вымыт так, что хрустит под ногами, но покрыт какими-то темными пятнами неизвестной природы, и я изо всех сил стараюсь не задумываться о том, что могло их оставить: кровь ли это въелась настолько в поверхность или же это иные физиологические жидкости оставили свои несмываемые следы.
— Мам, как ты тут? — без предисловий спрашиваю я, присаживаясь на обшарпанную табуретку рядом кроватью.
Мама, все такая же бледная и с землистым осунувшимся лицом, как и месяцы назад, полусидит на койке, накрывшись простыней, и равнодушно смотрит в окно, полностью закрытое, несмотря на нестерпимую жару и удушающую духоту. А ведь у мамы сердце больное…
Но я никак не решаюсь встать и открыть окно, так как боюсь шумом привлечь внимание медсестер, поэтому, поерзав на стуле, повторяю ей тот же самый вопрос.
И только тогда, но все также не поворачивая головы, она отвечает мне растрескавшимися, обветренными, обескровленными губами тихо-тихо, так еле слышно, что если бы не тишина, стоящая в палате, я бы и не расслышала:
— Нормально…
Отвечая, мама так и не глядит на меня, да и когда я только прокралась в палату, словно вор, мама даже не повернула головы в мою сторону. Посторонний человек подумал бы, что мы находимся в ссоре, что мама на что-то обиделась и поругалась со мной. Но это не так!
Если честно, с того момента, когда она наконец очнулась, и к ней стали пускать посетителей, она все время так себя ведет, словно от нее былой осталась слабая тень: безучастно, равнодушно и оживляясь, только когда я нарочито бодро рассказываю, как пытаюсь помочь папе и брату.
Ничего ее не радует, ничего ей не нужно. Ничего ей, кроме этой темы, больше и неинтересно, а я не могу обрадовать больную хорошими новостями. Могу только огорчить и низвергнуть в пучину отчаяния, в которой безуспешно барахтаюсь я последние месяцы, пытаясь выбраться. Поэтому даже рада, что мама не обращает на меня должного внимания, как раньше, до болезни.
К тому же по мне заметно, что никаких хороших новостей я не принесла.
Видок у меня так себе: на лице уже потихоньку зреет синяк, руки и ноги покрыты кучей ссадин, платье грязное и в пятнах засохшей крови, волосы, хоть я и пыталась привести их в порядок, но все равно запутанные еще больше обычного и выглядят, как воронье гнездо.
— Я тебе фруктов принесла, — достаю из авоськи пару яблок и апельсинов и кладу их в плошку, что одинокой сиротинушкой ютится на тумбочке возле кровати. — Я их вот здесь положу.
Но так и не получив никакой видимой реакции в ответ, я, чтобы скрасить возникшую неловкость и чем-то занять подрагивающие руки, беру один из апельсинов и начинаю его сосредоточенно чистить.
В молчании под шорох и шуршание кожицы, отделяемой от мякоти, прошло минут пятнадцать, а может и меньше – сложно сказать. Время будто исказилось: оно тянется безумно медленно и ускорятся явно не желает.
В палате душно и жарко. Я взмокла ужасно, успела почистить уже четыре апельсина, и только и делаю, что постоянно вытираю лицо липкими от апельсинового сока руками. К тому же от мыслей об предстоящем разговоре сильно нервничаю, отчего пот только сильнее льется градом, и платье прилипает к спине склизкой тряпкой.
Из-за духоты запах больницы кажется еще нестерпимее, еще тошнотворнее. От него мутит, темнеет в глазах. Еще чуть-чуть и в этой палате появится еще один пациент.
Я прямо сейчас потеряю сознание и помру на месте.
Слишком ярко ощущая, как накатывают с каждой секундой штормовые волны дурноты, знакомой с детства, ведь она частенько возникала у меня из-за жары и стоячего воздуха в помещении, я решаю рискнуть: встаю и, подойдя к окну, кручу и дергаю прилипшую и обмазанную толстым слоем краски щеколду и не с первого раза, даже не со второго все же открываю дребезжащие и заедающие на каждом сантиметре оконные полотнища.
В десять слоев крашенные-перекрашенные белой краской деревянные створки буквально прилипли к друг другу и к подоконнику. Весь процесс от начала и до конца шел настолько со скрипом, настолько с огромным трудом и с настолько громким шумом, отчего кажется, что ко мне сейчас сбежится вся больница.
Но ответом на шумные оконные манипуляции становится лишь звенящая тишина, что разбивается моим тяжелым быстрым дыханием и еле слышным, свистящим – маминым. Всем совершенно наплевать, какие несанкционированные действия происходят в палате у пациента…
Успокоившись немного и отряхнув ладони от пыли и кусочков отколупывавшейся белой краски, я некоторое время смотрю вдаль на сонм пятиэтажек, что прямоугольными росчерками виднеются через просветы корпусов больницы. Они постепенно теряются, пропадают к горизонту, расплываясь в жарком мареве и желтоватом смоге. Невольно наслаждаюсь как краткой передышкой, что позволила выбросить из головы все тревожные мысли, так и нежным ветерком, что овевает прохладой мое разгоряченное лицо.
А после я поворачиваюсь и вздрагиваю: на мгновение наши с мамой взгляды пересекаются, и меня как ушатом холодной воды окатывает, ведь мой внешний вид сейчас далек от нормального…
Но мама выглядит так, будто и не видит меня вовсе, словно я в одночасье стала невидимкой и исчезла из этого мира. Смотрит сквозь меня, прямо как брат тогда, после суда, когда его выводили с заломанными за спину руками…
Но теперь-то мама наверняка заметила, как я выгляжу после знакового похода в городской отдел РКВД. Не могла не заметить. Поэтому откладывать разговор нет больше смысла, да и времени.
Я на негнущихся ногах возвращаюсь на стул. Сердце бьется, как сумасшедшее, в предвкушении той ужасающей секунды, когда надо будет рассказывать, как все прошло в отделе РКВД. Трясущимися руками стискиваю авоську с фруктами, даже не зная с чего начать, и снова спрашиваю что угодно, лишь бы только не касаться запретной темы:
— Тебя здесь хорошо лечат?
— Да, — также бесцветно и кратко отвечает мама.
К ее руке присоединена капельница. Точнее, я сперва именно так и подумала, но после заметила, что прозрачный резервуар, где должно быть лекарство, пуст, а сама игла выдернута из вены, и судя по кровавым бурым каплям на простыне, мама вынуждена была сделать это самостоятельно, без чьей-либо помощи, что тут же вызывает внутри меня глухую злость и желание убивать.
Неудивительно, что мама не идет на поправку. Ее здесь вообще не лечат и не следят за ее состоянием. За все то время, пока я тут сижу, проникнув сюда, причем незаконно (прошу заметить!), к ней в палату не то, что врач не заглянул, да даже медсестра не зашла и не проверила, как самочувствие у пациента!
Я, конечно же, знаю, что у Коткинской больницы не самая лучшая слава в народе. Ее не просто так прозвали Первой Умирательной. К сожалению, отсюда чаще всего выходят вперед ногами, а не на своих двоих. Но богатого выбора у меня, как и у мамы, нет и не предвидится.
Для нашей семьи – это единственный приемлемый вариант, ведь не сегодня-завтра государство может забрать медицинскую страховку. Поэтому как ругаться, так и пытаться бороться за свои права нет смысла, потому что, когда я пробовала бухтеть и скандалить, мне врачи с издевательскими ухмылками предложили лишь один-единственный вариант – выписать маму, чтобы умирать… то есть лечиться дома.
Ясное дело, что, бегая по всем отделам РКВД, я не смогла бы ухаживать за мамой в должной мере, да и вряд ли бы это получилось без особых лекарств и инъекций, которые либо по рецепту продают или выдают а порядке очереди, либо только у врачей на руках и бывают. И я уж молчу про то, что надо ставить капельницы, а я не сумею сделать это правильно…
Наверняка, в Коткинской больнице врачи от души стараются, чтобы мама умерла, но она оказалась на удивление крепким орешком, и продолжает упрямо цепляться за жизнь. Почти на сто процентов уверена, что ее с сорняком сравнивают, таким же живучим и несгибаемым, способным прорости даже через асфальт.
Сперва мама лежала в одноместной палате, потому что ее то выводили из реанимации, то возвращали из-за периодически ухудшающегося состояния. Но после, видимо решив, что чересчур заботятся о предательнице Родины, ее перевели в двухместную палату. Но все равно в ней лежит только мама. Вторая койка пуста, и невольно притягивает взгляд, как будто на ней покоится труп.
Эта пустующая кровать словно лишает меня дара речи. Язык не слушается, и начать говорить не могу. Просто не могу и все.
Боюсь раскрыть эту коробочку и вытащить оттуда ужасную правду.
Мне страшно.
Вдруг я ей расскажу, и у нее опять схватит сердце, и в этот раз она не выкарабкается, а врачи спасать ее больше не будут. Или она решит покончить с собой, не имея больше цели в жизни, лишившись самого важного – любимого мужа и одного из своих детей. А про оставшегося ребенка, про меня, она попросту не в состоянии подумать, потому что глаза ей застилает страх и жертвенное желание спасти попавших в беду дорогих ей человек.
Поэтому тут только понять и простить, да?
Чувствуя, что на глаза наворачиваются предательские слезы из-за обиды, я сдерживаю их с большим трудом. Сейчас не время для эгоизма. Нельзя давать волю этому чувству…
Несколько раз я порываюсь рассказать, что произошло в РКВД, пожаловаться, как было больно, как было страшно, как плохо, и то, что папу и брата… их…
Но вместо этого лишь выдаю жалкие дежурные фразы, на которые мама либо отвечает также односложно, либо молчит и ничего не говорит.
Беседа между матерью и дочерью определенно не клеится. Никто из нас не в силах преодолеть неожиданно возникшую стену между нами. Призрак невысказанных слов незримо витает в больничном воздухе. Ведь знала, что так будет, и зачем только сюда пришла? И я, сдавшись, замокаю.
Вновь палату окутывает мрачная, тяжелая тишина. Такая плотная, густая и вязкая, как кисель, отчего кажется, будто она материальна и что ее можно потрогать рукой. Даже хочется, чтобы хоть кто-нибудь вошел в палату и прервал наконец окружающее нас безмолвие.
В итоге я так и сижу молча, не делая попыток завязать разговор: борюсь сама с собой – со всеми темными отрицательными эмоциями, которые успешно и не очень загоняла на глубины подсознания уже несколько месяцев. В голове против воли снова и снова вспыхивают ненавистные горькие мысли, что у меня нет ни связей, ни статуса, ни власти. Даже красоты нет, которую можно продать кому подороже, повыгоднее, и тем самым вытащить папу и брата из ямы, в которую они угодили не по своей воле.
Разозлившись на себя и на столь несправедливый мир, я стискиваю оставшиеся фрукты в авоське и случайно касаюсь того странного кошелька. Он обжег разгоряченную кожу холодом, что ледяной змейкой проскользнул к сердцу, и тело содрогается от волны мурашек будто в одночасье удушающая жара вокруг сменилась жестокой стужей.
Изначальная гордость и оскорбленное чувство собственного достоинства под давлением реальности, что пахнет больничными запахами и имеет лицо моей мамы, рухнули как карточный домик.
Верно, к чему я вообще упрямлюсь? Хочу умереть несломленной и с гордо поднятой головой?
Глупости!
Могиле без разницы какой был человек: разлагаются все одинаково омерзительно, и личинки бурят плоть также старательно. Они не шибко разборчивы. На мясе человеческом бирки не стоят, и не понять: гордо оно погибло или трусливо.
Сглотнув подкатившуюся кислую тошноту к горлу, я пальцами ощупываю кошелек, что кожаной гнилью замер среди яблок и апельсинов. Постепенно мрачная решимость охватывает все мое существо.
— Дорогой… Димочка… Их ведь выпустят? — вдруг, выдернув из глубокой задумчивости, спрашивает мама, но так и не поворачивает головы, чтобы взглянуть на меня.
На секунду я аж давлюсь воздухом, но ложь оказалась быстрее правды, и с языка срываются совсем иные слова, абсолютно не те, что так долго приготавливались и томились в голове, как пирог в духовке:
— Да… есть надежда… что их выпустят…
Хоть мама так и не глядит на меня, но я все равно невольно отвожу взгляд в сторону, вся напряженная и съежившаяся. Чувствую себя бесконечно виноватой во всех грехах, даже в тех, что и не совершала вовсе. Уж больно ложь получилась неуклюжая и нарочитая, да и голос мой дрогнул, когда я ни с того, ни сего вдруг выдала то, во что самой так хотелось бы верить.
Но, к счастью или к несчастью, мама больше ничего не спрашивает, а я тоже не произношу более ни единого слова.
Но слово не воробей.
Где же теперь найти смелость, чтобы вот так вот взять и сразу же разбить, разрушить, растоптать по глупости сотворенную зыбкую иллюзорную призрачную надежду на благополучный исход?
Как всегда, ляпнула прежде, чем осознала последствия. Язык – враг мой. Папа всегда так мне говорил…
И как же теперь исправить свою оплошность? Как раскрыть правду?
Жестокую правду о том, что это конец, что надежды на благополучный нет, что ничего хорошего в будущем нас не ждет, что впереди только отчаяние и смерть. Наша семья разрушена, и наши жизни тоже.
От очередной совершенной ошибки я не нахожу себе места и в самых противоречивых чувствах, нервно, неловко ерзаю на стуле. Постоянно съезжаю с его тонкого краешка, который вдруг ни с того, ни с сего оказался достаточно покатым и скользким, чтобы по нему можно было попой скатываться, как на санках с горки зимой.
Вот так обыденная вещь одномоментно может превратиться в камень преткновения. Не стул, а самый настоящий пыточный инструмент, прокрустово ложе. Пока сидела на нем ровно и спокойно, все хорошо было, а стоило хоть немного потерять душевное равновесие, и на тебе – сиди и страдай, сосиска.
Да уж, сегодня все с самого начала пошло вкривь и вкось, неправильно, через жопу. Повернуло, развернуло, завертело и закрутило куда-то не туда в безумном танго. Прямо-таки с самого утра день не задался: сначала побили в отделе РКВД, потом странный подозрительный мужик с кошельком в парке, а теперь еще и это...
Неужели на сегодня все: шанс поведать маме о настоящем положении дел был упущен, поэтому придется отложить неприятный разговор на потом? А может… Даже и на неопределенный срок?
Крайне злая на себя за малодушие, за невольно возникшее чувство облегчения, я недовольно, болезненно морщусь, когда, перехватив сползающую с коленей авоську поудобнее, расцарапываю ею ноги до крови. И не пожелав сдаваться, я все же пробую наскрести в душе остатки храбрости и начать разговор заново, но только зря трачу время: как открываю рот, так тут же и закрываю его, не издав ни единого звука.
Прямо сейчас я определенно занимаюсь какой-то ерундой, ложной дихотомией, имитацией бурной деятельности. Ищу и не нахожу способ заглушить глас совести в бесплодных попытках сказать правду. Это очевидно же, что моральных сил на проникновенные и, самое главное, правдивые речи не осталось никаких, но я, как всегда, бессмысленно упорствую, будучи отравленной чувством вины.
Результат моих действий был предопределен с самого начала.
Поэтому только и могу, что угрюмо молчать и хмуро сверлить взглядом стену с осыпающейся краской, при этом аккуратно, нежно и даже ласково касаясь бумажника сквозь сетку авоськи и поглаживая его кончиками пальцев, как какого-то злобного и кусачего зверька, которого надо во что бы то ни стало приручить и успокоить.
Вот так, в долгом молчании, мы проводим целый час, каждый погруженный в собственные безрадостные думы.
— Мам, как ты тут? — без предисловий спрашиваю я, присаживаясь на обшарпанную табуретку рядом кроватью.
Мама, все такая же бледная и с землистым осунувшимся лицом, как и месяцы назад, полусидит на койке, накрывшись простыней, и равнодушно смотрит в окно, полностью закрытое, несмотря на нестерпимую жару и удушающую духоту. А ведь у мамы сердце больное…
Но я никак не решаюсь встать и открыть окно, так как боюсь шумом привлечь внимание медсестер, поэтому, поерзав на стуле, повторяю ей тот же самый вопрос.
И только тогда, но все также не поворачивая головы, она отвечает мне растрескавшимися, обветренными, обескровленными губами тихо-тихо, так еле слышно, что если бы не тишина, стоящая в палате, я бы и не расслышала:
— Нормально…
Отвечая, мама так и не глядит на меня, да и когда я только прокралась в палату, словно вор, мама даже не повернула головы в мою сторону. Посторонний человек подумал бы, что мы находимся в ссоре, что мама на что-то обиделась и поругалась со мной. Но это не так!
Если честно, с того момента, когда она наконец очнулась, и к ней стали пускать посетителей, она все время так себя ведет, словно от нее былой осталась слабая тень: безучастно, равнодушно и оживляясь, только когда я нарочито бодро рассказываю, как пытаюсь помочь папе и брату.
Ничего ее не радует, ничего ей не нужно. Ничего ей, кроме этой темы, больше и неинтересно, а я не могу обрадовать больную хорошими новостями. Могу только огорчить и низвергнуть в пучину отчаяния, в которой безуспешно барахтаюсь я последние месяцы, пытаясь выбраться. Поэтому даже рада, что мама не обращает на меня должного внимания, как раньше, до болезни.
К тому же по мне заметно, что никаких хороших новостей я не принесла.
Видок у меня так себе: на лице уже потихоньку зреет синяк, руки и ноги покрыты кучей ссадин, платье грязное и в пятнах засохшей крови, волосы, хоть я и пыталась привести их в порядок, но все равно запутанные еще больше обычного и выглядят, как воронье гнездо.
— Я тебе фруктов принесла, — достаю из авоськи пару яблок и апельсинов и кладу их в плошку, что одинокой сиротинушкой ютится на тумбочке возле кровати. — Я их вот здесь положу.
Но так и не получив никакой видимой реакции в ответ, я, чтобы скрасить возникшую неловкость и чем-то занять подрагивающие руки, беру один из апельсинов и начинаю его сосредоточенно чистить.
В молчании под шорох и шуршание кожицы, отделяемой от мякоти, прошло минут пятнадцать, а может и меньше – сложно сказать. Время будто исказилось: оно тянется безумно медленно и ускорятся явно не желает.
В палате душно и жарко. Я взмокла ужасно, успела почистить уже четыре апельсина, и только и делаю, что постоянно вытираю лицо липкими от апельсинового сока руками. К тому же от мыслей об предстоящем разговоре сильно нервничаю, отчего пот только сильнее льется градом, и платье прилипает к спине склизкой тряпкой.
Из-за духоты запах больницы кажется еще нестерпимее, еще тошнотворнее. От него мутит, темнеет в глазах. Еще чуть-чуть и в этой палате появится еще один пациент.
Я прямо сейчас потеряю сознание и помру на месте.
Слишком ярко ощущая, как накатывают с каждой секундой штормовые волны дурноты, знакомой с детства, ведь она частенько возникала у меня из-за жары и стоячего воздуха в помещении, я решаю рискнуть: встаю и, подойдя к окну, кручу и дергаю прилипшую и обмазанную толстым слоем краски щеколду и не с первого раза, даже не со второго все же открываю дребезжащие и заедающие на каждом сантиметре оконные полотнища.
В десять слоев крашенные-перекрашенные белой краской деревянные створки буквально прилипли к друг другу и к подоконнику. Весь процесс от начала и до конца шел настолько со скрипом, настолько с огромным трудом и с настолько громким шумом, отчего кажется, что ко мне сейчас сбежится вся больница.
Но ответом на шумные оконные манипуляции становится лишь звенящая тишина, что разбивается моим тяжелым быстрым дыханием и еле слышным, свистящим – маминым. Всем совершенно наплевать, какие несанкционированные действия происходят в палате у пациента…
Успокоившись немного и отряхнув ладони от пыли и кусочков отколупывавшейся белой краски, я некоторое время смотрю вдаль на сонм пятиэтажек, что прямоугольными росчерками виднеются через просветы корпусов больницы. Они постепенно теряются, пропадают к горизонту, расплываясь в жарком мареве и желтоватом смоге. Невольно наслаждаюсь как краткой передышкой, что позволила выбросить из головы все тревожные мысли, так и нежным ветерком, что овевает прохладой мое разгоряченное лицо.
А после я поворачиваюсь и вздрагиваю: на мгновение наши с мамой взгляды пересекаются, и меня как ушатом холодной воды окатывает, ведь мой внешний вид сейчас далек от нормального…
Но мама выглядит так, будто и не видит меня вовсе, словно я в одночасье стала невидимкой и исчезла из этого мира. Смотрит сквозь меня, прямо как брат тогда, после суда, когда его выводили с заломанными за спину руками…
Но теперь-то мама наверняка заметила, как я выгляжу после знакового похода в городской отдел РКВД. Не могла не заметить. Поэтому откладывать разговор нет больше смысла, да и времени.
Я на негнущихся ногах возвращаюсь на стул. Сердце бьется, как сумасшедшее, в предвкушении той ужасающей секунды, когда надо будет рассказывать, как все прошло в отделе РКВД. Трясущимися руками стискиваю авоську с фруктами, даже не зная с чего начать, и снова спрашиваю что угодно, лишь бы только не касаться запретной темы:
— Тебя здесь хорошо лечат?
— Да, — также бесцветно и кратко отвечает мама.
К ее руке присоединена капельница. Точнее, я сперва именно так и подумала, но после заметила, что прозрачный резервуар, где должно быть лекарство, пуст, а сама игла выдернута из вены, и судя по кровавым бурым каплям на простыне, мама вынуждена была сделать это самостоятельно, без чьей-либо помощи, что тут же вызывает внутри меня глухую злость и желание убивать.
Неудивительно, что мама не идет на поправку. Ее здесь вообще не лечат и не следят за ее состоянием. За все то время, пока я тут сижу, проникнув сюда, причем незаконно (прошу заметить!), к ней в палату не то, что врач не заглянул, да даже медсестра не зашла и не проверила, как самочувствие у пациента!
Я, конечно же, знаю, что у Коткинской больницы не самая лучшая слава в народе. Ее не просто так прозвали Первой Умирательной. К сожалению, отсюда чаще всего выходят вперед ногами, а не на своих двоих. Но богатого выбора у меня, как и у мамы, нет и не предвидится.
Для нашей семьи – это единственный приемлемый вариант, ведь не сегодня-завтра государство может забрать медицинскую страховку. Поэтому как ругаться, так и пытаться бороться за свои права нет смысла, потому что, когда я пробовала бухтеть и скандалить, мне врачи с издевательскими ухмылками предложили лишь один-единственный вариант – выписать маму, чтобы умирать… то есть лечиться дома.
Ясное дело, что, бегая по всем отделам РКВД, я не смогла бы ухаживать за мамой в должной мере, да и вряд ли бы это получилось без особых лекарств и инъекций, которые либо по рецепту продают или выдают а порядке очереди, либо только у врачей на руках и бывают. И я уж молчу про то, что надо ставить капельницы, а я не сумею сделать это правильно…
Наверняка, в Коткинской больнице врачи от души стараются, чтобы мама умерла, но она оказалась на удивление крепким орешком, и продолжает упрямо цепляться за жизнь. Почти на сто процентов уверена, что ее с сорняком сравнивают, таким же живучим и несгибаемым, способным прорости даже через асфальт.
Сперва мама лежала в одноместной палате, потому что ее то выводили из реанимации, то возвращали из-за периодически ухудшающегося состояния. Но после, видимо решив, что чересчур заботятся о предательнице Родины, ее перевели в двухместную палату. Но все равно в ней лежит только мама. Вторая койка пуста, и невольно притягивает взгляд, как будто на ней покоится труп.
Эта пустующая кровать словно лишает меня дара речи. Язык не слушается, и начать говорить не могу. Просто не могу и все.
Боюсь раскрыть эту коробочку и вытащить оттуда ужасную правду.
Мне страшно.
Вдруг я ей расскажу, и у нее опять схватит сердце, и в этот раз она не выкарабкается, а врачи спасать ее больше не будут. Или она решит покончить с собой, не имея больше цели в жизни, лишившись самого важного – любимого мужа и одного из своих детей. А про оставшегося ребенка, про меня, она попросту не в состоянии подумать, потому что глаза ей застилает страх и жертвенное желание спасти попавших в беду дорогих ей человек.
Поэтому тут только понять и простить, да?
Чувствуя, что на глаза наворачиваются предательские слезы из-за обиды, я сдерживаю их с большим трудом. Сейчас не время для эгоизма. Нельзя давать волю этому чувству…
Несколько раз я порываюсь рассказать, что произошло в РКВД, пожаловаться, как было больно, как было страшно, как плохо, и то, что папу и брата… их…
Но вместо этого лишь выдаю жалкие дежурные фразы, на которые мама либо отвечает также односложно, либо молчит и ничего не говорит.
Беседа между матерью и дочерью определенно не клеится. Никто из нас не в силах преодолеть неожиданно возникшую стену между нами. Призрак невысказанных слов незримо витает в больничном воздухе. Ведь знала, что так будет, и зачем только сюда пришла? И я, сдавшись, замокаю.
Вновь палату окутывает мрачная, тяжелая тишина. Такая плотная, густая и вязкая, как кисель, отчего кажется, будто она материальна и что ее можно потрогать рукой. Даже хочется, чтобы хоть кто-нибудь вошел в палату и прервал наконец окружающее нас безмолвие.
В итоге я так и сижу молча, не делая попыток завязать разговор: борюсь сама с собой – со всеми темными отрицательными эмоциями, которые успешно и не очень загоняла на глубины подсознания уже несколько месяцев. В голове против воли снова и снова вспыхивают ненавистные горькие мысли, что у меня нет ни связей, ни статуса, ни власти. Даже красоты нет, которую можно продать кому подороже, повыгоднее, и тем самым вытащить папу и брата из ямы, в которую они угодили не по своей воле.
Разозлившись на себя и на столь несправедливый мир, я стискиваю оставшиеся фрукты в авоське и случайно касаюсь того странного кошелька. Он обжег разгоряченную кожу холодом, что ледяной змейкой проскользнул к сердцу, и тело содрогается от волны мурашек будто в одночасье удушающая жара вокруг сменилась жестокой стужей.
Изначальная гордость и оскорбленное чувство собственного достоинства под давлением реальности, что пахнет больничными запахами и имеет лицо моей мамы, рухнули как карточный домик.
Верно, к чему я вообще упрямлюсь? Хочу умереть несломленной и с гордо поднятой головой?
Глупости!
Могиле без разницы какой был человек: разлагаются все одинаково омерзительно, и личинки бурят плоть также старательно. Они не шибко разборчивы. На мясе человеческом бирки не стоят, и не понять: гордо оно погибло или трусливо.
Сглотнув подкатившуюся кислую тошноту к горлу, я пальцами ощупываю кошелек, что кожаной гнилью замер среди яблок и апельсинов. Постепенно мрачная решимость охватывает все мое существо.
— Дорогой… Димочка… Их ведь выпустят? — вдруг, выдернув из глубокой задумчивости, спрашивает мама, но так и не поворачивает головы, чтобы взглянуть на меня.
Глава 27
На секунду я аж давлюсь воздухом, но ложь оказалась быстрее правды, и с языка срываются совсем иные слова, абсолютно не те, что так долго приготавливались и томились в голове, как пирог в духовке:
— Да… есть надежда… что их выпустят…
Хоть мама так и не глядит на меня, но я все равно невольно отвожу взгляд в сторону, вся напряженная и съежившаяся. Чувствую себя бесконечно виноватой во всех грехах, даже в тех, что и не совершала вовсе. Уж больно ложь получилась неуклюжая и нарочитая, да и голос мой дрогнул, когда я ни с того, ни сего вдруг выдала то, во что самой так хотелось бы верить.
Но, к счастью или к несчастью, мама больше ничего не спрашивает, а я тоже не произношу более ни единого слова.
Но слово не воробей.
Где же теперь найти смелость, чтобы вот так вот взять и сразу же разбить, разрушить, растоптать по глупости сотворенную зыбкую иллюзорную призрачную надежду на благополучный исход?
Как всегда, ляпнула прежде, чем осознала последствия. Язык – враг мой. Папа всегда так мне говорил…
И как же теперь исправить свою оплошность? Как раскрыть правду?
Жестокую правду о том, что это конец, что надежды на благополучный нет, что ничего хорошего в будущем нас не ждет, что впереди только отчаяние и смерть. Наша семья разрушена, и наши жизни тоже.
От очередной совершенной ошибки я не нахожу себе места и в самых противоречивых чувствах, нервно, неловко ерзаю на стуле. Постоянно съезжаю с его тонкого краешка, который вдруг ни с того, ни с сего оказался достаточно покатым и скользким, чтобы по нему можно было попой скатываться, как на санках с горки зимой.
Вот так обыденная вещь одномоментно может превратиться в камень преткновения. Не стул, а самый настоящий пыточный инструмент, прокрустово ложе. Пока сидела на нем ровно и спокойно, все хорошо было, а стоило хоть немного потерять душевное равновесие, и на тебе – сиди и страдай, сосиска.
Да уж, сегодня все с самого начала пошло вкривь и вкось, неправильно, через жопу. Повернуло, развернуло, завертело и закрутило куда-то не туда в безумном танго. Прямо-таки с самого утра день не задался: сначала побили в отделе РКВД, потом странный подозрительный мужик с кошельком в парке, а теперь еще и это...
Неужели на сегодня все: шанс поведать маме о настоящем положении дел был упущен, поэтому придется отложить неприятный разговор на потом? А может… Даже и на неопределенный срок?
Крайне злая на себя за малодушие, за невольно возникшее чувство облегчения, я недовольно, болезненно морщусь, когда, перехватив сползающую с коленей авоську поудобнее, расцарапываю ею ноги до крови. И не пожелав сдаваться, я все же пробую наскрести в душе остатки храбрости и начать разговор заново, но только зря трачу время: как открываю рот, так тут же и закрываю его, не издав ни единого звука.
Прямо сейчас я определенно занимаюсь какой-то ерундой, ложной дихотомией, имитацией бурной деятельности. Ищу и не нахожу способ заглушить глас совести в бесплодных попытках сказать правду. Это очевидно же, что моральных сил на проникновенные и, самое главное, правдивые речи не осталось никаких, но я, как всегда, бессмысленно упорствую, будучи отравленной чувством вины.
Результат моих действий был предопределен с самого начала.
Поэтому только и могу, что угрюмо молчать и хмуро сверлить взглядом стену с осыпающейся краской, при этом аккуратно, нежно и даже ласково касаясь бумажника сквозь сетку авоськи и поглаживая его кончиками пальцев, как какого-то злобного и кусачего зверька, которого надо во что бы то ни стало приручить и успокоить.
Вот так, в долгом молчании, мы проводим целый час, каждый погруженный в собственные безрадостные думы.
