Выходить на площадку и сталкиваться с соседом я не хочу в принципе, поэтому решаю подождать. Тем более сейчас утро – только девять, ехать рановато, да и не выгодно: пробки, куча разномастного народа едет на работу и прочие места не столь отдаленные, а также школота шумная идет в школу, студентусы всяческие ползут в университеты и прочие шараги. Лучше пару часов обожду – не облезу. Не будет же сосед целый день таскать свои баулы в квартиру?..
…Будет и таскает! Вот сволочь такая!
Сперва я терпеливо ждала, потом, не выдержав томительного бездействия, начинаю сидеть в интернете, чтобы убить время, и как-то незаметно вдруг разыскиваю там знакомых писателей-классиков. Знакомых фамилий нет, но сами произведения классической литературы сохранились практически неизменными, пусть и с небольшими отклонениями.
Чуть ли не впервые столкнувшись хоть с чем-то хорошим, хоть с чем-то неизменным за все то время, как осозналась в этом безумном, искаженном мире, я тут же погружаюсь запоем в классику, такую привычную, такую знакомую, такую предсказуемую.
Как же приятно забыться в том, что осталось неизменным несмотря ни на что!
Хотя, пока читаю аналоги «Повестей Белкина» Пушкина и «Записок охотника» Тургенева, а также штудирую все произведения Гоголя, который здесь забавно Гуголом назван по фамилии, я все равно то и дело отвлекаюсь и прислушиваюсь к окружающим звукам, но ничего обнадеживающего: сосед все продолжает и продолжает шуметь в подъезде.
В какой-то момент кроме чтения я начинаю заниматься и другими делами, например, начинаю перебирать вещички в ящиках.
Нахожу кучу каких-то мелких монеток. Пожав плечами, сперва хочу их отправить в свой кошелек, где им и место, но в голову неожиданно приходит одна интересная идея, и я, в задумчивости пересыпав монетки с одной ладони на другую и поколебавшись немного, все же найденную мелочовку засовываю в кармашек пуховика.
Затем, ведомая тем же замыслом, вытаскиваю с кошелька денежную банкноту и, положив ту на бумагу, обвожу ее по контуру и делаю так несколько раз, а после нарезаю кучу белых бумажек и тоже засовываю их в карман пуховика.
Также помимо чтения и исследования содержимого ящиков, я то бегаю и смотрю на Игровую Систему в зеркало, то беспокою и пугаю паука в контейнере, проверяя начали расти у него лапки, то ощупываю и изучаю веточки фикуса, вдруг уже появились какие-нибудь следы восстановления здоровья хотя бы у растения.
Во всех этих мелких делах я провожу почти три часа, и когда стрелки уже показывают двенадцать, я не выдерживаю, вновь подхожу к двери и заглядываю в глазок.
Но тщетно: полдень уже, а многоуважаемый сосед все таскает и таскает всякую дрянь. Дверь в его квартиру открыта нараспашку, и помимо гиперактивного соседа туда-сюда снуют еще какие-то рабочие в спецовках.
Вот что поделать с этим бодибилдером хреновым, ремонтником большой горы?!
Но я все равно упрямо еще жду около получаса, но в этот раз уже в нетерпении каждые десять минут подхожу к глазку и смотрю: освободилась ли площадка от присутствия мужика в трениках или нет.
В конце концов, что-то мне подсказывает, что он так и будет таскать свои строительные материалы, мусор и проч., и проч. до Второго Пришествия, точнее до позднего вечера.
И, окончательно сдавшись, я снова готовлюсь к выходу из квартиры с некой долей смирения и безысходности и, естественно, сталкиваюсь нос к носу с соседом на лестничной площадке.
Мне кажется, или сосед удивился или даже испугался при виде меня?
По крайнем мере, выглядит это именно так. На мгновение он застывает соляным столбиком с увесистым мешком с цементом в одной руке и с каким-то большим дрыном в другой (по-другому и не скажешь: понятия не имею, что это даже за строительный инструмент), только озадаченно хлопает глазами и не говорит банальные и привычные до зубовного скрежета в такой ситуации скучные приветствия, и я, озадаченная его нестандартной реакцией, тоже замираю в ответ.
Так и стоим. Как идиоты. Ни туда, ни сюда: ни он молча не возвращается к своим строительным делам со мешком цемента в руках, ни я не решаюсь повернуться к нему спиной и закрыть дверь на ключ.
Потому что уж слишком на его лице какое-то странное выражение застыло, будто я самим фактом своего существования разрушила некую идиллию, что здесь, на лестничной площадке, царила до моего внезапного вторжения, и аж немного совестно становится оттого, что так нагло нарушила его покой.
А между тем рекламная пауза определенно затягивается, неприлично так затягивается. И, осознав, что так и не дождусь какой-нибудь случайности, которая поможет преодолеть непонятно откуда взявшуюся напряженность, и желая уже наконец нарушить это явно неловкое молчание, вынужденно решаюсь первой отдать дань вежливости и, собственно, начинаю со стандартного:
— Эм, здравствуйте… Ээээ… — и сразу же запинаюсь.
Как зовут соседа, никак не могу вспомнить, хоть по голове тресни!
И я снова начинаю всамделишно злиться на саму себя.
Вечно со мной так: все имена пролетают мимо мозга, как фанера над Парижем!
Еще и этот придурок с мешком в руках при виде моего очевидного затруднения помогать не собирается: ничего в ответ не говорит, очевидно, ожидая, что я продолжу.
Да вот знать бы, как продолжить-то!
Буркнул бы уже свое дежурное «здрасте», и я бы пошла уже по своим делам. Разошлись бы спокойно на площадке, как в море корабли, а вместо этого он только усугубляет и без того неловкую ситуацию.
И вот, вконец растерявшись и не придумав ничего умного, я вдруг ни с того ни с сего ляпаю:
— …Как вас там по батюшке? – и чуть не поперхнулась от своих же слов.
С какого такого перепугу я вдруг выдала тарабарщину дворянскую, принятую в восемнадцатом-девятнадцатом веке? Видимо, сказалось то, что я тут местного Достоевского просматривала совсем вот недавно. Все-таки опасно для мозга классику читать, не зря девяносто процентов биомассы имеет на нее аллергию и может только говнецо про попаданок и про драконьи разводы наворачивать.
— Михалыч, — гудит сосед басом и запоздало здоровается. — Здравствуйте.
Обмен приветствиями словно дает мне некую индульгенцию на дальнейшие действия, отчего злюсь на саму себя еще больше, чем прежде, и я, недовольно поджав губы, становлюсь бочком так, чтобы можно было боковым зрением следить за соседом и начинаю закрывать дверь, весьма раздраженно и поспешно копошась при этом в замке.
Слишком уж тревожно чувствую себя из-за того, что сосед в руках, помимо мешка, еще и этот строительный дрын держит, которым так удобно огреть по голове. Но в какой-то момент увлекаюсь битвой с замком, который уже привычно упрямится и пытается зажевать ключ навсегда, и стою уже полноценно спиной к соседу, забив на все свои параноидальные настроения.
Но, собственно, ничего страшного не происходит, и я, покончив с этим нелегким делом, с облегчением разворачиваюсь к соседу лицом, а он все также и стоит на месте, а я с трудом удерживаю рвущиеся с языка ругательства.
Мог бы уже и уйти, если честно. Вот чего ему надо-то? Но молча пройти мимо опять же почему-то не решаюсь и, нервничая, и, как всегда бывает в таких случаях, зачем-то спрашиваю невпопад:
— Простите, наверное, я немного неправильно выразилась … По имени-отчеству вы?.. — и недовольная, что сама же зачем-то продолжаю развивать дальше этот бесполезный, по своей сути, разговор, досадливо дергаю сумку за ручку, отчего та лишь сильнее и болезненнее врезается в плечо.
— У меня имя дурацкое, поэтому все по отчеству и называют… — сухо отвечает сосед.
— По отчеству так по отчеству, — примирительно соглашаюсь я, хотя его ответ-то меня совершенно не удовлетворил и даже больше – выбесил неимоверно: и сказал, как отрезал, и ничего не пояснил по-человечески.
Вот всегда удивлялась тому, почему мужики вообще любят так говорить, будто каждое слово, что они произносят, платное, будто лимит поставлен на их речи или счетчик, блин, открыт, оттого и надо обязательно экономить каждую буквовку, иначе беда – слова закончатся.
Ко всему прочему этот строительный сосед еще усилил и без того мои параноидальные настроения: уж очень странно, что он не хочет свое имя говорить. А названная причина, что оно странное, не удобоваримое и сложно произносимое, выглядит нарочитой и крайне смехотворной. Постыдился бы уж и придумал бы более адекватное оправдание, чем вот это вот.
Короче, такая скрытность априори подозрительна. Поэтому, хоть до этого мне и было наплевать на его полноценное имя, да и вообще на какое-либо общение с ним, то теперь чувствую парадоксальное и вполне логичное желание выпытать из него все имеющиеся паспортные данные. Чисто из вредности теперь хочу, из принципа. Вот до этого вот было все равно, а теперь слишком уж любопытно, потому что я, как та кошка, перед носом которой дверь в комнату захлопнули: ей туда и не особо надо, а все равно хочется.
Но храбрости спросить фамилию опять-таки нет. Поэтому лишь малодушно, торопливо, даже несколько суетливо проскальзываю мимо соседа, невольно съежившись, так как он своими габаритами здоровенного мужика с дрыном в руках подсознательно напрягает меня, и так слишком маленького роста, и, когда уже становлюсь на первую ступеньку лестницы, как вдруг…
— Вы куда-то идете? — …спрашивает сосед.
Слишком громко спрашивает, басовито, и собственно, неожиданно, и я, вздрогнув то ли от этой самой неожиданности, то ли от этой самой громкости, то ли от этой самой басовитости, запинаюсь о ступеньку, точнее как-то неправильной ставлю на нее ступню, соскальзываю и едва не лечу кубарем вниз. И лишь то, что я рефлекторно вцепилась в поручень, как утопающий за соломинку, и спасло меня от падения.
Но равновесие удается вернуть далеко не сразу, как и выровнять дыхание, и только когда я прихожу в себя достаточно после этакой оказии, чтобы хоть что-то сказать, но, к сожалению, недостаточно, чтобы это что-то было сказано хоть как-то осмысленно, то вместо того, чтобы молча продолжить спускаться, как-то по-глупому, даже не оборачиваясь, рефлекторно переспрашиваю:
— Что?
И тут же жалею о том, что вообще рот открыла, так как спустя небольшую заминку…
— Я спросил: вы куда-то идете? – снова повторяет сосед свой вопрос с какой-то долей терпения, даже смирения в голосе.
И я, опешив на секунду, испуганно замираю, все также вцепившись до побелевших костяшек в поручень, который и так уже нездорово трясется и прогибается, явно не рассчитанный на вес великовозрастной кобылы.
В чем заключается вопрос, снова далеко не сразу доходит до сознания, уставшего, раздраженного, встревоженного, разгоряченного и взбудораженного странностью и неловкостью как всего происходящего, так и случившегося, а в первый раз он, вопрос, вообще пролетел мимо, когда я ожесточенно сражалась на лестнице с гравитацией.
И я, разозлившись окончательно и бесповоротно и на самого соседа, и на всю эту ситуацию в целом, и на саму себя в частности: ведь, по-хорошему, надо было с самого начала просто-напросто игнорировать любые вопросы и прикинуться глухим валенком, что чуть не упал с лестницы, а теперь уже слишком поздно им прикидываться – так резко поворачиваюсь к нему, что аж шея заболела, а поручень под ладонью как-то печально даже не звякнул, а крякнул, и в крайней злобе рявкаю почти также басовито, как и он:
— Да, иду!
На тупой вопрос – тупой ответ! Только Бог знает, каких мне невероятных усилий стоило сдержаться и не ляпнуть какую-нибудь хамоватую грубость по типу, что когда с квартиры выходишь, то только для того, чтобы куда-то пойти.
Все тело начинает сводить судорогой от какого-то странного отвратительного чувства, названия которому даже дать не могу. Хочется бежать, а я не могу, будто спутанная паутиной правил поведения и хорошего тона, что требуются при общении с другими людьми.
Уже миллион раз прокляла тот миг, когда из-за вбитой в меня родительским воспитанием обязательной вежливости, вообще решила поздороваться с соседом. Говорила же хозяйка Настасья Вадимовна, что кроме бабки-соседки ни с кем больше и не контактировать, а я что? Взяла и поконтактировала.
И сама в этом виновата, в том, что я сама поначалу с этим мужиком только из-за этой проклятущей вежливости и заговорила, будь она трижды неладна. А надо было преодолеть себя и молча проскочить мимо, сделав вид, что в наушниках, как и всегда делала, когда в прошлой жизни встречалась с соседями на площадке или в лифте.
К тому же по капле, постепенно, в разум просачивается ее величество паранойя. Как склизкий паразит, она мешает мыслить здраво. И я, сдавшись под ее неожиданным натиском, даже не скрываю подозрения в голосе, когда неприязненно и весьма невежливо спрашиваю у соседа, даже с некой долей истерики в голосе:
— А вам, собственно, какое до этого дела?!
Мы смотрим друг на друга.
Я весьма неприязненно, напряженно, готовая к чему угодно, вплоть до самого наихудшего, меня уже видимо колотит и трясет от злости и страха, как мелкую чихуахуа, но в то же время, как и всегда, стараюсь не глядеть прямо в глаза, а он внимательно, цепко и даже с каким-то недоумением, видимо, вызванным моей не совсем адекватной реакцией на, наверное, самое обыкновенное и праздное любопытство.
Да, мои эмоции неадекватны и избыточны, я и сама это прекрасно понимаю, но за эти два дня произошло столько всего отвратительного, непонятного, странного, гадкого, болезненного, нелогичного, неправильного, что моя нервная система просто-напросто больше не вывозит все происходящее и начинает откровенно сбоить.
К тому же я никогда не отличалась здравомыслием, и уже доведена до ручки, до предела всем этим дерьмом и не могу реагировать по-другому, даже если захочу, и теперь на любые раздражители только огрызаюсь, как загнанный в угол зверь!
Но в тоже время вполне осознаю, что я к себе излишне жестока и слишком самокритична, так еще определенно слишком многого требую от себя же, начитавшись кучи книг про попаданок. А все потому, что никак не могу смириться с тем, что без авторского произвола на большее вне зоны комфорта современный человек не способен в принципе. Нахожусь в цепях собственных заблуждений, и вот никак не получается от них избавиться, сколько ни стараюсь в эти последние два дня.
Более того, я все еще нахожусь под болезненным впечатлением от вернувшегося воспоминания. Отныне после него каждый социалистический гражданин видится мне врагом потенциальным и непримиримым: каждый из них всегда готов отпинать оступившегося, затоптать упавшего в духе законопослушного товарища с верой в светлое коммунистическое будущее. И самое печальное, что все здесь считают это правильным, до тех пор, пока это не коснется лично их.
Это в прошлом мире была условная гласность, а в этом – длинный язык до могилы довести может. Тот мир безвозвратно утерян, и даже не представляю, как теперь безболезненно, без потерь перестроиться на новую реальность, в которой увязла, как в трясине.
Не сказать, что в прошлом мире я прям-таки доверяла людям, но, по крайнем мере, там всем было друг на друга глубоко и откровенно наплевать, а здесь… здесь больше не будет покоя, не будет одиночества в толпе, теперь же в каждом встречном и поперечном человеке постоянно буду видеть угрозу, подозревать наихудшее, бояться за случайно произнесенное слово, тревожиться за каждый взгляд…
…Будет и таскает! Вот сволочь такая!
Сперва я терпеливо ждала, потом, не выдержав томительного бездействия, начинаю сидеть в интернете, чтобы убить время, и как-то незаметно вдруг разыскиваю там знакомых писателей-классиков. Знакомых фамилий нет, но сами произведения классической литературы сохранились практически неизменными, пусть и с небольшими отклонениями.
Чуть ли не впервые столкнувшись хоть с чем-то хорошим, хоть с чем-то неизменным за все то время, как осозналась в этом безумном, искаженном мире, я тут же погружаюсь запоем в классику, такую привычную, такую знакомую, такую предсказуемую.
Как же приятно забыться в том, что осталось неизменным несмотря ни на что!
Хотя, пока читаю аналоги «Повестей Белкина» Пушкина и «Записок охотника» Тургенева, а также штудирую все произведения Гоголя, который здесь забавно Гуголом назван по фамилии, я все равно то и дело отвлекаюсь и прислушиваюсь к окружающим звукам, но ничего обнадеживающего: сосед все продолжает и продолжает шуметь в подъезде.
В какой-то момент кроме чтения я начинаю заниматься и другими делами, например, начинаю перебирать вещички в ящиках.
Нахожу кучу каких-то мелких монеток. Пожав плечами, сперва хочу их отправить в свой кошелек, где им и место, но в голову неожиданно приходит одна интересная идея, и я, в задумчивости пересыпав монетки с одной ладони на другую и поколебавшись немного, все же найденную мелочовку засовываю в кармашек пуховика.
Затем, ведомая тем же замыслом, вытаскиваю с кошелька денежную банкноту и, положив ту на бумагу, обвожу ее по контуру и делаю так несколько раз, а после нарезаю кучу белых бумажек и тоже засовываю их в карман пуховика.
Также помимо чтения и исследования содержимого ящиков, я то бегаю и смотрю на Игровую Систему в зеркало, то беспокою и пугаю паука в контейнере, проверяя начали расти у него лапки, то ощупываю и изучаю веточки фикуса, вдруг уже появились какие-нибудь следы восстановления здоровья хотя бы у растения.
Во всех этих мелких делах я провожу почти три часа, и когда стрелки уже показывают двенадцать, я не выдерживаю, вновь подхожу к двери и заглядываю в глазок.
Но тщетно: полдень уже, а многоуважаемый сосед все таскает и таскает всякую дрянь. Дверь в его квартиру открыта нараспашку, и помимо гиперактивного соседа туда-сюда снуют еще какие-то рабочие в спецовках.
Вот что поделать с этим бодибилдером хреновым, ремонтником большой горы?!
Но я все равно упрямо еще жду около получаса, но в этот раз уже в нетерпении каждые десять минут подхожу к глазку и смотрю: освободилась ли площадка от присутствия мужика в трениках или нет.
В конце концов, что-то мне подсказывает, что он так и будет таскать свои строительные материалы, мусор и проч., и проч. до Второго Пришествия, точнее до позднего вечера.
И, окончательно сдавшись, я снова готовлюсь к выходу из квартиры с некой долей смирения и безысходности и, естественно, сталкиваюсь нос к носу с соседом на лестничной площадке.
Глава 32
Мне кажется, или сосед удивился или даже испугался при виде меня?
По крайнем мере, выглядит это именно так. На мгновение он застывает соляным столбиком с увесистым мешком с цементом в одной руке и с каким-то большим дрыном в другой (по-другому и не скажешь: понятия не имею, что это даже за строительный инструмент), только озадаченно хлопает глазами и не говорит банальные и привычные до зубовного скрежета в такой ситуации скучные приветствия, и я, озадаченная его нестандартной реакцией, тоже замираю в ответ.
Так и стоим. Как идиоты. Ни туда, ни сюда: ни он молча не возвращается к своим строительным делам со мешком цемента в руках, ни я не решаюсь повернуться к нему спиной и закрыть дверь на ключ.
Потому что уж слишком на его лице какое-то странное выражение застыло, будто я самим фактом своего существования разрушила некую идиллию, что здесь, на лестничной площадке, царила до моего внезапного вторжения, и аж немного совестно становится оттого, что так нагло нарушила его покой.
А между тем рекламная пауза определенно затягивается, неприлично так затягивается. И, осознав, что так и не дождусь какой-нибудь случайности, которая поможет преодолеть непонятно откуда взявшуюся напряженность, и желая уже наконец нарушить это явно неловкое молчание, вынужденно решаюсь первой отдать дань вежливости и, собственно, начинаю со стандартного:
— Эм, здравствуйте… Ээээ… — и сразу же запинаюсь.
Как зовут соседа, никак не могу вспомнить, хоть по голове тресни!
И я снова начинаю всамделишно злиться на саму себя.
Вечно со мной так: все имена пролетают мимо мозга, как фанера над Парижем!
Еще и этот придурок с мешком в руках при виде моего очевидного затруднения помогать не собирается: ничего в ответ не говорит, очевидно, ожидая, что я продолжу.
Да вот знать бы, как продолжить-то!
Буркнул бы уже свое дежурное «здрасте», и я бы пошла уже по своим делам. Разошлись бы спокойно на площадке, как в море корабли, а вместо этого он только усугубляет и без того неловкую ситуацию.
И вот, вконец растерявшись и не придумав ничего умного, я вдруг ни с того ни с сего ляпаю:
— …Как вас там по батюшке? – и чуть не поперхнулась от своих же слов.
С какого такого перепугу я вдруг выдала тарабарщину дворянскую, принятую в восемнадцатом-девятнадцатом веке? Видимо, сказалось то, что я тут местного Достоевского просматривала совсем вот недавно. Все-таки опасно для мозга классику читать, не зря девяносто процентов биомассы имеет на нее аллергию и может только говнецо про попаданок и про драконьи разводы наворачивать.
— Михалыч, — гудит сосед басом и запоздало здоровается. — Здравствуйте.
Обмен приветствиями словно дает мне некую индульгенцию на дальнейшие действия, отчего злюсь на саму себя еще больше, чем прежде, и я, недовольно поджав губы, становлюсь бочком так, чтобы можно было боковым зрением следить за соседом и начинаю закрывать дверь, весьма раздраженно и поспешно копошась при этом в замке.
Слишком уж тревожно чувствую себя из-за того, что сосед в руках, помимо мешка, еще и этот строительный дрын держит, которым так удобно огреть по голове. Но в какой-то момент увлекаюсь битвой с замком, который уже привычно упрямится и пытается зажевать ключ навсегда, и стою уже полноценно спиной к соседу, забив на все свои параноидальные настроения.
Но, собственно, ничего страшного не происходит, и я, покончив с этим нелегким делом, с облегчением разворачиваюсь к соседу лицом, а он все также и стоит на месте, а я с трудом удерживаю рвущиеся с языка ругательства.
Мог бы уже и уйти, если честно. Вот чего ему надо-то? Но молча пройти мимо опять же почему-то не решаюсь и, нервничая, и, как всегда бывает в таких случаях, зачем-то спрашиваю невпопад:
— Простите, наверное, я немного неправильно выразилась … По имени-отчеству вы?.. — и недовольная, что сама же зачем-то продолжаю развивать дальше этот бесполезный, по своей сути, разговор, досадливо дергаю сумку за ручку, отчего та лишь сильнее и болезненнее врезается в плечо.
— У меня имя дурацкое, поэтому все по отчеству и называют… — сухо отвечает сосед.
— По отчеству так по отчеству, — примирительно соглашаюсь я, хотя его ответ-то меня совершенно не удовлетворил и даже больше – выбесил неимоверно: и сказал, как отрезал, и ничего не пояснил по-человечески.
Вот всегда удивлялась тому, почему мужики вообще любят так говорить, будто каждое слово, что они произносят, платное, будто лимит поставлен на их речи или счетчик, блин, открыт, оттого и надо обязательно экономить каждую буквовку, иначе беда – слова закончатся.
Ко всему прочему этот строительный сосед еще усилил и без того мои параноидальные настроения: уж очень странно, что он не хочет свое имя говорить. А названная причина, что оно странное, не удобоваримое и сложно произносимое, выглядит нарочитой и крайне смехотворной. Постыдился бы уж и придумал бы более адекватное оправдание, чем вот это вот.
Короче, такая скрытность априори подозрительна. Поэтому, хоть до этого мне и было наплевать на его полноценное имя, да и вообще на какое-либо общение с ним, то теперь чувствую парадоксальное и вполне логичное желание выпытать из него все имеющиеся паспортные данные. Чисто из вредности теперь хочу, из принципа. Вот до этого вот было все равно, а теперь слишком уж любопытно, потому что я, как та кошка, перед носом которой дверь в комнату захлопнули: ей туда и не особо надо, а все равно хочется.
Но храбрости спросить фамилию опять-таки нет. Поэтому лишь малодушно, торопливо, даже несколько суетливо проскальзываю мимо соседа, невольно съежившись, так как он своими габаритами здоровенного мужика с дрыном в руках подсознательно напрягает меня, и так слишком маленького роста, и, когда уже становлюсь на первую ступеньку лестницы, как вдруг…
— Вы куда-то идете? — …спрашивает сосед.
Слишком громко спрашивает, басовито, и собственно, неожиданно, и я, вздрогнув то ли от этой самой неожиданности, то ли от этой самой громкости, то ли от этой самой басовитости, запинаюсь о ступеньку, точнее как-то неправильной ставлю на нее ступню, соскальзываю и едва не лечу кубарем вниз. И лишь то, что я рефлекторно вцепилась в поручень, как утопающий за соломинку, и спасло меня от падения.
Но равновесие удается вернуть далеко не сразу, как и выровнять дыхание, и только когда я прихожу в себя достаточно после этакой оказии, чтобы хоть что-то сказать, но, к сожалению, недостаточно, чтобы это что-то было сказано хоть как-то осмысленно, то вместо того, чтобы молча продолжить спускаться, как-то по-глупому, даже не оборачиваясь, рефлекторно переспрашиваю:
— Что?
И тут же жалею о том, что вообще рот открыла, так как спустя небольшую заминку…
— Я спросил: вы куда-то идете? – снова повторяет сосед свой вопрос с какой-то долей терпения, даже смирения в голосе.
И я, опешив на секунду, испуганно замираю, все также вцепившись до побелевших костяшек в поручень, который и так уже нездорово трясется и прогибается, явно не рассчитанный на вес великовозрастной кобылы.
В чем заключается вопрос, снова далеко не сразу доходит до сознания, уставшего, раздраженного, встревоженного, разгоряченного и взбудораженного странностью и неловкостью как всего происходящего, так и случившегося, а в первый раз он, вопрос, вообще пролетел мимо, когда я ожесточенно сражалась на лестнице с гравитацией.
И я, разозлившись окончательно и бесповоротно и на самого соседа, и на всю эту ситуацию в целом, и на саму себя в частности: ведь, по-хорошему, надо было с самого начала просто-напросто игнорировать любые вопросы и прикинуться глухим валенком, что чуть не упал с лестницы, а теперь уже слишком поздно им прикидываться – так резко поворачиваюсь к нему, что аж шея заболела, а поручень под ладонью как-то печально даже не звякнул, а крякнул, и в крайней злобе рявкаю почти также басовито, как и он:
— Да, иду!
На тупой вопрос – тупой ответ! Только Бог знает, каких мне невероятных усилий стоило сдержаться и не ляпнуть какую-нибудь хамоватую грубость по типу, что когда с квартиры выходишь, то только для того, чтобы куда-то пойти.
Все тело начинает сводить судорогой от какого-то странного отвратительного чувства, названия которому даже дать не могу. Хочется бежать, а я не могу, будто спутанная паутиной правил поведения и хорошего тона, что требуются при общении с другими людьми.
Уже миллион раз прокляла тот миг, когда из-за вбитой в меня родительским воспитанием обязательной вежливости, вообще решила поздороваться с соседом. Говорила же хозяйка Настасья Вадимовна, что кроме бабки-соседки ни с кем больше и не контактировать, а я что? Взяла и поконтактировала.
И сама в этом виновата, в том, что я сама поначалу с этим мужиком только из-за этой проклятущей вежливости и заговорила, будь она трижды неладна. А надо было преодолеть себя и молча проскочить мимо, сделав вид, что в наушниках, как и всегда делала, когда в прошлой жизни встречалась с соседями на площадке или в лифте.
К тому же по капле, постепенно, в разум просачивается ее величество паранойя. Как склизкий паразит, она мешает мыслить здраво. И я, сдавшись под ее неожиданным натиском, даже не скрываю подозрения в голосе, когда неприязненно и весьма невежливо спрашиваю у соседа, даже с некой долей истерики в голосе:
— А вам, собственно, какое до этого дела?!
Мы смотрим друг на друга.
Я весьма неприязненно, напряженно, готовая к чему угодно, вплоть до самого наихудшего, меня уже видимо колотит и трясет от злости и страха, как мелкую чихуахуа, но в то же время, как и всегда, стараюсь не глядеть прямо в глаза, а он внимательно, цепко и даже с каким-то недоумением, видимо, вызванным моей не совсем адекватной реакцией на, наверное, самое обыкновенное и праздное любопытство.
Да, мои эмоции неадекватны и избыточны, я и сама это прекрасно понимаю, но за эти два дня произошло столько всего отвратительного, непонятного, странного, гадкого, болезненного, нелогичного, неправильного, что моя нервная система просто-напросто больше не вывозит все происходящее и начинает откровенно сбоить.
К тому же я никогда не отличалась здравомыслием, и уже доведена до ручки, до предела всем этим дерьмом и не могу реагировать по-другому, даже если захочу, и теперь на любые раздражители только огрызаюсь, как загнанный в угол зверь!
Но в тоже время вполне осознаю, что я к себе излишне жестока и слишком самокритична, так еще определенно слишком многого требую от себя же, начитавшись кучи книг про попаданок. А все потому, что никак не могу смириться с тем, что без авторского произвола на большее вне зоны комфорта современный человек не способен в принципе. Нахожусь в цепях собственных заблуждений, и вот никак не получается от них избавиться, сколько ни стараюсь в эти последние два дня.
Более того, я все еще нахожусь под болезненным впечатлением от вернувшегося воспоминания. Отныне после него каждый социалистический гражданин видится мне врагом потенциальным и непримиримым: каждый из них всегда готов отпинать оступившегося, затоптать упавшего в духе законопослушного товарища с верой в светлое коммунистическое будущее. И самое печальное, что все здесь считают это правильным, до тех пор, пока это не коснется лично их.
Это в прошлом мире была условная гласность, а в этом – длинный язык до могилы довести может. Тот мир безвозвратно утерян, и даже не представляю, как теперь безболезненно, без потерь перестроиться на новую реальность, в которой увязла, как в трясине.
Не сказать, что в прошлом мире я прям-таки доверяла людям, но, по крайнем мере, там всем было друг на друга глубоко и откровенно наплевать, а здесь… здесь больше не будет покоя, не будет одиночества в толпе, теперь же в каждом встречном и поперечном человеке постоянно буду видеть угрозу, подозревать наихудшее, бояться за случайно произнесенное слово, тревожиться за каждый взгляд…
