини зимы и смерти. — Никакая ты не бракованная, просто примороженная слегка, — и обратилась уже к нам. — Привет, девочки. Как вам праздник? Мы так рады, что в рядах Макоши пополнение. Ей редко кто находится подходящий.
— О, праздник просто прекрасен, — мигом оживлённо подключилась к разговору Ядде, которая этих троих, вероятно преподавательниц, явно знала, и я мысленно порадовалась, что у неё появились более подходящие собеседники.
Иногда эти четверо пытались втянуть в свою беседу и нас с Еленой, но скоро перестали, осознав тщетность попыток. «Потерпи, скоро станет легче,» — вдруг раздался голос Елены прямо у меня в голове. — «Когда все наедятся будет третья часть Посвящения, чистая дань традициям, а потом основное празднество и можно будет притвориться красивой деталью интерьера».
Хм… Какая чёткая формулировка. Я так же называла позицию, которую старалась занимать на всех мероприятиях, где приходилось присутствовать из-за родителей и из-за собственных связей.
«Что за третья часть Посвящения?» — поинтересовалась я.
«Говорю же, чистая традиция. Новопосвящённые танцуют, поют или играют на каком-нибудь инструменте, как сам выберет, перед толпой. Что-то из этого колдун уметь обязан, это уравновешивает нашу энергетику. У нас поэтому есть такие предметы как бальные и народные танцы, балет и пение,» — пришёл мне ответ, и я ощутила, как она прерывает ментальный контакт. Но мне этого было достаточно. Почти.
— Менять наряд для этого можно? — тихо поинтересовалась я вслух.
Я умела и петь, и танцевать. Но танцевать в этой рубахе не очень хотелось.
— Можно, — кивнула Елена, отстранённо усмехнувшись одним уголком губ. — Многие так и сделают. Те, кто выберет танцевать.
Отлично. Значит, нужно как-нибудь тихонько сходить в Терем и переодеться.
Александр Волков.
Я наблюдал за юной Вороновой, как и приказывал Велес, стараясь оставаться незамеченным. Помимо защиты, которую мне поручили, мне её ещё и лечить придётся, и нужно было понаблюдать за ней в «естественной» среде, когда она не напряжена из-за того, что я рядом, чтобы разработать примерную стратегию дальнейшего поведения. Дела девушки были плохо. Очень плохо. Я видел, как она отмораживается от всех и каждого, даже от своей духовной сестры, к которой должна испытывать симпатию априори, и в сочетании с настолько изуродованной, что даже мне жутковато смотреть, аурой, это подсказывало, что наша терапия вполне может затянуться на долгие годы. Однако мне уже и самому искренне хотелось помочь этой несчастной девушке. Страшно было представить, в каком аду она жила все эти годы, что теперь оказалась в таком состоянии. И было очень интересно, из чего этот ад состоял.
Наблюдать за ней за столом было не так уж просто, потому что Ратори, кажется, прекрасно ощущала, когда на неё долго смотрят. И почувствовав наблюдение, тем более наблюдение с моей стороны, мгновенно напряглась бы и перестала бы вести себя так, как ведёт себя в «естественных» условиях. А потому смотреть приходилось не постоянно и как бы вскользь, чтобы взгляд не был так ощутим, стараясь не думать, что способность ощущать на себе любой сторонний взгляд как правило появляется у тех, кому приходилось слишком часто защищать себя. Этой гордой девице едва ли понравится, если её начнут жалеть, а думая о таком невозможно не проникнуться сочувствием.
Я видел, как она смотрела на то, как гибнут те, кого огонь не счёл достойными быть колдунами. Обычно адепты до третьего курса, ещё не до конца привычные, хотя бы вздрагивают от крика обречённых и тихо радуются, что им повезло. Ратори же не реагировала почти никак. Не пугалась, не злилась, не дёргалась, даже не выдыхала от хотя бы тени эмоций. И аура была ровной, лишь с лёгким оттенком сожаления. Да и то сожаление было не по погибшим сверстникам. Скорее, судя по бросаемому в такие моменты на дочь Яги короткому взгляду, в котором виднелись лёгкие досада и раздражение, она сожалела о том, что её сестре приходилось это видеть. Как бы она ни «отмораживалась» от Ядде, всё же положенную привязанность к ней испытывала. Но не это важно. На смерти, что происходили прямо у неё на глазах, она реагировала так, словно множество раз видела, как люди умирают, и ей это даже слегка наскучило. И это в семнадцать лет!
И вот сейчас она всё так же равнодушна, когда все вокруг пьют, едят и веселятся. Как будто ни капли общего настроения не способно передаться ей. Напротив, даже возникает ощущение, что ей всё это в определённой степени досаждает. Когда она встала и ушла, перебросившись парой слов с Еленой и абсолютно не обратив никакого внимания сверх лёгкого скучающего изучения на трёх подсевших к ним Василис, я понял, что она скорее всего пошла переодеться к третьей части Посвящения, которая почти не имела значения, будучи чистой данью традициям и существуя больше для развлечения. Как бы кто ни выступил, он всё равно будет считаться посвящённым. Важно было только чтобы выступил в принципе. Даже интересно, что покажет обществу Ратори.
Когда наступила очередь Ратори выступать, я даже невольно подался вперёд. Она была… прекрасна. Я видел восхищение в глазах окружающих и полностью его разделял. Нет, то, что она красива я заметил и раньше, это вообще сложно было не заметить, но когда она поднялась на дощатую невысокую сцену, которая по сути представляла собой пласт из досок, стоящий на кольях, она выглядела как неземная.
