И не удивлюсь, если в одном из сундуков у нее хранятся древние книги и монографии магов, травников и астрономов заодно.
- Бер-Рэн помнит, что только случай помог ему получить власть в стае. Вот и боится, что Рэйк вернется и потребует то, что его по праву. Рэйк или его сын. Ведь Снежный Волк ничем не отметил Бер-Рэна, всем это известно, а мой внук уже дважды прошел по Тропе… Дурак!
- Кто? – Показалось, что дураком она обозвала Джеда.
- Бер-Рэн, кто же еще. - Шаманка без предупреждения плюхнула мне на голову целый ковш чистой воды. – Любой волк может отыскать Тропу, если верит в завещанную великим предком силу. А вожак верит лишь в силу андирского золота.
- А почему ваш сын не захотел стать вожаком? – полюбопытствовала я, отплевавшись.
- Женщина, - вздохнула с тоской Ула. – Человеческая женщина, его жена.
- Вожак не может жениться на человеческой женщине?
- Вожак может все! – сказала, как отрезала, волчица. – Но мать моего внука не хотела жить в стае. Она любила свой мир. А Рэйк слишком любил ее, чтобы настаивать.
Вода остывала, но вылезать из корыта мне не хотелось. Зачем, когда можно подтянуть к подбородку голые коленки, обхватить их руками и слушать красивую, похожую на сказку, историю любви?
Но Ула не желала баловать меня подробным рассказом – умолкла.
- А ваш муж не возражал против такого решения сына? – не унималась я, проявляя воистину неприличное любопытство.
- Как он мог возражать? – удивилась шаманка. – Кто заставит волка пойти против его сердца? К тому же, сам великий предок отказался когда-то от прежней жизни и облика ради человеческой женщины.
- Сам великий предок, – повторила я зачарованно.
- Да. Хочешь послушать? – казалось, она поддразнивает меня. - Тебе какой вариант: покороче или подлиннее? Если подлиннее, мне нужно разжечь костер и достать бубен.
Поняв, что она смеется, я согласилась на короткий вариант легенды.
Ула подлила в корыто горячей воды и принесла мне до краев наполненную травяным чаем кружку.
- Ну, слушай…
Чай был сладкий. Привкус меда, как по мне, лишь портил напиток. Лучше бы оставалась только приятная терпкость трав. Но мне не хотелось обижать хозяйку недовольством, и, сделав несколько глоточков, я незаметно вылила сладкий отвар прямо в воду в которой сидела – благо трав и меда в ней уже хватало.
- Давно это было, - рассказывала тем временем шаманка. – Когда люди еще не пришли в Ро-Андир, хранителем гор был великий Снежный Волк. В лесах на склоне Паруни, высочайшей из здешних вершин, оставлял он свою стаю, а сам поднимался на снежные пики, с высоты оглядывая все окрест. Так однажды и заметил он пришедшую в его лес девушку. Сейчас никто уже не скажет, как ее звали. Говорят только, что была она травницей, и приходила к Андирским горам за редкими сборами. Сначала великий Волк хотел прогнать нарушительницу границ, но подойдя поближе, был очарован ее красотой и почтением, с которым она к нему обратилась.
Ула протянула мне широкое полотенце, намекая на то, что пора вылезать из воды.
- И что же она ему сказала? – спросила я, кутаясь в легкую мягкую ткань.
- Попросила защиты и покровительства – так говорят, - пожала плечами шаманка. – И стал с тех пор Великий Волк, словно верный пес, за нею по лесам ходить. Зверье отгонял, травы искал. А когда пришла пора ей к людям возвращаться, затосковал. За час, не за день, взбежал он на самую вершину Паруни, туда, где нетающий синий лед отражает лунный свет, и взмолился перед духами предков, чтоб даровали они ему другой облик, такой, чтобы мог он уйти с избранницей к ее народу. Сжалились предки, превратили его в прекрасного юношу. Только Луна, ночная стражница, повелела, чтоб каждый месяц, не реже, являлся он пред ее светлый лик в истинном обличии. Так и было, покуда жил Снежный Волк с молодой женой среди людей. Оттого и сказки пошли о том, что в полнолуние всякий оборотень зверем перекидывается и бесчинства творит. Только не было никаких бесчинств. Испугались люди, вот и напридумывали всякого. Не остался с ними Волк, забрал жену и сыновей, что к тому времени родились, и в родные горы вернулся. Тут и живем с тех пор. С людьми уж вроде поладили, но своя земля – все ж своя. Хоть и уходят к вам многие. Но и многие возвращаются… Вот, примерь-ка!
Из большого, окованного железом сундука Ула вынула чистую рубашку тончайшего батиста – такая не у всякой аристократки сыщется. На вопрос в моем взгляде молча усмехнулась.
- А как поспишь, это наденешь, - тоном, не терпящим возражений, заявила она, раскрадывая на лавке платье по местной моде - длинное, прямое, с вышивкой по вороту, рукавам и подолу. Только красно-черный пояс, похожий на тот, который повязал себе Джед, шаманка, повертев в руках, кинула обратно в ларь, заменив невзрачной, сплетенной косичкой веревочку.
Из следующего сундука, длинного и широкого, волчица вытащила перину и подушку, водрузила прямо на крышку и застелила чистыми простынями.
- Тут спать будешь.
Была лишь середина дня, но шаманка понимала, что отдых мне сейчас необходим. Оставив меня одну, женщина опустила шторы-паруса, и, улегшись, я слышала, как она возится, сливая из корыта воду.
Под это тихое плюханье я задремала. Но проснулась, едва хлопнула дверь, и вернувшийся Джед с порога вопросил:
- Так где мой чай, нэна?
- Заходи, будет тебе чай, - негромко ответила ему Ула.
- А Сана где?
- Спит.
- Может, выйдем куда-нибудь.
- Боишься, чтобы она наших разговоров не услышала? – уточнила волчица. – Не бойся, не услышит. После моего отвара до утра не проснется.
Это не того ли отвара, который я вылила?
Если бы она этого не сказала, я бы не стала подслушивать и нашла способ дать им знать, что не сплю. Но теперь затаилась, как мышка. Сами виноваты – нечего меня всякой гадостью опаивать!
Джед
Разговора, по своему обыкновению, вожак постарался избежать, хоть и сам звал. Но радушного хозяина отыграл по всем правилам, компенсируя недостаток слов обилием вина. Чарку мне наполняли исправно, но, хвала Создателю, не следили, каким способом я ее опустошаю, и надеюсь, яблонька, росшая во дворе дядюшкиного дома рядом с вколоченным в землю столом, не пострадает от столь необычного полива. Зато удалось сохранить ясную голову для более важной беседы.
Нэна заварила чай, разлила по большим глиняным кружкам и протянула одну из них мне. Она не ограничилась принесенными мною черничными листьями, и я принюхался, прежде чем сделать глоток, чем вызвал улыбку на смуглом морщинистом лице.
- Вдруг и я тоже того… до вечера… - со смущением пояснил я.
Постарался расслышать дыхание спящей за пологом девушки, но его заглушали треск дров в очаге и громкие детские голоса со стороны открытой двери: ребятню во все времена тянет поближе к таинственному жилищу шаманки.
- Рассказывай. - Ула присела рядом, подогнув под себя ноги.
Делиться проблемами с бабушкой? Нет, это нормально… когда тебе пять лет. А когда тридцать? Но и бабушка у меня не простая, да и сама, судя по некоторым случайно оброненным словам, может рассказать многое.
Видя, что я не знаю, с чего начать, нэна взяла инициативу в свои руки:
- Про камень я знаю, ты верно понял. Давно знаю. Открылась она мне. Думала, у меня выйдет привязку разорвать, твою жизнь от алмаза отделить.
- Знала? А мне почему не сказала? Почему вы обе ни о чем мне не рассказывали?
Мамы не стало три года назад. Трагическая случайность: в сад заползла змея. Лекарь после сказал, что смерть была мгновенной, рассчитывал утешить нас этими словами. Но разве подобное может служить утешением?
Я тогда еще жил в столице, едва успел на похороны, и все три дня, что я пробыл в родном поместье, мы с отцом провели у ее могилы. Он был настолько подавлен горем, что даже не разговаривал со мной. Только в последний день, очнувшись на миг, сообщил, что мне нужно поехать к маминому поверенному и получить какие-то бумаги. Но вместо этого я возвратился в Винолу. Разговоры о наследстве казались неуместными, я и так знал, что после смерти матери получаю титул, имение и большую часть ее состояния. Лишь спустя полгода, снова приехав в родительский дом, я выбрал время, чтобы наведаться к нотариусу и забрать оставленное для меня письмо. Но было уже поздно.
Кто-то, теряя любимых, стремится сохранить каждую мелочь, каждое напоминание о них. А для кого-то эти напоминания невыносимы. К несчастью для меня отец относился к последнему типу. Желая облегчить боль потери, он избавился от всего, что напоминало ему о матери. Что-то попросту выбросил, а то, что выбрасывать было бы неразумно, драгоценности, например, - продал. В том числе и алмаз на золотой цепочке, который мама носила не снимая. Ей нужно было завещать, чтобы ее похоронили вместе с этим камнем, но она посчитала, что правильнее будет оставить его мне.
Ее письмо стало для меня откровением. Я не помнил описываемых в нем событий. Лишь после прочтения в памяти всплыли какие-то образы: солнечный день, радостный бег по чистому белому снегу, смех… треск ломающегося под ногами льда, обжигающий холод, темнота. Мне было тогда около четырех. Отец был в отъезде. Мы гуляли с мамой у пруда, и я нечаянно, а может и специально, забежал на присыпанный снегом лед, слишком тонкий, чтобы выдержать даже вес ребенка. Когда меня вытащили из воды, я уже не дышал. На счастье недалеко от поместья жила старая колдунья, о ней рассказывали небылицы, и моя мать не нашла иного решения, кроме как поверить в эти сказки. Меня принесли в избушку ведьмы, и старуха сказала, что сможет помочь. Сказала, что дух мой еще не отдалился от тела, а тело не претерпело необратимых изменений, и их, дух и тело, возможно воссоединить. Она вернула меня к жизни, а для привязки к миру живых ей потребовалась какая-то вещь. Что-то, что я смогу хранить до старости, и то, что в свою очередь будет хранить меня. Мать предложила алмаз: что может быть прочнее? А случившееся держала в тайне ото всех, щедро оплатив молчание старой ведьмы и того единственного слуги, что сопровождал нас на прогулке и помог достать меня из-подо льда. Она не хотела, чтобы отец узнал, что она едва не потеряла его сына.
Я не сразу поверил в прочитанное. Разумнее было предположить, что тогда я впал в глубокий обморок, а ведьма отогрела и отпоила меня какими-то снадобьями. Но вскоре мне пришлось пожалеть о своем скептицизме. Через две седмицы после того, как я получил письмо, меня свалила неизвестная болезнь. Целый месяц я провалялся в постели, мучимый лихорадкой и жуткими болями в груди, а лекари не могли даже сбить жар. Потом я узнал, что в то время новый владелец алмаза отдал его в работу гранильщику, чтобы придать камню более четкие контуры. Его огранили в форме сердца. В этом есть какая-то насмешка судьбы: алмазное сердце, неразрывно связанное с моим собственным. Жизнь, которую я стремлюсь вернуть себе уже несколько лет.
Отцу я так ничего и не рассказал. Во-первых, мне хотелось сохранить тайну матери. А во-вторых, я не решился сообщить ему, что он сам отдал судьбу единственного сына в чужие руки. Может, я слишком сентиментален. Может, самонадеян. Одно могу сказать: удачливым меня в любом случае не назовешь…
Тихо, время от времени прерываясь, чтобы отпить немного чая, Ула пересказала уже известную мне историю, напоследок обругав старую ведьму.
- Хотя, может, и не со зла она. Может, и не видела другого выхода. А у Лизы и подавно иного пути не было – ради своего ребенка мать и не на такое пойдет. Так что я ее не виню и не винила никогда. Другое дело, что от мужа утаила. Но и тут ее понимаю. Рэйк весь в отца, суров бывает без меры. Кто знает, как бы он это принял? Боялась она.
- Отца боялась, а тебя – нет? – я помнил, как робела мать при свекрови.
- И меня боялась, - согласилась нэна. – Только кого ей было о помощи просить? И слово она с меня взяла, что никто ничего не узнает. Знала, что молчать буду. Я и молчала… А Рэйк, стало быть, камень продал?
- Да.
- Зря она меня не послушала. А я, как чуяла, предлагала ей тут алмаз оставить. Я б его в священной земле схоронила – никто не нашел бы. А теперь что? Кому продал, хоть знаешь?
- Знаю, - не очень уверено ответил я.
- Что ж до сих пор не забрал?
- Пытался…
Коротко, не вдаваясь в подробности, я поведал бабушке о путешествиях алмаза по Вестолии и моей погоне за ним.
- Как будто нарочно он мне в руки не дается!
- Отчего «как будто»? – задумалась Ула. – Это тебе не стекляшка бездушная, живой он теперь, с характером. И что в руки не идет – неспроста. В беду вот тебя втянул…
- Почему ты мне ничего не рассказала, когда мамы не стало?
Нэна неопределенно пожала плечами, и я не стал больше спрашивать.
Она ведь только с виду обычная, а сама живет меж разных миров, на равных общаясь с живыми и давно умершими, с людьми, волками и духами древних стихий. Вот сейчас сидит рядом, а на самом деле, может быть, слушает не меня, а голос горного ветра, приносящий ей новости со всего Ро-Андира, а то и со всего мира. И если ничего не сказала, у нее были причины. Только я эти причины вряд ли пойму.
- Добавить ничего не хочешь? – спросила она, подливая чай. – Из-за чего на Тропу вышел? Что за девицу с собой привел?
Я не собирался посвящать нэну в свои проблемы, но неожиданно выложил все как на духу. Может она или ее друзья-духи подскажут, как быть дальше?
Но в ответ на мою откровенность она покачала головой, а от предложения вместе просмотреть злосчастные бумаги отказалась наотрез.
- Не моего это ума дело.
- Так что, ничем не поможешь?
- Отчего не помогу? Отцу твоему весточку пошлю, что сын его жив-здоров. А заодно всем нашим, что среди людей живут, клич кину: найдут твоего Унго. А я уж тебе к нему Тропу открою. Все ж вдвоем легче будет правду искать. Но сперва реши, что с девочкой делать станешь. Страху она уже натерпелась сверх меры, а дальше и не такое случиться может.
- Знаешь, нэна… Может, Сане у тебя пока остаться? Идти ей, как я понял, некуда…
Я ожидал, что она откажет, и уже приготовил длинную и убедительную речь, но нэна неожиданно согласилась.
- Пусть остается, если захочет. Мага в ней сразу не углядишь, а я и припрячу чуток: никто не распознает, если колдовать не вздумает. А там, может, и подучится у меня чему – любознательная она у тебя, травами опять же интересуется.
- Спасибо.
Одной проблемой меньше – уже легче. Помоги Создатель, чтобы и остальные разрешились так же просто.
День пролетел незаметно: мы пришли в поселок еще до полудня, визит к вожаку отнял пару часов, а разговор с Улой затянулся до вечера. Уже начинало темнеть, и нэна достала свечи. Две, высокие и толстые, дававшие яркий и ровный свет, поставила на стол, словно приглашая меня не откладывать и заняться наконец документами из шкатулки.
Я не стал с нею спорить. Разложил перед собой бумаги, поводил над ними рукой, доверяя выбор случаю, и схватил наобум первую попавшуюся. Развернул свернутый трубочкой лист и с удивлением перечитал стандартный, по годам учебы знакомый текст дворянского патента. Законный документ. А бурый оттиск человеческой ладони подтверждал это лучше трех имевшихся печатей и превращал бумагу в фамильную реликвию. Но Виктории-то какая в ней была выгода? Или не все хранимое дэйной Солсети следовало относить к ее преступным замыслам?
- Бер-Рэн помнит, что только случай помог ему получить власть в стае. Вот и боится, что Рэйк вернется и потребует то, что его по праву. Рэйк или его сын. Ведь Снежный Волк ничем не отметил Бер-Рэна, всем это известно, а мой внук уже дважды прошел по Тропе… Дурак!
- Кто? – Показалось, что дураком она обозвала Джеда.
- Бер-Рэн, кто же еще. - Шаманка без предупреждения плюхнула мне на голову целый ковш чистой воды. – Любой волк может отыскать Тропу, если верит в завещанную великим предком силу. А вожак верит лишь в силу андирского золота.
- А почему ваш сын не захотел стать вожаком? – полюбопытствовала я, отплевавшись.
- Женщина, - вздохнула с тоской Ула. – Человеческая женщина, его жена.
- Вожак не может жениться на человеческой женщине?
- Вожак может все! – сказала, как отрезала, волчица. – Но мать моего внука не хотела жить в стае. Она любила свой мир. А Рэйк слишком любил ее, чтобы настаивать.
Вода остывала, но вылезать из корыта мне не хотелось. Зачем, когда можно подтянуть к подбородку голые коленки, обхватить их руками и слушать красивую, похожую на сказку, историю любви?
Но Ула не желала баловать меня подробным рассказом – умолкла.
- А ваш муж не возражал против такого решения сына? – не унималась я, проявляя воистину неприличное любопытство.
- Как он мог возражать? – удивилась шаманка. – Кто заставит волка пойти против его сердца? К тому же, сам великий предок отказался когда-то от прежней жизни и облика ради человеческой женщины.
- Сам великий предок, – повторила я зачарованно.
- Да. Хочешь послушать? – казалось, она поддразнивает меня. - Тебе какой вариант: покороче или подлиннее? Если подлиннее, мне нужно разжечь костер и достать бубен.
Поняв, что она смеется, я согласилась на короткий вариант легенды.
Ула подлила в корыто горячей воды и принесла мне до краев наполненную травяным чаем кружку.
- Ну, слушай…
Чай был сладкий. Привкус меда, как по мне, лишь портил напиток. Лучше бы оставалась только приятная терпкость трав. Но мне не хотелось обижать хозяйку недовольством, и, сделав несколько глоточков, я незаметно вылила сладкий отвар прямо в воду в которой сидела – благо трав и меда в ней уже хватало.
- Давно это было, - рассказывала тем временем шаманка. – Когда люди еще не пришли в Ро-Андир, хранителем гор был великий Снежный Волк. В лесах на склоне Паруни, высочайшей из здешних вершин, оставлял он свою стаю, а сам поднимался на снежные пики, с высоты оглядывая все окрест. Так однажды и заметил он пришедшую в его лес девушку. Сейчас никто уже не скажет, как ее звали. Говорят только, что была она травницей, и приходила к Андирским горам за редкими сборами. Сначала великий Волк хотел прогнать нарушительницу границ, но подойдя поближе, был очарован ее красотой и почтением, с которым она к нему обратилась.
Ула протянула мне широкое полотенце, намекая на то, что пора вылезать из воды.
- И что же она ему сказала? – спросила я, кутаясь в легкую мягкую ткань.
- Попросила защиты и покровительства – так говорят, - пожала плечами шаманка. – И стал с тех пор Великий Волк, словно верный пес, за нею по лесам ходить. Зверье отгонял, травы искал. А когда пришла пора ей к людям возвращаться, затосковал. За час, не за день, взбежал он на самую вершину Паруни, туда, где нетающий синий лед отражает лунный свет, и взмолился перед духами предков, чтоб даровали они ему другой облик, такой, чтобы мог он уйти с избранницей к ее народу. Сжалились предки, превратили его в прекрасного юношу. Только Луна, ночная стражница, повелела, чтоб каждый месяц, не реже, являлся он пред ее светлый лик в истинном обличии. Так и было, покуда жил Снежный Волк с молодой женой среди людей. Оттого и сказки пошли о том, что в полнолуние всякий оборотень зверем перекидывается и бесчинства творит. Только не было никаких бесчинств. Испугались люди, вот и напридумывали всякого. Не остался с ними Волк, забрал жену и сыновей, что к тому времени родились, и в родные горы вернулся. Тут и живем с тех пор. С людьми уж вроде поладили, но своя земля – все ж своя. Хоть и уходят к вам многие. Но и многие возвращаются… Вот, примерь-ка!
Из большого, окованного железом сундука Ула вынула чистую рубашку тончайшего батиста – такая не у всякой аристократки сыщется. На вопрос в моем взгляде молча усмехнулась.
- А как поспишь, это наденешь, - тоном, не терпящим возражений, заявила она, раскрадывая на лавке платье по местной моде - длинное, прямое, с вышивкой по вороту, рукавам и подолу. Только красно-черный пояс, похожий на тот, который повязал себе Джед, шаманка, повертев в руках, кинула обратно в ларь, заменив невзрачной, сплетенной косичкой веревочку.
Из следующего сундука, длинного и широкого, волчица вытащила перину и подушку, водрузила прямо на крышку и застелила чистыми простынями.
- Тут спать будешь.
Была лишь середина дня, но шаманка понимала, что отдых мне сейчас необходим. Оставив меня одну, женщина опустила шторы-паруса, и, улегшись, я слышала, как она возится, сливая из корыта воду.
Под это тихое плюханье я задремала. Но проснулась, едва хлопнула дверь, и вернувшийся Джед с порога вопросил:
- Так где мой чай, нэна?
- Заходи, будет тебе чай, - негромко ответила ему Ула.
- А Сана где?
- Спит.
- Может, выйдем куда-нибудь.
- Боишься, чтобы она наших разговоров не услышала? – уточнила волчица. – Не бойся, не услышит. После моего отвара до утра не проснется.
Это не того ли отвара, который я вылила?
Если бы она этого не сказала, я бы не стала подслушивать и нашла способ дать им знать, что не сплю. Но теперь затаилась, как мышка. Сами виноваты – нечего меня всякой гадостью опаивать!
Джед
Разговора, по своему обыкновению, вожак постарался избежать, хоть и сам звал. Но радушного хозяина отыграл по всем правилам, компенсируя недостаток слов обилием вина. Чарку мне наполняли исправно, но, хвала Создателю, не следили, каким способом я ее опустошаю, и надеюсь, яблонька, росшая во дворе дядюшкиного дома рядом с вколоченным в землю столом, не пострадает от столь необычного полива. Зато удалось сохранить ясную голову для более важной беседы.
Нэна заварила чай, разлила по большим глиняным кружкам и протянула одну из них мне. Она не ограничилась принесенными мною черничными листьями, и я принюхался, прежде чем сделать глоток, чем вызвал улыбку на смуглом морщинистом лице.
- Вдруг и я тоже того… до вечера… - со смущением пояснил я.
Постарался расслышать дыхание спящей за пологом девушки, но его заглушали треск дров в очаге и громкие детские голоса со стороны открытой двери: ребятню во все времена тянет поближе к таинственному жилищу шаманки.
- Рассказывай. - Ула присела рядом, подогнув под себя ноги.
Делиться проблемами с бабушкой? Нет, это нормально… когда тебе пять лет. А когда тридцать? Но и бабушка у меня не простая, да и сама, судя по некоторым случайно оброненным словам, может рассказать многое.
Видя, что я не знаю, с чего начать, нэна взяла инициативу в свои руки:
- Про камень я знаю, ты верно понял. Давно знаю. Открылась она мне. Думала, у меня выйдет привязку разорвать, твою жизнь от алмаза отделить.
- Знала? А мне почему не сказала? Почему вы обе ни о чем мне не рассказывали?
Мамы не стало три года назад. Трагическая случайность: в сад заползла змея. Лекарь после сказал, что смерть была мгновенной, рассчитывал утешить нас этими словами. Но разве подобное может служить утешением?
Я тогда еще жил в столице, едва успел на похороны, и все три дня, что я пробыл в родном поместье, мы с отцом провели у ее могилы. Он был настолько подавлен горем, что даже не разговаривал со мной. Только в последний день, очнувшись на миг, сообщил, что мне нужно поехать к маминому поверенному и получить какие-то бумаги. Но вместо этого я возвратился в Винолу. Разговоры о наследстве казались неуместными, я и так знал, что после смерти матери получаю титул, имение и большую часть ее состояния. Лишь спустя полгода, снова приехав в родительский дом, я выбрал время, чтобы наведаться к нотариусу и забрать оставленное для меня письмо. Но было уже поздно.
Кто-то, теряя любимых, стремится сохранить каждую мелочь, каждое напоминание о них. А для кого-то эти напоминания невыносимы. К несчастью для меня отец относился к последнему типу. Желая облегчить боль потери, он избавился от всего, что напоминало ему о матери. Что-то попросту выбросил, а то, что выбрасывать было бы неразумно, драгоценности, например, - продал. В том числе и алмаз на золотой цепочке, который мама носила не снимая. Ей нужно было завещать, чтобы ее похоронили вместе с этим камнем, но она посчитала, что правильнее будет оставить его мне.
Ее письмо стало для меня откровением. Я не помнил описываемых в нем событий. Лишь после прочтения в памяти всплыли какие-то образы: солнечный день, радостный бег по чистому белому снегу, смех… треск ломающегося под ногами льда, обжигающий холод, темнота. Мне было тогда около четырех. Отец был в отъезде. Мы гуляли с мамой у пруда, и я нечаянно, а может и специально, забежал на присыпанный снегом лед, слишком тонкий, чтобы выдержать даже вес ребенка. Когда меня вытащили из воды, я уже не дышал. На счастье недалеко от поместья жила старая колдунья, о ней рассказывали небылицы, и моя мать не нашла иного решения, кроме как поверить в эти сказки. Меня принесли в избушку ведьмы, и старуха сказала, что сможет помочь. Сказала, что дух мой еще не отдалился от тела, а тело не претерпело необратимых изменений, и их, дух и тело, возможно воссоединить. Она вернула меня к жизни, а для привязки к миру живых ей потребовалась какая-то вещь. Что-то, что я смогу хранить до старости, и то, что в свою очередь будет хранить меня. Мать предложила алмаз: что может быть прочнее? А случившееся держала в тайне ото всех, щедро оплатив молчание старой ведьмы и того единственного слуги, что сопровождал нас на прогулке и помог достать меня из-подо льда. Она не хотела, чтобы отец узнал, что она едва не потеряла его сына.
Я не сразу поверил в прочитанное. Разумнее было предположить, что тогда я впал в глубокий обморок, а ведьма отогрела и отпоила меня какими-то снадобьями. Но вскоре мне пришлось пожалеть о своем скептицизме. Через две седмицы после того, как я получил письмо, меня свалила неизвестная болезнь. Целый месяц я провалялся в постели, мучимый лихорадкой и жуткими болями в груди, а лекари не могли даже сбить жар. Потом я узнал, что в то время новый владелец алмаза отдал его в работу гранильщику, чтобы придать камню более четкие контуры. Его огранили в форме сердца. В этом есть какая-то насмешка судьбы: алмазное сердце, неразрывно связанное с моим собственным. Жизнь, которую я стремлюсь вернуть себе уже несколько лет.
Отцу я так ничего и не рассказал. Во-первых, мне хотелось сохранить тайну матери. А во-вторых, я не решился сообщить ему, что он сам отдал судьбу единственного сына в чужие руки. Может, я слишком сентиментален. Может, самонадеян. Одно могу сказать: удачливым меня в любом случае не назовешь…
Тихо, время от времени прерываясь, чтобы отпить немного чая, Ула пересказала уже известную мне историю, напоследок обругав старую ведьму.
- Хотя, может, и не со зла она. Может, и не видела другого выхода. А у Лизы и подавно иного пути не было – ради своего ребенка мать и не на такое пойдет. Так что я ее не виню и не винила никогда. Другое дело, что от мужа утаила. Но и тут ее понимаю. Рэйк весь в отца, суров бывает без меры. Кто знает, как бы он это принял? Боялась она.
- Отца боялась, а тебя – нет? – я помнил, как робела мать при свекрови.
- И меня боялась, - согласилась нэна. – Только кого ей было о помощи просить? И слово она с меня взяла, что никто ничего не узнает. Знала, что молчать буду. Я и молчала… А Рэйк, стало быть, камень продал?
- Да.
- Зря она меня не послушала. А я, как чуяла, предлагала ей тут алмаз оставить. Я б его в священной земле схоронила – никто не нашел бы. А теперь что? Кому продал, хоть знаешь?
- Знаю, - не очень уверено ответил я.
- Что ж до сих пор не забрал?
- Пытался…
Коротко, не вдаваясь в подробности, я поведал бабушке о путешествиях алмаза по Вестолии и моей погоне за ним.
- Как будто нарочно он мне в руки не дается!
- Отчего «как будто»? – задумалась Ула. – Это тебе не стекляшка бездушная, живой он теперь, с характером. И что в руки не идет – неспроста. В беду вот тебя втянул…
- Почему ты мне ничего не рассказала, когда мамы не стало?
Нэна неопределенно пожала плечами, и я не стал больше спрашивать.
Она ведь только с виду обычная, а сама живет меж разных миров, на равных общаясь с живыми и давно умершими, с людьми, волками и духами древних стихий. Вот сейчас сидит рядом, а на самом деле, может быть, слушает не меня, а голос горного ветра, приносящий ей новости со всего Ро-Андира, а то и со всего мира. И если ничего не сказала, у нее были причины. Только я эти причины вряд ли пойму.
- Добавить ничего не хочешь? – спросила она, подливая чай. – Из-за чего на Тропу вышел? Что за девицу с собой привел?
Я не собирался посвящать нэну в свои проблемы, но неожиданно выложил все как на духу. Может она или ее друзья-духи подскажут, как быть дальше?
Но в ответ на мою откровенность она покачала головой, а от предложения вместе просмотреть злосчастные бумаги отказалась наотрез.
- Не моего это ума дело.
- Так что, ничем не поможешь?
- Отчего не помогу? Отцу твоему весточку пошлю, что сын его жив-здоров. А заодно всем нашим, что среди людей живут, клич кину: найдут твоего Унго. А я уж тебе к нему Тропу открою. Все ж вдвоем легче будет правду искать. Но сперва реши, что с девочкой делать станешь. Страху она уже натерпелась сверх меры, а дальше и не такое случиться может.
- Знаешь, нэна… Может, Сане у тебя пока остаться? Идти ей, как я понял, некуда…
Я ожидал, что она откажет, и уже приготовил длинную и убедительную речь, но нэна неожиданно согласилась.
- Пусть остается, если захочет. Мага в ней сразу не углядишь, а я и припрячу чуток: никто не распознает, если колдовать не вздумает. А там, может, и подучится у меня чему – любознательная она у тебя, травами опять же интересуется.
- Спасибо.
Одной проблемой меньше – уже легче. Помоги Создатель, чтобы и остальные разрешились так же просто.
День пролетел незаметно: мы пришли в поселок еще до полудня, визит к вожаку отнял пару часов, а разговор с Улой затянулся до вечера. Уже начинало темнеть, и нэна достала свечи. Две, высокие и толстые, дававшие яркий и ровный свет, поставила на стол, словно приглашая меня не откладывать и заняться наконец документами из шкатулки.
Я не стал с нею спорить. Разложил перед собой бумаги, поводил над ними рукой, доверяя выбор случаю, и схватил наобум первую попавшуюся. Развернул свернутый трубочкой лист и с удивлением перечитал стандартный, по годам учебы знакомый текст дворянского патента. Законный документ. А бурый оттиск человеческой ладони подтверждал это лучше трех имевшихся печатей и превращал бумагу в фамильную реликвию. Но Виктории-то какая в ней была выгода? Или не все хранимое дэйной Солсети следовало относить к ее преступным замыслам?
