Пролог.
«Девочка, сидевшая за столом, украдкой бросала взгляды на странного незнакомца, которого мысленно окрестила чудаком. Выражение её взгляда напоминало взгляд затравленного дикого испуганного зверька. Ей было совершено непонятно, чего от него ожидать дальше, и это пугало даже больше, чем его странное поведение. С тех пор, как Трис сбежала из дома своей семьи, где к ней, к дочери от первого неудачного брака отца, относились как к прислуге и девочке для битья, прошло уже три месяца. Сбежать удалось в любимый ею Петербург, однако любовь к этому городу не могла её ни накормить, ни обогреть, ни защитить. И потому ей приходилось сильно напрягать мозг, придумывая, как пережить каждые следующие сутки.
Сегодня она думала, что умрёт с голоду. Умирать не хотелось, но даже это не могло заставить её вернуться в пригород к людям, для которых она почему-то всегда была никем и ничем. И вот, когда она уже просто свернулась комочков в углу какой-то парадной, смирившись со своей участью и ожидая, когда же явится за ней дева с косой, этот странный человек в инвалидной коляске заметил её. Девочка ответила ему мрачным взглядом, ожидая привычной ругани про «грязную оборванку», про то, что «нечего шляться там, где живут приличные люди», и так далее. Её часто так прогоняли, если не сказать, что почти всегда. Поэтому она лишь гадала: он сразу схватит за руку и поволочёт к выходу, попутно ругаясь и оставляя своей хваткой новые синяки на тощем запястье – они всегда оставались на слишком тонкой коже – или сначала попробует прогнать словами? Но ничего из этого не последовало. Вызвав у неё не малое удивление, он позвал к себе, сказав, что накормит и даст вымыться и согреться.
«Я всё равно умру, если останусь на улице сегодня,» - подумала тогда Трис. Идти или не идти она думала совсем недолго даже несмотря на страх. Потому что какого-то особого выбора у неё, если так посмотреть, не было. Смерть в парадной, смерть на улице или... или маленький шанс, который, возможно, есть у неё, если пойдёт. – «А этот… быть может, он действительно всего лишь накормит и позволит наконец вымыться. Ощущение грязи на теле уже невозможно терпеть».
И всё равно было страшно. Сколько бы бед ни принесла ей эта жизнь, она всё равно зачем-то продолжала отчаянно за неё цепляться. До сегодняшнего дня, который не дал ей ни единой возможности добыть себе хоть какую-то еду, как и три дня до этого. Сейчас судьба, возможно, дарила ей последний шанс пожить ещё хоть немного, но... О том, что могут сделать незнакомые мужчины с беспризорницами, которых никто не будет искать, на подобии неё, девочка была прекрасно осведомлена. И эти знания, как нарочно все до единого всплывающие сейчас в памяти, не могли не пугать. Не ожидать можно было разве что сексуального насилия, так как у этого непонятного незнакомца, судя по всему, не работала нижняя часть тела.
Сколько бы она ни рассматривала его, мужчина упорно не выглядел опасным. Скорее даже наоборот – весь его вид источал спокойствие и доброту. Привычная запоминать каждого, кто хоть как-то отметился в её жизни, девочка машинально отмечала основные черты его внешности. Конкретно сейчас это, возможно, не несло в себе никакого смысла, просто одна из привычек, которые выработались в ней благодаря печальному опыту.
Тёмное серебро длинных седых волос, рассыпавшихся по плечам. Нос с небольшой горбинкой. Чёткая линия подбородка. Короткая, чуть вздёрнутая и немного растрёпанная бородка. Бледные губы, высокие скулы, добрые карие глаза с солнечными морщинками в уголках и пристальной, лукавой, но тоже доброй усмешкой на дне. И сильные, даже на вид, руки с узловатыми пальцами, покоящимися на ручках инвалидного кресла.
Внимание то и дело приковывали глаза. Добрые. Слишком добрые. Такие, словно в этом человеке нет ни капли злобы, а таких людей не бывает, уж ей-то это было известно лучше, чем кому-либо. Однако Трис не страдала доверчивостью и не привыкла обманываться тем, что видно взгляду. Даже глазами людей, которые, как говорят, отражают душу. Жизнь наглядно показала ей – угрозой может стать кто угодно. Даже инвалид, не способный ходить. Даже отнёсшийся к ней по-доброму. Ещё неизвестно, какая у этой его доброты цель.
Незнакомец, в отличии от неё, наблюдал за ней открыто, не таясь. Пальцы его при этом словно бы машинально выводили на подлокотнике инвалидного кресла хаотичные узоры. И это простое, как будто и вовсе ничего не значащее движение непонятным образом внушало странное, наведённое извне спокойствие, что лишь сильнее напрягало девочку.
Помыться Трис решила в первую очередь, чтобы отогреть водой тело, ибо задеревеневшие от холода пальцы едва ли смогли бы удержать ложку или вилку. И потому теперь она сидела перед ним чистой, что помогало чувствовать себя немного менее ущербной, но волосы, которыми можно было бы хотя бы частично прикрыть от его взгляда лицо, были теперь слишком мокрыми для того, чтобы рассыпаться занавесью. Вся сила воли Трис уходила на то, чтобы контролировать себя. Мало того, что страх подстёгивал бежать как можно дальше, так ещё и есть, не набрасываясь на еду как варвар, стоило огромных усилий. Однако вбитая – в прямом смысле слова «вбитая» – с детства привычка вести себя прилично в любых обстоятельствах была сильнее даже того ужасного голода, что мучал её сколько она себя помнила.
Пока она ела, мужчина молчал, лишь наблюдая за ней – то ли не понимал, что своим пристальным вниманим пугает ещё больше, то ли понимал, но ему было всё равно. Если бы у неё были силы об этом задуматься, Трис скорее поставила бы на второе. Небольшая порция голод не утолила, однако чудак, заметив в её взгляде на опустевшую тарелку быстро мелькнувшее, и тут же в страхе перед его возможным недовольством скрытое разочарование, мягко сказал:
– Пока что тебе этого хватит. Ты слишком долго голодала, и сейчас твой желудок не способен принять пищу в больших количествах.
Трис молча кивнула. За всё время их недо-знакомства она ещё не произнесла ни слова. Такая молчаливость была для неё обычным делом – слишком рано девочке в своё время пришлось понять цену слов. Любых слов. Тем более, что говорить сейчас было нечего. Чудак был прав, и она знала это. Толку есть много, если организм всё равно, не справившись, извергнет большую часть обратно и станет только хуже? Хотя… а как это – хуже? Разве хуже быть в её положении может?
Теперь, когда она согрелась и хоть немного наполнила желудок, страх ещё более отчётливо велел бежать как можно дальше. Однако разум, привыкший к быстрому анализу любой ситуации, возражал. Во-первых – куда? Бежать ей было абсолютно некуда, а чудак вроде пока не давал повода нестись отсюда сломя голову. Конечно, то, что ему от неё что-то нужно, было очевидно как то, что Солнце встаёт на востоке, но разумнее было бы для начала хотя бы выслушать его. К сожалению, он не спешил говорить, с чего бы вдруг ему пришла в голову такая блажь – спасти случайную бродяжку от голодной смерти.
Во-вторых, Трис прекрасно понимала, что если этот непонятный незнакомец решит её зачем-то удержать, то она, тощая, маленькая и окончательно ослабевшая, не сможет ему сопротивляться. Даже с учётом того, что он колясочник.
Прислушавшись к своим ощущениям, Трис заметила ещё одну странность. От этого мужчины, хоть он и был инвалидом, а значит априори проигрывающим по физическим параметрам обычному человеку, веяло какой-то очень могущественной силой. Сила эта пугала привыкшую видеть опасность во всём и всех, кто старше и сильнее, девочку, но вместе с тем странным образом манила, призывала довериться и расслабиться. И этим заставляла насторожиться ещё сильнее.
И тем не менее Трис всё же встала, пристально уставившись на чудака, готовая в любую секунду сорваться с места в сторону выхода. Какое-то время чудак ещё разглядывал её, а потом ни с того ни с сего поинтересовался, чуть склонив голову на бок:
– Что ты собираешься делать дальше? Я так понимаю, ты хочешь поскорее уйти, потому что до тебе сейчас очень и очень страшно. Я не до конца понимаю, чего ты сильнее боишься: меня самого или того, какие предположения относительно моих мотивов подсовывает тебе твоё наверняка богатое воображение. А может, и того, и другого сразу. Однако на улице тебе вряд ли удастся прожить достаточно долгую и счастливую жизнь. Думаю, что тебе и самой это вполне очевидно. Так что ты собираешься делать, понимая, что при попытке выжить на улице тебя скорее всего ждёт ранняя смерть?
Трис лишь нервно не то пожала, не то передёрнула плечами, про себя подумав: «Что-что? Постараться прожить как можно дольше. Ну и сделать всё, что в моих силах, чтобы не попасться в руки тем, кто обеспечит мне участь хуже, чем смерть». Можно было бы, конечно, податься в приют, но чем там будет лучше, чем дома? О жизни в детских домах она тоже наслышана – видела программы по телевизору, да и ей часто расписывала её в красках мачеха, выросшая в таком месте, угрожая отдать туда. Может, конечно, и «приукпашивала» что-то, но не было похоже, чтобы «от» и «до» врала. Лучше уж при таком раскладе сдохнуть в какой-нибудь очередной подворотне подобно никому не нужной собаке.
– Ты всегда такая молчаливая? – ласково улыбнулся чудак, словно пытаясь хоть немного её успокоить.
Кажется, в его взгляде мелькнула жалость, до этого таившаяся вместе с усмешкой на дне глаз. Это заставило внутренне передёрнуться от отвращения к самой себе, которое неизменно вызывали в ней любые намёки на сочувствие со стороны. Девочка ненавидела, когда её жалели. Чувство собственной ничтожности, и без того ставшее её частью, от чужой жалости лишь усиливалось. Что угодно лучше, чем жалость – даже презрение. С презрением она хотя бы знала, что на самом деле не заслужила его. Спасибо хотя бы на том, что сочувствие во взгляде чудак быстро скрыл, словно щадя её гордость, что каким-то чудом умудрилась сохраниться в этом хрупком измученном теле.
– Иногда я говорю то… то, что сбывается, – сама не понимая, зачем это делает, попыталась объяснить Трис, взвешивая каждое слово ещё тщательнее, чем обычно. – Ну… мои пожелания чего-то кому-то или слова о будущем… Но и простые слова тоже часто имеют… определённые последствия. Поэтому я стараюсь больше молчать. От молчания меньше вреда.
– Это хорошо, что ты это понимаешь, девочка, – кивнул человек, который с каждым мгновением казался всё более и более странным. Хорошо хоть не приближался и даже почти не двигался, исключая какие-то мелкие телодвижения. Иначе Трис бы не выдержала, и он, кажется, это понимал. – Однако от того, что ты расскажешь мне свои планы, если таковые есть, ничего плохого не произойдёт. Это я могу тебе обещать.
Трис упрямо промолчала, чуть поджав губы и напряжённо пытаясь хоть что-то в этой странной ситуации понять. Какое ему вообще дело? Не собирается она ничего ему говорить!
По части молчания Трис была профессионалом. Даже у отца и дяди не получалось выбить из неё ни звука, если она не хотела говорить. Она никогда не кричала, никогда не скулила, никогда не просила пощады, никогда не стонала, как бы они ни старались заставить её это делать. Так что проигнорировать попытки чудака её разговорить не составило для неё труда, несмотря на весь тот страх, что сейчас захватил власть в её душе. Со страхом они были близкими знакомыми, почти друзьями.
– Ну хорошо, - вздохнул наконец чудак, осознав, что добиться от неё добровольного ответа у него не получится. – Можешь не говорить, в этом я тебя прекрасно понимаю, – «Нет, не понимаешь,» – усилием воли сдержала на языке протест девочка. – Но если не хочешь говорить, то ты можешь хотя бы выслушать, что собираюсь сказать тебе я. Ведь это уж точно не принесёт тебе никакого вреда, ты же это понимаешь? Я тебе сейчас кое-что предложу – просто предложу, ты будешь сама вольна решать, что с этим предложением делать – а ты постарайся пожалуйста не пугаться раньше, чем узнаешь суть дела, хорошо? После этого, конечно, желательно тоже не пугаться, потому что ничего страшного в моём предложении на самом деле не будет, но даже если всё же испугаешься, то, я надеюсь, всё равно постараешься при этом подумать над моими словами, – и, сказав это, улыбнулся очень мягкой и доброй улыбкой.
– Допустим, – коротко кивнула Трис она, за считанные секунды тщательно всё взвесив – этот навык был выработан у неё до автоматизма.
От одного лишь предложения вряд ли будет вред, верно? Главным было, чтобы в итоге её не заставили на него согласиться, если оно ей не понравится. Чудак, конечно, говорил, что решение, может, и будет полностью за ней, но она сама тоже умела хорошо и красиво врать. Да и... Решит-то, может, она сама, но есть ведь великое множество способов принудить к нужному решению, многие из которых она уже ощутила на опыте. И тем не менее чудак её спас и до сих пор не сделал ничего плохого, а потому стоило его хотя бы выслушать, а потом уже пытаться что-то сделать, отталкиваясь от ситуации.
– Отлично, – снова улыбнулся чудак ободряюще. – Как ты смотришь на то, чтобы остаться здесь?
Трис было против воли разума дёрнулась в сторону довери, но колоссальным усилием воли смогла заставить себя удержаться от бегства. Она ведь вроде как обещала сначала подумать над его словами, прежде чем что-то делать. А обещания свои девочка привыкла сдерживать, это был принцип, соблюдение которого позволяло сохранить самоуважение. Чудак ведь пока не сделал ничего… плохого. И даже не попытался. Просто предложил. И это предложение, а точнее, судя по всему, лишь первая его часть, заставило задаться определёнными вопросами.
– Зачем? – уточнила она и, чуть подумав, добавила. – Моя выгода в этом очевидна, по крайней мере на первый взгляд, но зачем это вам?
– Ты в любой момент готова сорваться с места, – задумчиво произнёс проницательный чудак вместо ответа. – Я бы попросил тебя сесть и расслабиться, но едва ли тебе удастся второе, даже если вдруг решишь послушаться в первом. И тем не менее тебе стоит хотя бы попытаться поверить, что я не желаю тебе зла. Мне всего-навсего нужна ученица, ничего более.
И умолк, продолжая наблюдать за ней и ничего не поясняя. «Ждёт, пока я спрошу,» – догадалась Трис. – «Зачем-то старается меня разговорить. Но зачем?». И всё же, как бы ни были непонятны цели и причины поведения чудака и как бы ни не хотелось произносить лишних слов, ей ничего не оставалось, кроме как спросить:
– Чему вы собираетесь меня... учить?
– Я шаман, – вздохнул чудак. – Сильный шаман. И мне давно уже пора обзавестись учеником или ученицей.
Трис едва сдержала истеричный и при этом издевательский смех, так и пытавшийся изнутри. Нет, ей, конечно, всего десять, формально она ребёнок, но неужели она действительно выглядит настолько глупой, чтобы поверить в подобный бред? Магии не бывает, а значит и шаманов тоже, это понятно всем, кто обладает хоть каплей здравомыслия.
Видимо, эти мысли отразились в её глазах – лицо-то точно осталось, как и всегда, напряжённой холодной маской – потому что мужчина снова вздохнул. Потом вдруг медленно, словно не желая напугать, поднял руку, сложил её в кулак, заставив нервы девочки натянуться до предела, а тело по привычке сжаться, готовясь хоть как-то отразить нападение, как-то странно провернул его и раскрыл.
