Он перевернул несколько страниц и остановился на той, где описывалось бегство тамплиеров из Ла-Рошели в 1307 году. Его предок, Педру Алмейда, был среди тех, кто ушёл в Португалию. Он вывез не только золото, но и часть архива — ту самую, которая сейчас, семь веков спустя, могла изменить мир.
Алмейда закрыл манускрипт и задумался. Русские нашли Oculos Dei. Они расшифровали его. Они знают о существовании «Книги Света». Но знают ли они, что «Книга Света» — это не один документ, а три фрагмента, разбросанных по разным странам? Знают ли они, что один из фрагментов находится здесь, в Португалии, в тайнике, устроенном ещё его предками?
Скорее всего, нет. И это давало ему преимущество. Он мог предложить им то, чего они не знали. Но прежде чем делать это, нужно было убедиться, что они достойны доверия. Слишком многие охотились за этим знанием, прикрываясь благими намерениями. Слишком многие предавали.
Он вспомнил свою службу в португальской разведке. Формально он до сих пор числился консультантом, хотя уже много лет не привлекался к активной работе. Разведка научила его одному простому правилу: никогда не доверяй полностью. Даже тем, кто кажется союзником. Особенно тем, кто кажется союзником.
Давыдов и Горская производили впечатление людей честных и принципиальных. Но достаточно ли этого? В мире, где на кону стояли древние тайны, способные перевернуть мировую историю, честность могла стать как преимуществом, так и слабостью.
Алмейда прошёлся по библиотеке, остановился у окна и посмотрел на парк, залитый мягким вечерним светом. Где-то там, за горизонтом, плескался океан, а на его берегу, в маленьком белом домике, жили люди, которые держали в руках ключ к разгадке тайны, мучившей его семью веками. И он, Жуан Алмейда, сенешаль современного Ордена Храма, хранитель древних знаний, должен был решить: выйти к ним сейчас или подождать, пока они сами сделают первый шаг.
Он знал, что рано или поздно этот момент настанет. Вопрос был лишь в том, кто успеет первым — он или Тальявини.
— Время покажет, — прошептал он, отворачиваясь от окна. — Время всё покажет.
Он вернулся к столу, сел в кресло и взял в руки старинный серебряный крест, лежавший на краю столешницы. Крест был тяжёлым, потемневшим от времени, с едва заметной гравировкой на перекладинах. Этот крест передавался в его семье из поколения в поколение на протяжении семисот лет. Он был не просто реликвией — он был ключом. Ключом к тайне, которую Алмейда поклялся хранить и, когда придёт время, передать достойному.
— Всему своё время, — повторил он, сжимая крест в ладони. — Всему своё время.
За окнами сгущались сумерки. В библиотеке стало совсем тихо, только где-то вдалеке слышался мерный шум океана, напоминавший о том, что мир гораздо больше, чем кажется, и что в нём ещё много тайн, ждущих своего часа.
Дело Ордынцева
Москва, Лубянка. Две недели после отъезда Давыдова и Горской.
Подполковник Зорин сидел в своём кабинете и просматривал сводки. После разгрома «Гидры» и отъезда Сергея с Соней в Португалию жизнь вошла в относительно спокойное русло. Арестованные давали показания, сеть Корвуда разбирали по косточкам, а материалы по Oculos Dei Templaris легли в спецхран под гриф «Особой важности». Казалось бы, можно было выдохнуть и заняться текущими делами, которых за время операции накопилось изрядно.
Но Зорин не мог выбросить из головы одну деталь. Она засела в памяти, как заноза, и не давала покоя. Генерал Ордынцев-старший.
Александр Александрович Ордынцев, ветеран Афганистана, бывший сотрудник Генштаба, после покушения на своей даче чудом остался жив. Три пулевых ранения, обильная кровопотеря, клиническая смерть на операционном столе — и всё же он выкарабкался. Врачи говорили, что такое везение выпадает одному из тысячи. Генерал пролежал в коме почти две недели, а когда наконец пришёл в себя, первое, что он сказал, было не «где я» и не «позовите дочь». Он сказал: «Мой сын жив».
Зорин узнал об этом от заведующего отделением реанимации, который счёл своим долгом сообщить странные слова пациента курирующему дело подполковнику. Тогда Зорин списал это на последствия травмы и наркоза — мало ли что может померещиться человеку, побывавшему на грани смерти. Но генерал повторял это снова и снова — врачам, медсёстрам, дочери Лене, когда та приезжала его навещать. И каждый раз смотрел при этом так, словно знал нечто, чего не знали другие.
Теперь, когда генерал пошёл на поправку и его перевели из реанимации в обычную палату, Зорин решил навестить его лично. Не только из вежливости — ему нужны были ответы.
* * *
Москва, Главный военный клинический госпиталь имени Н.Н. Бурденко.
Палата генерала находилась на пятом этаже, в крыле для высшего офицерского состава. У двери дежурил молодой сержант, который при виде подполковника вытянулся по стойке смирно. Зорин кивнул ему и вошёл.
Генерал Ордынцев сидел на кровати, обложенный подушками. Он сильно похудел за эти недели, лицо осунулось, кожа приобрела сероватый оттенок, а руки, лежавшие поверх одеяла, казались неестественно тонкими. Но глаза — живые, цепкие, совсем не такие, как у человека, который готовится отойти в мир иной. При виде Зорина он чуть приподнял голову и слабо кивнул.
— Подполковник. Присаживайтесь. Рад, что зашли.
Зорин сел на стул напротив кровати.
— Как самочувствие, Александр Александрович?
— Врачи говорят, иду на поправку. — Генерал слабо усмехнулся. — Но я не для светских бесед хотел вас видеть. У меня к вам дело.
— Слушаю.
— Вы знаете, что я говорил, когда очнулся. Что мой сын, Саша, жив. Вы, наверное, думаете, что старик спятил после ранения. Так вот — не спятил. Я в здравом уме и твёрдой памяти. И я знаю, что говорю.
Зорин внимательно посмотрел на него.
— Александр Александрович, я не считаю вас сумасшедшим. Но вы должны понимать: у нас есть заключение о смерти вашего сына. ДТП, тело опознано, дело закрыто. Чтобы утверждать обратное, нужны веские доказательства.
— Доказательства есть. — Генерал подался вперёд, и в его глазах загорелся упрямый огонёк. — Но не здесь. Не в больнице. Я не дурак, чтобы таскать такие вещи с собой. Они спрятаны в надёжном месте. На даче.
— Что именно спрятано?
— Письмо. От Саши. Он написал мне за несколько дней до своей якобы смерти. В нём он просил не волноваться, говорил, что так надо, и обещал вернуться. Я вам его покажу, когда меня отсюда выпустят. Или, если не дождусь, — найдите его сами.
Зорин почувствовал, как внутри всё напряглось. Если генерал говорит правду, это меняет всё. Саша Ордынцев, ключевая фигура в поисках Oculos Dei, может быть жив. И он знает то, что не знает никто.
— Почему вы не рассказали об этом раньше? — спросил он.
— А кому? Полиции? Они бы просто закрыли дело и забыли. ФСБ? Вы тогда ещё не занимались этим расследованием. А когда начали — я уже лежал в коме. Теперь, когда я вижу, что вы всерьёз взялись за это дело, я готов вам довериться.
— Расскажите мне всё. С самого начала.
Генерал откинулся на подушки и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленно, но твёрдо.
— После того как мне сообщили о смерти Саши, я долго не мог поверить. Что-то внутри меня противилось этой мысли. Я чувствовал — он жив. Не спрашивайте, как. Отец всегда чувствует. Я начал задавать вопросы. Сначала осторожно, через старых сослуживцев. Потом более настойчиво. Стал ездить по местам, где он бывал, говорить с людьми, с которыми он общался. И чем больше я копал, тем больше убеждался: смерть Саши была инсценирована.
— Что именно вас убедило?
— Во-первых, тело. Мне не дали его увидеть. Сказали, что оно сильно обезображено, и опознали по зубам. Зубная карта, якобы предоставленная его стоматологом, совпала. Но я знал этого стоматолога — Саша лечился у него много лет. И через месяц после аварии этот стоматолог внезапно умер. Сердечный приступ. Удобно, не правда ли?
Зорин молча кивнул. Эту деталь он уже проверял.
— Во-вторых, машина. Саша арендовал её за два дня до аварии. Но в тот же день он купил билет на самолёт до Стамбула. Вылет должен был состояться через неделю. Зачем ему машина, если он собирался улетать?
— Может, он не собирался улетать? Или билет был куплен для кого-то другого?
— Может. Но я проверил: билет был на его имя. И он не был использован.
— В-третьих, — продолжал генерал, — свидетели. Я нашёл человека, который видел Сашу за два дня до аварии. Он сказал, что Саша выглядел спокойным, даже каким-то... облегчённым. Не как человек, который боится за свою жизнь. А как человек, который принял важное решение и знает, что делает.
— Кто этот свидетель?
— Один из сотрудников «Пальмиры». Я не буду называть его имя, пока не получу от вас гарантий, что ему ничего не грозит. Он и так рисковал, разговаривая со мной.
Зорин кивнул, принимая это условие.
— Что было дальше?
— А дальше начались странности. — Генерал нахмурился. — Примерно через месяц после того, как я начал активно копать, ко мне на дачу пришли двое. Крепкие ребята, в штатском, но с военной выправкой. Представились «обеспокоенными друзьями». Сказали, что я «лезу не в своё дело» и что «некоторые вопросы лучше оставить в покое». Я их выставил за дверь и пообещал, что если они ещё раз появятся, я им устрою весёлую жизнь. Они ушли, но через неделю, когда я уехал в Москву по делам, кто-то проник на дачу и перевернул всё вверх дном. Искали что-то. Но не нашли.
— Потому что вы хорошо спрятали?
— Потому что я старый разведчик, подполковник. Я умею прятать так, что сам чёрт не найдёт. Тайник устроен так, что без подсказки его не обнаружить. А подсказку знаю только я.
— Что за подсказка?
Генерал чуть улыбнулся.
— Справа от камина есть рычаг, кольцо. Нажмёшь — и откроется ниша в стене. Но рычаг замаскирован. Пока не знаешь, куда смотреть, — не увидишь.
Зорин запомнил это. Справа от камина. Нажать.
— А звонки? — спросил он. — Вам кто-нибудь звонил с угрозами?
— Звонили. Один раз. Мужской голос, спокойный, вежливый. Представился помощником какого-то заместителя министра обороны. Сказал, что «настоятельно рекомендуют» мне прекратить поиски и «не совать нос не в свои дела». Я послал его куда подальше и бросил трубку. Больше не звонили. Но после этого я стал осторожнее. Понял, что за мной следят.
— И вы не обратились в ФСБ?
— К кому? Я не знал, кому можно доверять. Если люди из министерства обороны в этом замешаны, кто даст гарантию, что в ФСБ нет их людей? Я решил действовать сам. И, как видите, додействовался. — Он указал на свои забинтованные плечи. — Чуть не убили.
Зорин задумался. История, рассказанная генералом, звучала убедительно. Слишком много деталей, слишком много совпадений. И главное — она объясняла, почему на старика было совершено покушение. Кто-то очень не хотел, чтобы он докопался до правды.
— Александр Александрович, — сказал он наконец, — я проверю вашу информацию. Если письмо действительно существует, и оно подлинное, это может стать ключом к разгадке. Но вы должны понимать: даже если ваш сын был жив на момент написания письма, за прошедший год многое могло измениться.
— Я понимаю. — Генерал закрыл глаза. — Но я должен знать. Что бы ни случилось, я должен знать правду.
Зорин встал.
— Я сделаю всё, что смогу. А пока — отдыхайте. Вам нужно восстановиться.
* * *
Москва, Лубянка. Два дня спустя.
Зорин связался с Леной Ордынцевой и договорился о встрече на даче. Она согласилась неохотно — после покушения на отца и всего, что случилось с братом, ей хотелось просто забыть эту историю. Но Зорин умел убеждать. Он сказал, что это может помочь найти правду о Саше, и она сдалась.
Дача генерала находилась в сорока километрах от Москвы, в тихом посёлке, окружённом сосновым лесом. Старый деревянный дом с резными наличниками, яблоневый сад, покосившийся забор — всё здесь дышало покоем и уютом, который был грубо нарушен недавними событиями. На стене дома ещё виднелись следы от пуль, а окно, через которое ворвались убийцы, было заколочено фанерой.
Лена встретила Зорина у калитки. Высокая, светловолосая, с усталыми глазами и плотно сжатыми губами. Она была похожа на брата — те же черты лица, тот же упрямый подбородок.
— Здравствуйте, Алексей Викторович. Проходите.
Они вошли в дом. Внутри было чисто, но чувствовалось, что здесь давно никто не жил — лёгкий слой пыли на мебели, засохший цветок на подоконнике, тишина, нарушаемая только скрипом половиц под ногами.
— Отец сказал, что вы ищете какое-то письмо, — произнесла Лена, не глядя на Зорина. — Я не знаю, о чём речь. Он никогда не показывал мне ничего такого. Может, ему просто показалось? После ранения у него иногда путаются мысли.
— Александр Александрович в здравом уме, — мягко возразил Зорин. — Он описал тайник, в котором, по его словам, хранится письмо от вашего брата. Я хочу его найти.
— Если оно там есть, — с сомнением сказала Лена. — Я обыскала весь дом после покушения, ничего не нашла.
— Возможно, вы просто не знали, где искать. Ваш отец сказал, что тайник открывается рычагом - кольцом справа от камина. Нужно нажать.
Лена удивлённо посмотрела на него.
— Справа от камина? Там нет никакого рычага. Ни кольца, за которое можно потянуть, ничего.
— Пойдёмте, посмотрим.
Они прошли в гостиную, где стоял старый камин, облицованный потрескавшейся плиткой. Зорин внимательно осмотрел стену справа от него. Никакого кольца. Он провёл рукой по кирпичам, ощупывая каждый выступ, каждую щель. Ничего.
— Может, слева? — предположила Лена.
Зорин проверил стену слева от камина. Тоже ничего. Он отошёл на несколько шагов, оглядывая комнату. Может, генерал ошибся? Или намеренно дал ложную подсказку, чтобы проверить его? Или рычаг был демонтирован во время ремонта?
Он провёл в доме ещё час, осматривая каждую комнату, каждый угол. Тайника не было. Ни рычага, ни потайной ниши, ни каких-либо следов того, что здесь вообще что-то прятали.
— Я же говорила, — тихо сказала Лена, когда он вернулся в гостиную. — Отец после ранения иногда заговаривается. Он очень хотел, чтобы Саша был жив, вот и придумал себе это письмо. Поймите, Алексей Викторович, я тоже хочу верить, что брат жив. Но факты — упрямая вещь.
Зорин молчал, глядя на камин. Что-то не давало ему покоя. Генерал говорил так убедительно, с такими деталями, которые невозможно выдумать на ходу. Неужели всё это — плод воспалённого воображения? Или он действительно что-то скрывает, но подсказку дал неверную — специально, чтобы Зорин не нашёл тайник без него?
— Я ещё вернусь, — сказал он наконец. — Когда ваш отец поправится, мы приедем сюда вместе, и он сам покажет.
Лена пожала плечами.
— Как хотите. Но я бы на вашем месте не тратила на это время. Саши больше нет. Нужно учиться жить с этим.
Зорин ничего не ответил. Он попрощался и вышел из дома. На душе было тяжело. Он сел в машину и уже собирался завести двигатель, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Подполковник Зорин? — голос в трубке был женским, официальным. — Это из госпиталя Бурденко. Александр Александрович Ордынцев скончался час назад. Острая сердечная недостаточность. Мы пытались его реанимировать, но не смогли. Примите наши соболезнования.
Зорин медленно опустил телефон. Сердце. Не выдержало. Старик боролся до последнего, но старые раны, стресс, покушение — всё это подорвало его силы. Он ушёл, унеся с собой тайну, которую так и не успел раскрыть. Или ему помогли.
Алмейда закрыл манускрипт и задумался. Русские нашли Oculos Dei. Они расшифровали его. Они знают о существовании «Книги Света». Но знают ли они, что «Книга Света» — это не один документ, а три фрагмента, разбросанных по разным странам? Знают ли они, что один из фрагментов находится здесь, в Португалии, в тайнике, устроенном ещё его предками?
Скорее всего, нет. И это давало ему преимущество. Он мог предложить им то, чего они не знали. Но прежде чем делать это, нужно было убедиться, что они достойны доверия. Слишком многие охотились за этим знанием, прикрываясь благими намерениями. Слишком многие предавали.
Он вспомнил свою службу в португальской разведке. Формально он до сих пор числился консультантом, хотя уже много лет не привлекался к активной работе. Разведка научила его одному простому правилу: никогда не доверяй полностью. Даже тем, кто кажется союзником. Особенно тем, кто кажется союзником.
Давыдов и Горская производили впечатление людей честных и принципиальных. Но достаточно ли этого? В мире, где на кону стояли древние тайны, способные перевернуть мировую историю, честность могла стать как преимуществом, так и слабостью.
Алмейда прошёлся по библиотеке, остановился у окна и посмотрел на парк, залитый мягким вечерним светом. Где-то там, за горизонтом, плескался океан, а на его берегу, в маленьком белом домике, жили люди, которые держали в руках ключ к разгадке тайны, мучившей его семью веками. И он, Жуан Алмейда, сенешаль современного Ордена Храма, хранитель древних знаний, должен был решить: выйти к ним сейчас или подождать, пока они сами сделают первый шаг.
Он знал, что рано или поздно этот момент настанет. Вопрос был лишь в том, кто успеет первым — он или Тальявини.
— Время покажет, — прошептал он, отворачиваясь от окна. — Время всё покажет.
Он вернулся к столу, сел в кресло и взял в руки старинный серебряный крест, лежавший на краю столешницы. Крест был тяжёлым, потемневшим от времени, с едва заметной гравировкой на перекладинах. Этот крест передавался в его семье из поколения в поколение на протяжении семисот лет. Он был не просто реликвией — он был ключом. Ключом к тайне, которую Алмейда поклялся хранить и, когда придёт время, передать достойному.
— Всему своё время, — повторил он, сжимая крест в ладони. — Всему своё время.
За окнами сгущались сумерки. В библиотеке стало совсем тихо, только где-то вдалеке слышался мерный шум океана, напоминавший о том, что мир гораздо больше, чем кажется, и что в нём ещё много тайн, ждущих своего часа.
Глава 16.
Дело Ордынцева
Москва, Лубянка. Две недели после отъезда Давыдова и Горской.
Подполковник Зорин сидел в своём кабинете и просматривал сводки. После разгрома «Гидры» и отъезда Сергея с Соней в Португалию жизнь вошла в относительно спокойное русло. Арестованные давали показания, сеть Корвуда разбирали по косточкам, а материалы по Oculos Dei Templaris легли в спецхран под гриф «Особой важности». Казалось бы, можно было выдохнуть и заняться текущими делами, которых за время операции накопилось изрядно.
Но Зорин не мог выбросить из головы одну деталь. Она засела в памяти, как заноза, и не давала покоя. Генерал Ордынцев-старший.
Александр Александрович Ордынцев, ветеран Афганистана, бывший сотрудник Генштаба, после покушения на своей даче чудом остался жив. Три пулевых ранения, обильная кровопотеря, клиническая смерть на операционном столе — и всё же он выкарабкался. Врачи говорили, что такое везение выпадает одному из тысячи. Генерал пролежал в коме почти две недели, а когда наконец пришёл в себя, первое, что он сказал, было не «где я» и не «позовите дочь». Он сказал: «Мой сын жив».
Зорин узнал об этом от заведующего отделением реанимации, который счёл своим долгом сообщить странные слова пациента курирующему дело подполковнику. Тогда Зорин списал это на последствия травмы и наркоза — мало ли что может померещиться человеку, побывавшему на грани смерти. Но генерал повторял это снова и снова — врачам, медсёстрам, дочери Лене, когда та приезжала его навещать. И каждый раз смотрел при этом так, словно знал нечто, чего не знали другие.
Теперь, когда генерал пошёл на поправку и его перевели из реанимации в обычную палату, Зорин решил навестить его лично. Не только из вежливости — ему нужны были ответы.
* * *
Москва, Главный военный клинический госпиталь имени Н.Н. Бурденко.
Палата генерала находилась на пятом этаже, в крыле для высшего офицерского состава. У двери дежурил молодой сержант, который при виде подполковника вытянулся по стойке смирно. Зорин кивнул ему и вошёл.
Генерал Ордынцев сидел на кровати, обложенный подушками. Он сильно похудел за эти недели, лицо осунулось, кожа приобрела сероватый оттенок, а руки, лежавшие поверх одеяла, казались неестественно тонкими. Но глаза — живые, цепкие, совсем не такие, как у человека, который готовится отойти в мир иной. При виде Зорина он чуть приподнял голову и слабо кивнул.
— Подполковник. Присаживайтесь. Рад, что зашли.
Зорин сел на стул напротив кровати.
— Как самочувствие, Александр Александрович?
— Врачи говорят, иду на поправку. — Генерал слабо усмехнулся. — Но я не для светских бесед хотел вас видеть. У меня к вам дело.
— Слушаю.
— Вы знаете, что я говорил, когда очнулся. Что мой сын, Саша, жив. Вы, наверное, думаете, что старик спятил после ранения. Так вот — не спятил. Я в здравом уме и твёрдой памяти. И я знаю, что говорю.
Зорин внимательно посмотрел на него.
— Александр Александрович, я не считаю вас сумасшедшим. Но вы должны понимать: у нас есть заключение о смерти вашего сына. ДТП, тело опознано, дело закрыто. Чтобы утверждать обратное, нужны веские доказательства.
— Доказательства есть. — Генерал подался вперёд, и в его глазах загорелся упрямый огонёк. — Но не здесь. Не в больнице. Я не дурак, чтобы таскать такие вещи с собой. Они спрятаны в надёжном месте. На даче.
— Что именно спрятано?
— Письмо. От Саши. Он написал мне за несколько дней до своей якобы смерти. В нём он просил не волноваться, говорил, что так надо, и обещал вернуться. Я вам его покажу, когда меня отсюда выпустят. Или, если не дождусь, — найдите его сами.
Зорин почувствовал, как внутри всё напряглось. Если генерал говорит правду, это меняет всё. Саша Ордынцев, ключевая фигура в поисках Oculos Dei, может быть жив. И он знает то, что не знает никто.
— Почему вы не рассказали об этом раньше? — спросил он.
— А кому? Полиции? Они бы просто закрыли дело и забыли. ФСБ? Вы тогда ещё не занимались этим расследованием. А когда начали — я уже лежал в коме. Теперь, когда я вижу, что вы всерьёз взялись за это дело, я готов вам довериться.
— Расскажите мне всё. С самого начала.
Генерал откинулся на подушки и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. Потом заговорил — медленно, но твёрдо.
— После того как мне сообщили о смерти Саши, я долго не мог поверить. Что-то внутри меня противилось этой мысли. Я чувствовал — он жив. Не спрашивайте, как. Отец всегда чувствует. Я начал задавать вопросы. Сначала осторожно, через старых сослуживцев. Потом более настойчиво. Стал ездить по местам, где он бывал, говорить с людьми, с которыми он общался. И чем больше я копал, тем больше убеждался: смерть Саши была инсценирована.
— Что именно вас убедило?
— Во-первых, тело. Мне не дали его увидеть. Сказали, что оно сильно обезображено, и опознали по зубам. Зубная карта, якобы предоставленная его стоматологом, совпала. Но я знал этого стоматолога — Саша лечился у него много лет. И через месяц после аварии этот стоматолог внезапно умер. Сердечный приступ. Удобно, не правда ли?
Зорин молча кивнул. Эту деталь он уже проверял.
— Во-вторых, машина. Саша арендовал её за два дня до аварии. Но в тот же день он купил билет на самолёт до Стамбула. Вылет должен был состояться через неделю. Зачем ему машина, если он собирался улетать?
— Может, он не собирался улетать? Или билет был куплен для кого-то другого?
— Может. Но я проверил: билет был на его имя. И он не был использован.
— В-третьих, — продолжал генерал, — свидетели. Я нашёл человека, который видел Сашу за два дня до аварии. Он сказал, что Саша выглядел спокойным, даже каким-то... облегчённым. Не как человек, который боится за свою жизнь. А как человек, который принял важное решение и знает, что делает.
— Кто этот свидетель?
— Один из сотрудников «Пальмиры». Я не буду называть его имя, пока не получу от вас гарантий, что ему ничего не грозит. Он и так рисковал, разговаривая со мной.
Зорин кивнул, принимая это условие.
— Что было дальше?
— А дальше начались странности. — Генерал нахмурился. — Примерно через месяц после того, как я начал активно копать, ко мне на дачу пришли двое. Крепкие ребята, в штатском, но с военной выправкой. Представились «обеспокоенными друзьями». Сказали, что я «лезу не в своё дело» и что «некоторые вопросы лучше оставить в покое». Я их выставил за дверь и пообещал, что если они ещё раз появятся, я им устрою весёлую жизнь. Они ушли, но через неделю, когда я уехал в Москву по делам, кто-то проник на дачу и перевернул всё вверх дном. Искали что-то. Но не нашли.
— Потому что вы хорошо спрятали?
— Потому что я старый разведчик, подполковник. Я умею прятать так, что сам чёрт не найдёт. Тайник устроен так, что без подсказки его не обнаружить. А подсказку знаю только я.
— Что за подсказка?
Генерал чуть улыбнулся.
— Справа от камина есть рычаг, кольцо. Нажмёшь — и откроется ниша в стене. Но рычаг замаскирован. Пока не знаешь, куда смотреть, — не увидишь.
Зорин запомнил это. Справа от камина. Нажать.
— А звонки? — спросил он. — Вам кто-нибудь звонил с угрозами?
— Звонили. Один раз. Мужской голос, спокойный, вежливый. Представился помощником какого-то заместителя министра обороны. Сказал, что «настоятельно рекомендуют» мне прекратить поиски и «не совать нос не в свои дела». Я послал его куда подальше и бросил трубку. Больше не звонили. Но после этого я стал осторожнее. Понял, что за мной следят.
— И вы не обратились в ФСБ?
— К кому? Я не знал, кому можно доверять. Если люди из министерства обороны в этом замешаны, кто даст гарантию, что в ФСБ нет их людей? Я решил действовать сам. И, как видите, додействовался. — Он указал на свои забинтованные плечи. — Чуть не убили.
Зорин задумался. История, рассказанная генералом, звучала убедительно. Слишком много деталей, слишком много совпадений. И главное — она объясняла, почему на старика было совершено покушение. Кто-то очень не хотел, чтобы он докопался до правды.
— Александр Александрович, — сказал он наконец, — я проверю вашу информацию. Если письмо действительно существует, и оно подлинное, это может стать ключом к разгадке. Но вы должны понимать: даже если ваш сын был жив на момент написания письма, за прошедший год многое могло измениться.
— Я понимаю. — Генерал закрыл глаза. — Но я должен знать. Что бы ни случилось, я должен знать правду.
Зорин встал.
— Я сделаю всё, что смогу. А пока — отдыхайте. Вам нужно восстановиться.
* * *
Москва, Лубянка. Два дня спустя.
Зорин связался с Леной Ордынцевой и договорился о встрече на даче. Она согласилась неохотно — после покушения на отца и всего, что случилось с братом, ей хотелось просто забыть эту историю. Но Зорин умел убеждать. Он сказал, что это может помочь найти правду о Саше, и она сдалась.
Дача генерала находилась в сорока километрах от Москвы, в тихом посёлке, окружённом сосновым лесом. Старый деревянный дом с резными наличниками, яблоневый сад, покосившийся забор — всё здесь дышало покоем и уютом, который был грубо нарушен недавними событиями. На стене дома ещё виднелись следы от пуль, а окно, через которое ворвались убийцы, было заколочено фанерой.
Лена встретила Зорина у калитки. Высокая, светловолосая, с усталыми глазами и плотно сжатыми губами. Она была похожа на брата — те же черты лица, тот же упрямый подбородок.
— Здравствуйте, Алексей Викторович. Проходите.
Они вошли в дом. Внутри было чисто, но чувствовалось, что здесь давно никто не жил — лёгкий слой пыли на мебели, засохший цветок на подоконнике, тишина, нарушаемая только скрипом половиц под ногами.
— Отец сказал, что вы ищете какое-то письмо, — произнесла Лена, не глядя на Зорина. — Я не знаю, о чём речь. Он никогда не показывал мне ничего такого. Может, ему просто показалось? После ранения у него иногда путаются мысли.
— Александр Александрович в здравом уме, — мягко возразил Зорин. — Он описал тайник, в котором, по его словам, хранится письмо от вашего брата. Я хочу его найти.
— Если оно там есть, — с сомнением сказала Лена. — Я обыскала весь дом после покушения, ничего не нашла.
— Возможно, вы просто не знали, где искать. Ваш отец сказал, что тайник открывается рычагом - кольцом справа от камина. Нужно нажать.
Лена удивлённо посмотрела на него.
— Справа от камина? Там нет никакого рычага. Ни кольца, за которое можно потянуть, ничего.
— Пойдёмте, посмотрим.
Они прошли в гостиную, где стоял старый камин, облицованный потрескавшейся плиткой. Зорин внимательно осмотрел стену справа от него. Никакого кольца. Он провёл рукой по кирпичам, ощупывая каждый выступ, каждую щель. Ничего.
— Может, слева? — предположила Лена.
Зорин проверил стену слева от камина. Тоже ничего. Он отошёл на несколько шагов, оглядывая комнату. Может, генерал ошибся? Или намеренно дал ложную подсказку, чтобы проверить его? Или рычаг был демонтирован во время ремонта?
Он провёл в доме ещё час, осматривая каждую комнату, каждый угол. Тайника не было. Ни рычага, ни потайной ниши, ни каких-либо следов того, что здесь вообще что-то прятали.
— Я же говорила, — тихо сказала Лена, когда он вернулся в гостиную. — Отец после ранения иногда заговаривается. Он очень хотел, чтобы Саша был жив, вот и придумал себе это письмо. Поймите, Алексей Викторович, я тоже хочу верить, что брат жив. Но факты — упрямая вещь.
Зорин молчал, глядя на камин. Что-то не давало ему покоя. Генерал говорил так убедительно, с такими деталями, которые невозможно выдумать на ходу. Неужели всё это — плод воспалённого воображения? Или он действительно что-то скрывает, но подсказку дал неверную — специально, чтобы Зорин не нашёл тайник без него?
— Я ещё вернусь, — сказал он наконец. — Когда ваш отец поправится, мы приедем сюда вместе, и он сам покажет.
Лена пожала плечами.
— Как хотите. Но я бы на вашем месте не тратила на это время. Саши больше нет. Нужно учиться жить с этим.
Зорин ничего не ответил. Он попрощался и вышел из дома. На душе было тяжело. Он сел в машину и уже собирался завести двигатель, когда зазвонил телефон. Номер был незнакомый.
— Подполковник Зорин? — голос в трубке был женским, официальным. — Это из госпиталя Бурденко. Александр Александрович Ордынцев скончался час назад. Острая сердечная недостаточность. Мы пытались его реанимировать, но не смогли. Примите наши соболезнования.
Зорин медленно опустил телефон. Сердце. Не выдержало. Старик боролся до последнего, но старые раны, стресс, покушение — всё это подорвало его силы. Он ушёл, унеся с собой тайну, которую так и не успел раскрыть. Или ему помогли.
