Наука есть только одна, и не может быть социалистической, капиталистической или областной науки. На Западе ученые не часто читают многие российские журналы, которые переводятся на английский язык. В 1990-е годы, посетив крупную обсерваторию в Ницце, я там в библиотеке не обнаружил журнал Solar System Research, являющийся переводом Астрономического вестника. Поэтому исследователь, публикующийся только в российских журналах и хорошо известный в России, может быть не очень известным за рубежом. Работы преподавателя областного университета, опубликованные в местных изданиях, могут быть не замечены в Москве, а по своему уровню могут не удовлетворять требованиям московских журналов. П.Л. Капица писал: "Трагедия изоляции от мировой науки работ Ломоносова, Петрова и других наших ученых-одиночек и состояла только в том, что они не могли включиться в коллективную работу ученых за границей, так как они не имели возможности путешествовать за границу. Это и есть ответ на поставленный нами вопрос о причине отсутствия влияния их работ на мировую науку" (Ф. Кедров, "Цепная реакция идей", М., "Знание", 1985, с. 31-32). Западные ученые часто меняют тематику исследований. Сразу же после открытия новых небесных объектов (например, объектов пояса Эджеверса-Койпера) появляется множество работ, посвященных изучению этих объектов. В CCCР многие научные работники предпочитали продолжать исследования, начатые десятки лет назад и мало кого сейчас в мире интересующие, а не браться за новые, актуальные темы. Некоторые аспиранты могли выбирать сереньких научных руководителей, чтобы было проще защитить диссертацию, получить должность доцента и больше никогда научными исследованиями не заниматься. Однако в СССР было много ученых, проводивших исследования на мировом уровне. Не мало из них после развала СССР получили хорошие научные должности за границей, которые тяжело получить и гражданам этих стран.
Начиная с хрущевских времен оклады научных работников не менялись, хотя средние зарплаты по стране выросли после смерти Сталина в несколько раз. Если в начале 1950-х годов младший научный сотрудник получал зарплату в несколько раз больше, чем шофер, то в 1980-е годы в несколько раз меньше, чем шофер. В 1950-е годы научный труд был одним из самых престижных в СССР, и зарплата научного работника в несколько раз превышала среднюю зарплату по стране. В США студент на летней научной практике получает столько же, сколько водитель автобуса. В конце ноября 1971 года в СССР был установлен минимальный размер заработной платы (МРОТ) для рабочих и служащих - 70 рублей в месяц, и эта сумма оставалась неизменной в течение почти двадцати лет (без двух месяцев). Оклад стажера-исследователя (выпускника университета в первые два года) в ИПМ равнялся 100 рублям (минус налоги). Ставка младшего научного сотрудника (мнс) в ИПМ была между 105 и 135 рублями. Виктор Сазонов рассказывал, что его перевели из стажеров-исследователей на освободившуюся ставку мнс уже через год работы, но эта ставка равнялась 120 рублям, а позже перевестись на большую ставку мнс не получалось. Академики и члены-корреспонденты АН СССР получали квартиры и прекрасные дачи. Во многом это падение престижа и зарплаты было также вызвано тем, что среди инженеров и научных работников стала значительной доля сотрудников, которые мало что реально делали. Чтобы увеличить зарплату мелкому канцелярскому работнику, в СССР его могли переводить на ставку инженера, чем обесценивали эту должность. В СССР в ИПМ вся работа инженера могла заключаться в том, чтобы раз в день отнести колоду перфокарт начальника на ЭВМ, может быть перебив по его указанию пару карточек. Некоторые НИИ стали раем для тунеядцев, а высококвалифицированный специалист зарабатывал лишь немного больше бездельника. Кстати, посещение работы не означает, что от сотрудника может быть какой-то прок на работе. Все зависит от его квалификации и отношения к работе. Как справедливо указывал Аркадий Райкин в своих интермедиях, государству могло быть выгоднее, если такой сотрудник на работу не ходил бы. Навести порядок с оплатой труда и с трудовой дисциплиной вполне можно было и в рамках социализма, правда при этом некоторым сотрудникам, имевшим дипломы о высшем образовании, но не способным к квалифицированному труду, пришлось бы поменять работу.
Чем больше было подчиненных в НИИ, тем больше была зарплата руководителя. В некоторых организациях, чтобы стать старшим научным сотрудником, нужно было иметь подчиненных. По аналогии с армией, где на одного майора должно приходиться столько-то солдат, сержантов и лейтенантов. В итоге работа, которую мог сделать один квалифицированный сотрудник, иногда делалась не маленькой группой. Вместо того, чтобы больше платить высококвалифицированным работникам и поставить заслон серости, шло резкое увеличение числа должностей инженеров и научных работников. В СССР в 1984 г. было 1.5 млн. научных работников - четвертая часть всех научных работников мира.
В СССР рабочий класс официально считался гегемоном. Инженер на заводе мог зарабатывать меньше, чем рабочие, которыми он руководил. Он ведь, как и вся интеллигенция, принадлежал лишь к прослойке, а не к классу-гегемону. В газетах как-то писали, как на предприятии инженер переходил на должность рабочего, чтобы получать большую зарплату, а его место занимал бывший рабочий, которому платили зарплату, большую чем ставка инженера, как бывшему рабочему. До революции хорошо работавший инженер получал приличные деньги. Известный писатель-инженер Н.Г. Гарин-Михайловский после четырех лет работы инженером купил в 1883 г. за 75 тысяч рублей имение в Самарской губернии и поселился с женой в помещичьей усадьбе. В дореволюционном романе "Инженеры" Н.Г. Гарина-Михайловского всего лишь один молодой инженер, нанимая рабочих, построил железную дорогу.
Интересно отметить, что в сталинские времена некоторые работящие крестьяне и рабочие могли зарабатывать приличные деньги. Например, Ферапонт Петрович Головатый из совхоза «Стахановец», имевший еще и личную пасеку, во время войны дал деньги на строительство двух истребителей. Начиная с 1928 года в стране существовали артели и кооперативы. И если они были успешные, то заработать там можно было до 20 тысяч рублей в месяц (в 10 раз больше зарплаты директора института АН). В отличие от капитализма, руководство кооператива или артели выбиралось общим голосованием и все решения принимались сообща. К 1953 году в СССР кооперативы производили 40% мебели, 70% металлической посуды, более трети всего трикотажа, почти все детские игрушки и многое другое (включая даже поенную продукцию). В 30-х годах прошлого века первые ламповые приемники, первые радиолы и первые в СССР телевизоры были выпущены именно артелью – Ленинградским предприятием "Прогресс-Радио". В артелях и кооперативах тогда работало около 2 млн человек. При Сталине на семью могли выделить до гектара земли для подсобного хозяйства. Сталину удалось вырастить эффективную систему, в которой трудились честные предприниматели, а не спекулянты и ростовщики. Артели и кооперативы могли ставить на свою продукцию цены, лишь на 10-12%, превышающие государственные. Вместе с тем артели были надежно защищены от произвола госчиновников. Это то, чего не удалось сделать Горбачеву. Лучшие кадры уходили в артели. Там они получали больше, чем директора госпредприятий или крупные чиновники. Хрущевскую партократию это не устраивало. Поэтому при Хрущеве артели ликвидировали. Если берется курс на то, чтобы все примерно одинаково зарабатывали, несмотря на очень разный вклад в дело, то у многих работников может пропадать стимул интенсивно работать. Если есть возможность практически ничего не делая получать почти столько же, как и хороший работник, то зачем выкладываться и стремится к повышению квалификации.
Относительные успехи Запада, по-моему, больше связаны не с их системой образования, а с организацией труда и трудовыми традициями (особенно среди протестантов). Чтобы иметь работу, нужно хорошо работать. Чтобы больше зарабатывать, нужно работать лучше конкурентов. Когда в послесталинские времена в СССР появилась возможность жить не хуже других, реально почти ничего не делая, многие воспользовались этой возможностью, и экономика страны начала постепенно загнивать. В СССР была конкуренция при поступлении в вуз, в итоге и специалисты были хорошие. Лично я считаю, что в работе взаимопомощь лучше, чем конкуренция, но если кто-то на своем рабочем месте практически ничего полезного не производит, то он здесь и не нужен. Советские инженеры и ученые сделали «Буран» не хуже американского «Челнока» (Shuttle), но в СССР не удалось наладить производство ряда конкурентно способных бытовых товаров. На Западе производство невозможно без квалифицированных менеджеров. В СССР человек, способный к бизнесу, мог оказаться за решеткой. Социализм и любое государственное управление очень сильно зависит от того, кто управляет. При хорошем управлении (как в Китае в последние десятилетия) оно может быть очень эффективным. Однако наверх могут пробиваться не самые умные. При социализме огромные деньги тратились на вооружение, но ведь можно жить в мире с окружающими странами.
Всех выпускников государство трудоустраивало, но не все из них были настоящими специалистами. Сотрудники сектора, дублировавшего в нашем отделе Института прикладной математики расчеты по управлению космическими аппаратами, говорили, что число сотрудников, выполнявших эти же расчеты в двух других организациях, было на порядок больше. Приток молодежи не должен был иссякать, значит нужно было сокращать число сотрудников, переставших реально работать. Академик И.Е. Тамм одним из главных недостатков научных учреждений считал "фактическую несменяемость состава научных сотрудников". Заведующий одним из отделов ГАИШ жаловался мне в советские времена, что, защитив кандидатскую диссертацию, многие научные сотрудники считали, что теперь до конца жизни можно не работать. Когда я рассказывал иностранцам, что у нас в секторе был старший научный сотрудник (В.Г. Ершов), за последние 20 лет не получивший ни одного результата и ничего (даже маленьких тезисов) за это время не опубликовавший, они, разумеется, в это не могли поверить, отмечая, что если у них научный работник перестанет получать научные результаты, то сразу же будет уволен. У нас иногда логика такая: пенсия у человека маленькая, пусть он и от института еще что-то получает. Если бы при социализме было сокращено число не продуктивно работающих специалистов, то можно было бы оставшимся платить значительно большую зарплату, а число рабочих вакантных мест в стране сократилось бы, и экономика СССР от этого только выиграла бы. В студенческие годы я был удивлен, прочитав данные о числе студентов на 1000 жителей. В высокоразвитой ГДР оно было меньше, чем в гораздо менее развитой тогда Северной Корее.
Главная проблема одновременного сокращения числа научных работников и значительного повышения их окладов (по такому пути реформировали науку в Восточной Германии после ее объединения с ФРГ) состояла бы в том, по каким критериям отбирались бы оставшихся. Вполне возможно, что в России доля настоящих ученых при таком сокращении иногда могла бы только уменьшиться. Логика начальника может быть такого типа: 1) дочь N ничего из себя не представляет, но N - мой старый, полезный знакомый; 2) вся работа сотрудницы M состоит в том, чтобы отнести раз месяц бумажку, но относит она эту бумажку лично для меня, 3) талантливый сотрудник P работает много и плодотворно, но развивает теорию, которая противоречит моим исследованиям; 4) сотрудник Q давно ничего не делает, но он работает в институте уже много лет, а 5) сотрудник R хоть и талантливый, но молодой; уволю-ка я лучше сотрудников P и R. В современной России научных работников уже и так мало.
Нужна максимальная гласность при аттестации научных работников. При социализме каждые три года кандидат и каждые пять лет доктор наук проходили переаттестацию. Однако часто она была формальной, и почти ничего не делающие сотрудники ее могли благополучно проходить. Широко распространенная в мире система договоров, заключаемых с сотрудниками на несколько лет, позволяет эффективно избавляться от неквалифицированных сотрудников. Чтобы не было возможности "не выносить сор из избы", желательно приглашать на аттестации представителей других подразделений и институтов. Конечно, научный вклад ученого не прямо пропорционален числу его публикаций, но если долгое время публикаций совсем нет, то обычно это свидетельствует, что науке такой сотрудник не нужен. Так как у статьи может быть более десятка авторов, то наряду с числом публикаций N стоит также ввести понятие средневзвешенного числа публикаций Nm=?(1/nk), где nk - число соавторов k-ой публикации. При этом желательно учитывать рейтинг журнала и вклад соавтора. Обычно вклад первого соавтора гораздо больше, чем последнего соавтора. С другой стороны, большой плюс институтов в Академии наук в том, что можно работать в институте много лет, а не бегать по разным городам и странам по разным грантам, как это часто бывает на Западе. Если сотрудник регулярно публикуется в журналах, то нужно дать ему возможность продолжать работу. Грантовая система сильно зависит от того, кто решает кому дать деньги. Это может быть субъективное решение, и давать гранты могут в основном «своим». Учет публикационной активности сотрудника более объективен. Если в каком-то журнале рецензент отнесется плохо к конкретной статье, то в другом журнале, не ниже рангом, статью могут взять, а после опубликования статьи на нее будет достаточно много ссылок. Результат оценки статьи может зависеть от мнения конкретного рецензента, а у другого рецензента мнение о статье может быть совсем другим.
Структура цен в СССР принципиально отличалась от западной. В 1990 г. стоимость проезда в метро в Вашингтоне в зависимости от расстояния менялась от 85 центов до почти 3 долларов. В социалистической Москве можно было проехать любое расстояние на метро за 5 копеек, а на трамвае за 3 копейки. Стоимость купейного билета из Москвы в Ленинград равнялась 12 рублям, а во Владивосток в плацкартном вагоне можно было доехать за 57 рублей (оклад доктора наук равнялся 400 рублям). Еще в октябре 1991 г. за проживание в ленинградской академической гостинице я платил 3 руб. 40 копеек в день. В США за килограмм хлеба надо было заплатить несколько долларов. В СССР килограммовая буханка ржаного хлеба стоила 12 копеек, а бородинского - 20 копеек. По транспортным услугам, хлебу, крупам и картошке покупательная способность советской зарплаты не уступала американской. Плата за коммунальные услуги не менялась в течение десятков лет. Кубометр обрезных досок стоил 90 рублей, а не 200$ как на Западе, но за фирменные джинсы можно было заплатить столько же. По электронике доллар "весил" в десять с лишним раз больше, чем рубль. Видеомагнитофон в СССР мог стоить почти столько же, сколько небольшой садовый домик. Многие довольно толстые советские книги стоили не больше рубля, а не десятки долларов как в США. Не все товары всегда лежали на полках советских магазинов.
Начиная с хрущевских времен оклады научных работников не менялись, хотя средние зарплаты по стране выросли после смерти Сталина в несколько раз. Если в начале 1950-х годов младший научный сотрудник получал зарплату в несколько раз больше, чем шофер, то в 1980-е годы в несколько раз меньше, чем шофер. В 1950-е годы научный труд был одним из самых престижных в СССР, и зарплата научного работника в несколько раз превышала среднюю зарплату по стране. В США студент на летней научной практике получает столько же, сколько водитель автобуса. В конце ноября 1971 года в СССР был установлен минимальный размер заработной платы (МРОТ) для рабочих и служащих - 70 рублей в месяц, и эта сумма оставалась неизменной в течение почти двадцати лет (без двух месяцев). Оклад стажера-исследователя (выпускника университета в первые два года) в ИПМ равнялся 100 рублям (минус налоги). Ставка младшего научного сотрудника (мнс) в ИПМ была между 105 и 135 рублями. Виктор Сазонов рассказывал, что его перевели из стажеров-исследователей на освободившуюся ставку мнс уже через год работы, но эта ставка равнялась 120 рублям, а позже перевестись на большую ставку мнс не получалось. Академики и члены-корреспонденты АН СССР получали квартиры и прекрасные дачи. Во многом это падение престижа и зарплаты было также вызвано тем, что среди инженеров и научных работников стала значительной доля сотрудников, которые мало что реально делали. Чтобы увеличить зарплату мелкому канцелярскому работнику, в СССР его могли переводить на ставку инженера, чем обесценивали эту должность. В СССР в ИПМ вся работа инженера могла заключаться в том, чтобы раз в день отнести колоду перфокарт начальника на ЭВМ, может быть перебив по его указанию пару карточек. Некоторые НИИ стали раем для тунеядцев, а высококвалифицированный специалист зарабатывал лишь немного больше бездельника. Кстати, посещение работы не означает, что от сотрудника может быть какой-то прок на работе. Все зависит от его квалификации и отношения к работе. Как справедливо указывал Аркадий Райкин в своих интермедиях, государству могло быть выгоднее, если такой сотрудник на работу не ходил бы. Навести порядок с оплатой труда и с трудовой дисциплиной вполне можно было и в рамках социализма, правда при этом некоторым сотрудникам, имевшим дипломы о высшем образовании, но не способным к квалифицированному труду, пришлось бы поменять работу.
Чем больше было подчиненных в НИИ, тем больше была зарплата руководителя. В некоторых организациях, чтобы стать старшим научным сотрудником, нужно было иметь подчиненных. По аналогии с армией, где на одного майора должно приходиться столько-то солдат, сержантов и лейтенантов. В итоге работа, которую мог сделать один квалифицированный сотрудник, иногда делалась не маленькой группой. Вместо того, чтобы больше платить высококвалифицированным работникам и поставить заслон серости, шло резкое увеличение числа должностей инженеров и научных работников. В СССР в 1984 г. было 1.5 млн. научных работников - четвертая часть всех научных работников мира.
В СССР рабочий класс официально считался гегемоном. Инженер на заводе мог зарабатывать меньше, чем рабочие, которыми он руководил. Он ведь, как и вся интеллигенция, принадлежал лишь к прослойке, а не к классу-гегемону. В газетах как-то писали, как на предприятии инженер переходил на должность рабочего, чтобы получать большую зарплату, а его место занимал бывший рабочий, которому платили зарплату, большую чем ставка инженера, как бывшему рабочему. До революции хорошо работавший инженер получал приличные деньги. Известный писатель-инженер Н.Г. Гарин-Михайловский после четырех лет работы инженером купил в 1883 г. за 75 тысяч рублей имение в Самарской губернии и поселился с женой в помещичьей усадьбе. В дореволюционном романе "Инженеры" Н.Г. Гарина-Михайловского всего лишь один молодой инженер, нанимая рабочих, построил железную дорогу.
Интересно отметить, что в сталинские времена некоторые работящие крестьяне и рабочие могли зарабатывать приличные деньги. Например, Ферапонт Петрович Головатый из совхоза «Стахановец», имевший еще и личную пасеку, во время войны дал деньги на строительство двух истребителей. Начиная с 1928 года в стране существовали артели и кооперативы. И если они были успешные, то заработать там можно было до 20 тысяч рублей в месяц (в 10 раз больше зарплаты директора института АН). В отличие от капитализма, руководство кооператива или артели выбиралось общим голосованием и все решения принимались сообща. К 1953 году в СССР кооперативы производили 40% мебели, 70% металлической посуды, более трети всего трикотажа, почти все детские игрушки и многое другое (включая даже поенную продукцию). В 30-х годах прошлого века первые ламповые приемники, первые радиолы и первые в СССР телевизоры были выпущены именно артелью – Ленинградским предприятием "Прогресс-Радио". В артелях и кооперативах тогда работало около 2 млн человек. При Сталине на семью могли выделить до гектара земли для подсобного хозяйства. Сталину удалось вырастить эффективную систему, в которой трудились честные предприниматели, а не спекулянты и ростовщики. Артели и кооперативы могли ставить на свою продукцию цены, лишь на 10-12%, превышающие государственные. Вместе с тем артели были надежно защищены от произвола госчиновников. Это то, чего не удалось сделать Горбачеву. Лучшие кадры уходили в артели. Там они получали больше, чем директора госпредприятий или крупные чиновники. Хрущевскую партократию это не устраивало. Поэтому при Хрущеве артели ликвидировали. Если берется курс на то, чтобы все примерно одинаково зарабатывали, несмотря на очень разный вклад в дело, то у многих работников может пропадать стимул интенсивно работать. Если есть возможность практически ничего не делая получать почти столько же, как и хороший работник, то зачем выкладываться и стремится к повышению квалификации.
Относительные успехи Запада, по-моему, больше связаны не с их системой образования, а с организацией труда и трудовыми традициями (особенно среди протестантов). Чтобы иметь работу, нужно хорошо работать. Чтобы больше зарабатывать, нужно работать лучше конкурентов. Когда в послесталинские времена в СССР появилась возможность жить не хуже других, реально почти ничего не делая, многие воспользовались этой возможностью, и экономика страны начала постепенно загнивать. В СССР была конкуренция при поступлении в вуз, в итоге и специалисты были хорошие. Лично я считаю, что в работе взаимопомощь лучше, чем конкуренция, но если кто-то на своем рабочем месте практически ничего полезного не производит, то он здесь и не нужен. Советские инженеры и ученые сделали «Буран» не хуже американского «Челнока» (Shuttle), но в СССР не удалось наладить производство ряда конкурентно способных бытовых товаров. На Западе производство невозможно без квалифицированных менеджеров. В СССР человек, способный к бизнесу, мог оказаться за решеткой. Социализм и любое государственное управление очень сильно зависит от того, кто управляет. При хорошем управлении (как в Китае в последние десятилетия) оно может быть очень эффективным. Однако наверх могут пробиваться не самые умные. При социализме огромные деньги тратились на вооружение, но ведь можно жить в мире с окружающими странами.
Всех выпускников государство трудоустраивало, но не все из них были настоящими специалистами. Сотрудники сектора, дублировавшего в нашем отделе Института прикладной математики расчеты по управлению космическими аппаратами, говорили, что число сотрудников, выполнявших эти же расчеты в двух других организациях, было на порядок больше. Приток молодежи не должен был иссякать, значит нужно было сокращать число сотрудников, переставших реально работать. Академик И.Е. Тамм одним из главных недостатков научных учреждений считал "фактическую несменяемость состава научных сотрудников". Заведующий одним из отделов ГАИШ жаловался мне в советские времена, что, защитив кандидатскую диссертацию, многие научные сотрудники считали, что теперь до конца жизни можно не работать. Когда я рассказывал иностранцам, что у нас в секторе был старший научный сотрудник (В.Г. Ершов), за последние 20 лет не получивший ни одного результата и ничего (даже маленьких тезисов) за это время не опубликовавший, они, разумеется, в это не могли поверить, отмечая, что если у них научный работник перестанет получать научные результаты, то сразу же будет уволен. У нас иногда логика такая: пенсия у человека маленькая, пусть он и от института еще что-то получает. Если бы при социализме было сокращено число не продуктивно работающих специалистов, то можно было бы оставшимся платить значительно большую зарплату, а число рабочих вакантных мест в стране сократилось бы, и экономика СССР от этого только выиграла бы. В студенческие годы я был удивлен, прочитав данные о числе студентов на 1000 жителей. В высокоразвитой ГДР оно было меньше, чем в гораздо менее развитой тогда Северной Корее.
Главная проблема одновременного сокращения числа научных работников и значительного повышения их окладов (по такому пути реформировали науку в Восточной Германии после ее объединения с ФРГ) состояла бы в том, по каким критериям отбирались бы оставшихся. Вполне возможно, что в России доля настоящих ученых при таком сокращении иногда могла бы только уменьшиться. Логика начальника может быть такого типа: 1) дочь N ничего из себя не представляет, но N - мой старый, полезный знакомый; 2) вся работа сотрудницы M состоит в том, чтобы отнести раз месяц бумажку, но относит она эту бумажку лично для меня, 3) талантливый сотрудник P работает много и плодотворно, но развивает теорию, которая противоречит моим исследованиям; 4) сотрудник Q давно ничего не делает, но он работает в институте уже много лет, а 5) сотрудник R хоть и талантливый, но молодой; уволю-ка я лучше сотрудников P и R. В современной России научных работников уже и так мало.
Нужна максимальная гласность при аттестации научных работников. При социализме каждые три года кандидат и каждые пять лет доктор наук проходили переаттестацию. Однако часто она была формальной, и почти ничего не делающие сотрудники ее могли благополучно проходить. Широко распространенная в мире система договоров, заключаемых с сотрудниками на несколько лет, позволяет эффективно избавляться от неквалифицированных сотрудников. Чтобы не было возможности "не выносить сор из избы", желательно приглашать на аттестации представителей других подразделений и институтов. Конечно, научный вклад ученого не прямо пропорционален числу его публикаций, но если долгое время публикаций совсем нет, то обычно это свидетельствует, что науке такой сотрудник не нужен. Так как у статьи может быть более десятка авторов, то наряду с числом публикаций N стоит также ввести понятие средневзвешенного числа публикаций Nm=?(1/nk), где nk - число соавторов k-ой публикации. При этом желательно учитывать рейтинг журнала и вклад соавтора. Обычно вклад первого соавтора гораздо больше, чем последнего соавтора. С другой стороны, большой плюс институтов в Академии наук в том, что можно работать в институте много лет, а не бегать по разным городам и странам по разным грантам, как это часто бывает на Западе. Если сотрудник регулярно публикуется в журналах, то нужно дать ему возможность продолжать работу. Грантовая система сильно зависит от того, кто решает кому дать деньги. Это может быть субъективное решение, и давать гранты могут в основном «своим». Учет публикационной активности сотрудника более объективен. Если в каком-то журнале рецензент отнесется плохо к конкретной статье, то в другом журнале, не ниже рангом, статью могут взять, а после опубликования статьи на нее будет достаточно много ссылок. Результат оценки статьи может зависеть от мнения конкретного рецензента, а у другого рецензента мнение о статье может быть совсем другим.
Структура цен в СССР принципиально отличалась от западной. В 1990 г. стоимость проезда в метро в Вашингтоне в зависимости от расстояния менялась от 85 центов до почти 3 долларов. В социалистической Москве можно было проехать любое расстояние на метро за 5 копеек, а на трамвае за 3 копейки. Стоимость купейного билета из Москвы в Ленинград равнялась 12 рублям, а во Владивосток в плацкартном вагоне можно было доехать за 57 рублей (оклад доктора наук равнялся 400 рублям). Еще в октябре 1991 г. за проживание в ленинградской академической гостинице я платил 3 руб. 40 копеек в день. В США за килограмм хлеба надо было заплатить несколько долларов. В СССР килограммовая буханка ржаного хлеба стоила 12 копеек, а бородинского - 20 копеек. По транспортным услугам, хлебу, крупам и картошке покупательная способность советской зарплаты не уступала американской. Плата за коммунальные услуги не менялась в течение десятков лет. Кубометр обрезных досок стоил 90 рублей, а не 200$ как на Западе, но за фирменные джинсы можно было заплатить столько же. По электронике доллар "весил" в десять с лишним раз больше, чем рубль. Видеомагнитофон в СССР мог стоить почти столько же, сколько небольшой садовый домик. Многие довольно толстые советские книги стоили не больше рубля, а не десятки долларов как в США. Не все товары всегда лежали на полках советских магазинов.
