— Дома останешься, — приговорила она. — Посватается, — так другое дело. А сейчас — ужинать будем.
Обидно мне стало так, что и слова вымолвить не могу. Душат горлышко слезы, только и остаётся, что в стенку уткнуться, да плечами вздрагивать беззвучно. Промолчала Баяна, посопела. Стала посудой греметь, на стол накрывать. Ужин-то я сготовила, а из печки ещё не вынула. Время — как раз вынимать, иначе дальше все пригорит, — оттирай потом! Кинулась я к печи, заслон открыла прихваткой. Ухват у нас тяжёлый, но вытащить из печки горшок больше нечем, да и некому. Баяна уж давно ничего тяжелее тарелки поднять не может. А если и поднимает, так лежит потом несколько дней, стонет. Я аккуратно достала из печи горшок, держа его на длинной деревянной ручке ухвата. В последний момент, когда до стола оставалось совсем немного, я обо что-то вдруг споткнулась и весь ужин парящим кипятком расплескался по полу! Покатился чугунок со звоном, грохнулся об пол ухват. Величка запрыгнула на стул, громко крича, — у меня аж руки заледенели! Кошка взгромоздилась на подоконник. Только Баяна застыла на месте. А я кинулась к дочери через озеро остывающих на полу щей.
— Где болит? Обожглась? Где?! — быстро осматривала маленькие ручки, ножки, спинку.
Величка ревела уже тише, обняв меня ручонками, и уткнувшись личиком в шею. Следы ожогов я не обнаружила, и теперь просто гладила её, покачивая.
— Тшшш… Испугалась? — тихо спросила, и почувствовала, как она кивает, всхлипывая и затихая.
— Растяпа! — прошипела Баяна, по пути в сени.
Я поцеловала Величку и выбежала вслед за старухой. Тряпку она может и принесёт, а ведро с водой… Полы пришлось, конечно, мыть. И заново таскать воду из колодца. Торопиться куда-либо было бессмысленно, уж стемнело почти. Ворон разве будет столько ждать?
— Пряла вчера? — строго спросила Баяна после долгого молчания.
— Да, немного… — призналась нехотя я, и приготовилась к бранной речи.
— Глупая ты девка… Да разве ж можно прясть на праздник Мокоши? Вот она тебя и наказала.
Мы сидели за столом, пощипывая краюху хлеба с печёной картошкой. Жалкой я себя чувствовала, да подавленной. Так и шло время в полном молчании, я даже глаз старалась не поднимать.
— Во сколько с Вороном-то уговорились? — спросила Баяна после напряжённого неловкого молчания.
Я с удивлением оторвалась от ковыряния яичной скорлупы.
— Да уж с полчаса ждёт. Если ждёт…
— Чтобы через час дома была. Ну, иди! Чего смотришь? Может, замуж возьмёт тебя, вдовую. Мужик в семье всегда нужен, а этот вроде рукастый. Да и щи ты разлила неспроста, словно не давали тебе за стол садиться.
Собиралась я молча и быстро, только душегрею накинула, да сапожки надела. Чего ждать от этой встречи, и зачем я туда иду? Но раз даже сварливая Баяна отпустила, значит, так надо. Да вдруг его уже там и нет? Придёт, посмотрит, что я не пришла, повздыхает, да и отправится восвояси. Эта мысль согрела ретивую душу, и на пруд я шла уже уверенным шагом.
Но ещё издалека я заприметила возле пруда мелькающую в отблесках костра фигуру мужчины. Сердце ухнуло вниз, шаг замедлился сам собой. И вроде иду нескоро, а костёр неумолимо все ближе, ближе. Что я скажу? Зачем пожаловала в ночь глухую? А если посмеётся надо мной, да ещё и на всю деревню опозорит?
— Дарёнка! — тепло улыбнулся Ворон.
Колдовской у него голос. Низкий, тягучий, шершавый, как кошкин язык. Вроде не нравился никогда такой, а услышала и разом успокоилась. И не смогла не улыбнуться в ответ, — такой искренней и душевной оказалась его радость. Даже лёгкие морщинки в уголках век — как солнышко! Я ведь раньше не приглядывалась к нему, да и не было у меня привычки кого-то рассматривать. Не ценник ведь, да не яблочко червивое!
А у Ворона нос немного с горбинкой, и усы мягкие ухоженные в тёмную аккуратную бородку переходят. И вот уж дивно! — уголки тонких губ даже не подрагивают, выражая спокойствие, а на лице Вороновом — улыбка! Точно одними глазами улыбается, только тень от ресниц на веках подрагивает.
Тёплое касание ладоней заставило вздрогнуть и зардеться. Ну, чего уставилась, спрашивается?.. Когда я почувствовала его горячие руки, обнимающие мои ладони, то поняла, какие холодные они сейчас у меня. А жар через кожу впитывается, как водица в сухую землю. Приятно.
— По сердцу тебе?
— Что? — отмерла.
Улыбнулся Ворон приветливо, да и притянул к себе, обнимая крепко.
— Дарёна, ты ведь так рассматриваешь меня, будто видишь впервые, — приглушённо пробасил он возле виска. — Даже жарко стало!
От слов его, да объятий нескромных и самой враз сделалось душно и неловко. Ну что он себе возомнил? Разве хорошо это, что ночкой тёмной, вдали ото всех жаться друг к дружке? Ведь не муж он мне и не суженый даже! А если силой возьмёт? А дитя родится?! Вот глупая!..
Уж и бежать хотела. Только Ворон сам отпустил, печально отвернувшись к костру.
— Зря ты так, Дарёнка. Я тебя не для того позвал, чтоб снасильничать. Что я, тать какой, али дурной? — со злобой выговаривал он в сторону костра.
Жалко его сделалось, да и самой стыдно стало. Ну не разумею я в этом ничего! А вдруг соврёт?
— Так ведь… Нехорошо это… Чужие мы, Ворон…
— А ты скажи, что согласна за меня пойти! — повернулся он ко мне, вновь притягивая за руки несильно. И смотрит с такой надеждой проникновенной! — Али противен я тебе вовсе?
Сбилось дыхание моё от волнения, не каждый день ведь замуж зовут! Мог ведь и просто сватов заслать, а Баяна бы наверняка согласилась, и меня не спросила.
— Не противен, Ворон. Только стыдно мне и боязно!
— Чего стыдиться, ладушка? Я ведь по любви уладить всё хочу, по чести. Мне твоё доброе согласие надобно, силком из дома не уведу. Мне уста твои алые да ланиты розовые покоя не дают. Люба ты мне Дарёнушка, ой как люба. Родители мои давно дали нам благословление. Матушка не нарадуется, что я невесту себе приметил, да боится, что и в этот раз от чарки с мёдом откажусь. Батюшка ведь столько девиц за меня сватал, уже и отречься грозился, а только мне ты нужна, и никто боле. Обещал помочь нам дом срубить, коли со свадьбой дело выгорит. Да только пойдёшь ли за меня?
Коли бы девицей была, так согласилась бы не глядя. Но не хочу я очертя голову жизнь свою менять. Вот и стою, прислушиваюсь к себе: не пожалею ли? Ночка лунная выдалась, хоть и сырая. Нет никого в округе, только деревенских собак издалека слыхать. Костерок потрескивает изредка, обогревая сбоку. И так уютно в объятиях Ворона, и голова кружится от того, что нас никто не видит и не осудит.
— Экий быстрый ты… — буркнула, не поднимая взгляда. Потому что если посмотрю на него, то точно буду опять краснеть и волноваться. А так — тепло, спокойно.
— А чего тянуть? С лета ведь тебе намекаю. Пробовал зазвать на гуляния, — отказывалась. Подарки передавал через подружек, — так где те подарки? У подружек в сундуках и остались, небось. А меня ты боишься, как огня, избегаешь, как болезного. Только на праздниках с тобой и бываю, когда не гонишь прочь. А уж пряником от меня угостишься — и то в радость!
Пряники и впрямь были самые лучшие: и с мёдом, и с вареньем. Только на праздниках разве имеет значение, кто тебя угощает? Все гуляют, что-то дарят друг другу, выносят кушанья. Я и не придавала значения тем пряникам.
— Не вини подружек, Ворон. Не могу я принимать подарки: не пристало вдове ухаживаниям радоваться. Что люди скажут?
Обхватил он жаркими ладонями моё лицо, вынуждая всё же покраснеть. Склонился близко-близко, — так, что воздух от его речи на лице чувствовался.
— Дарёнушка, любушка моя, — зашептал, срываясь от волнения на голос. — Так ведь год уж как минул. Полно носить белое! Не век же тебе теперь одной быть? А люди за нас порадуются. Только скажи, Дарёна, когда сватов присылать? Всё сделаю для тебя, вся деревня гулять будет!
— Так ведь приданого нет у меня! Что гостям дарить? Ты вон, какой здоровый да работящий, неужто готов взять на себя позор за бесприданницу?
— На приданое зимой заработаю. Я плотничать люблю, из дерева всякие диковины вырезаю, — кому что надо. Покуда руки есть, — ласково улыбнулся, — и деньги будут, и приданое для моей невесты, Дарёнка. И ткани куплю, и нитки. Да и подружки твои помочь могут с шитьём. Справимся.
Куда тут теперь денешься? Коли бы не знала семью Бранки-мастера, где плотницкое дело передавалось от отца к сыну из поколения в поколение, так не поверила бы. А как не знать, когда и гребень для кудели и веретено у них заказывали, а скамейки да стол дома ещё их дед делал?
Бьётся сердце Ворона взволнованно, очи чёрные глядят на меня так, что и лёд бы растаял, — не то, что сердце женское. И не стала я его отталкивать, когда он запечатал пересохшие от переживаний уста ласковым поцелуем, только веки сомкнула, смутившись. А через несколько мгновений сладко понеслась, завертелась земля кругом. Стала твердыня под ногами мягкой, а стан Воронов всё напряжённее делался.
И уже моё сердечко колотится изо всех сил, и радостно поёт от того, как жарко целует Ворон, да от того, как ласково гладит он мою ладошку у себя на груди. Ох и пропала Дарёнка в жгучих объятиях молодого мастера! Тут уже, что листопадный холод, что дождик, — а всё одно жарко! После такого — как сказать «нет»? Хоть и боязно новую жизнь начинать.
— На неделе сватов зашлю, — поцеловал и выдохнул в висок, всё ещё обнимая.
— Сделаешь мне веретёнце, чтоб в тарелочке само крутилось — тогда присылай! — пытливо улыбнулась, глядя в затуманенные чёрные глаза.
— Разве нет у тебя веретена? — удивился.
— Кошка заиграла, да сгрызла, — смутилась я, в последний момент подумав, что для невесты это не лучшее, что можно о ней сказать. Выходит ведь, что хозяйка плохая, да невнимательная, раз на кошку вину сложила. Но ведь правда сгрызла!
— Веретено? И только?
— Довольно и этого. Пора мне домой, Баяна только на час отпускала, а я тут точно уже больше.
Не пустил меня Ворон одну. Хоть и надо было ему идти через лес, в другую деревню, да в другую сторону, а пошёл провожать, упрямый, как ни уговаривала его. Приятно было, что заботится, оберегает. Только как потом почивать ложиться, зная, что ему через лес идти? Как до деревни шли, — так обнимал, не таясь. А как к дому Малову направились, так только за руку взял, и то сжалась вся, — а ну, кто увидит? И так в каждом дворе собака норовит облаять! У самого крылечка остановились в молчании неловком. И убежать уже хочется, скрыться с глаз невольных. И обижать Ворона не хочется, — уж больно понравилось, как обошёлся. А он руку за пазуху себе сунул, да и протягивает мне что-то со словами:
— Вот, прими подарок, Дарёнушка. Не откажись, сделай милость!
Улыбнулась смущённо, приняла. Глядь: а тут бусы никак деревянные! Да непростые: с резьбой, да оберегами Мокоши, — бабьей заступницы! Такой подарок не каждому человеку подаришь, только близкому кому.
— Сам вырезал? — робко взглянула в затенённое лицо.
— Сам, красавица, сам, — вдохновлённо заулыбался он. — Как время свободное появлялось, так и резал. Каждый кругляшок, каждый обережек! Давно уже сделал, всё с собой носил, не знал, как отдать. Хотел, чтобы тебе достались, а не подружкам.
— Спасибо тебе за такой подарок ценный, по нраву он мне. Только с обещанием твоим не обмани, слышишь?
— Я слов на ветер не бросаю, не таков, — посерьёзнел он.
Прошло несколько дней. Уж и неделя к концу идёт, а нет ни сватов, ни Ворона с веретёнцем. Хорошо хоть с подружками у колодца потолковать можно, а те и рады сплетничать!
— Ой, девоньки, посватался ко мне Яр из соседней деревни!
— Да ты что? А ты что? А родители?
— А я что? Я в девках долго сидеть не собираюсь! Батюшке с матушкой он приглянулся, да и мне тоже. Сказывают, что в семье деревянных дел мастеров у них в деревне не всё ладно. Старший-то сынок Брана запёрся у себя в лавке, да не пущает никого! Всё мастерит там чего-то, да, видать, не выходит у него.
— Да ладно? У Воронка и не получается? Брешешь, поди! Али люди брешут.
— Заказала ему какая-то девица веретено. Только что он с ним ни делает, а рассыпается заготовка, не желает родиться в руках мастера. Словно боги против!
— Ну, так значит и верно — против! Раз небесная пряха не хочет подарить своё веретено той девице, значит, наказана она. Провинилась перед Мокошью!
Послушала я подружек, да пригорюнилась. Как я теперь Мокошь задобрю? У меня ведь и ниток нет, чтобы связать подарок. А веретено… То сгрызенное кошкой веретено было у меня последним. И минуты не прошло, как села прясть накануне, — сломалось! С ночи Мокоши много чего произошло. Что веретено пропало — плохо, конечно. А только теперь словно Недоля за мною по пятам ходит, да под руку говорит. Всё из рук валится, стряпня подгорает, тесто не поднимается. А теперь ещё и подозрения мои подтвердились. Раз не даёт бабья заступница веретено нареченному моему, значит, и счастья нам не будет. Посватает он другую, — красивую, молодую. А я ему не могу жизнь путать, свои проблемы с больной головы на здоровую перекладывать. Неправильно это. Только надо бы и с Вороном по чести поступить. Чтоб не терзался понапрасну весточку передать.
Сговорилась с подружками, да и попросила сказать мастеру, что не нужно делать веретено. А сама к колоду пошла. Нет у меня веретёнца, и прялки нет. Но уж очень хочется Мокошь задобрить. Оттого и просидела несколько ночей, не спавши. Нить руками сучила, да в клубок сматывала, просьбы да уговоры небесной пряхе приговаривая. Вышла к концу деревни, где колодец стоит. Подошла, присела на край. От воды студёной холодом веет, кажется, будто Мокошь презрением окатила. Повертела клубочек, да хотела уж было кинуть в колодец, как подношение.
— Что, девица, Матушку-заступницу потчуешь? Али беда какая? — проскрипел старушечий голос.
Глянула, а старуха-то не знакомая! Вроде всех в деревне знаю, а эту — первый раз вижу. Нос крючком, глаза блеклые, мудрые.
— Одолело меня Лишенько, да Недоля в доме поселилась. Что ни делаю, — всё из рук валится. Веретено ломится, иголка руку колет, стряпня подгорает, дочка болеет. Хотел посвататься человек хороший, так и у него теперь не ладится.
— Не печалься, милая, — улыбнулась она, глядя на меня выцветшими глазами. — Горе твоё поправимо, дитятко. Только и ты должна знать, за что ответ держишь. Мокошь зазря наказывать не будет.
— Так я полы мыла в ночь Мокоши, да веретено под руку попалось. Сама не заметила, как оно закрутилось, — всплакнула я.
— Эх, девонька!.. Это, конечно, плохо. А только разве поровну твоё наказание с твоим непослушанием? — лукаво склонила она голову набок. — У тебя ведь дитя малое подрастает, неужто не учишь её жаловаться на судьбу? Набедокурила, и ищешь себе оправданий, — хорошо ли это?
Я замерла, как громом поражённая! Как Мал пропал, так я ведь, почитай, каждый день и жаловалась… Веретено утратила, недоглядела — на кошку вину сложила. Неужели?.. Ох… — Вздохнула я. Улыбнулась старушка.
— Вижу, согласна ты со мной. Только ведь ещё многое надо вспомнить!
— Что же, бабушка?
— Чужого ли не брала? Взаймы, али присвоить насовсем?
— Нет! Что ты!.. — всплеснула я руками. Да и вспомнила, как неделю назад бегала к соседке за мукой. Ну не было у нас муки!
— Опять оправдываешься? — погрозила она крючковатым пальцем.
Обидно мне стало так, что и слова вымолвить не могу. Душат горлышко слезы, только и остаётся, что в стенку уткнуться, да плечами вздрагивать беззвучно. Промолчала Баяна, посопела. Стала посудой греметь, на стол накрывать. Ужин-то я сготовила, а из печки ещё не вынула. Время — как раз вынимать, иначе дальше все пригорит, — оттирай потом! Кинулась я к печи, заслон открыла прихваткой. Ухват у нас тяжёлый, но вытащить из печки горшок больше нечем, да и некому. Баяна уж давно ничего тяжелее тарелки поднять не может. А если и поднимает, так лежит потом несколько дней, стонет. Я аккуратно достала из печи горшок, держа его на длинной деревянной ручке ухвата. В последний момент, когда до стола оставалось совсем немного, я обо что-то вдруг споткнулась и весь ужин парящим кипятком расплескался по полу! Покатился чугунок со звоном, грохнулся об пол ухват. Величка запрыгнула на стул, громко крича, — у меня аж руки заледенели! Кошка взгромоздилась на подоконник. Только Баяна застыла на месте. А я кинулась к дочери через озеро остывающих на полу щей.
— Где болит? Обожглась? Где?! — быстро осматривала маленькие ручки, ножки, спинку.
Величка ревела уже тише, обняв меня ручонками, и уткнувшись личиком в шею. Следы ожогов я не обнаружила, и теперь просто гладила её, покачивая.
— Тшшш… Испугалась? — тихо спросила, и почувствовала, как она кивает, всхлипывая и затихая.
— Растяпа! — прошипела Баяна, по пути в сени.
Я поцеловала Величку и выбежала вслед за старухой. Тряпку она может и принесёт, а ведро с водой… Полы пришлось, конечно, мыть. И заново таскать воду из колодца. Торопиться куда-либо было бессмысленно, уж стемнело почти. Ворон разве будет столько ждать?
— Пряла вчера? — строго спросила Баяна после долгого молчания.
— Да, немного… — призналась нехотя я, и приготовилась к бранной речи.
— Глупая ты девка… Да разве ж можно прясть на праздник Мокоши? Вот она тебя и наказала.
Мы сидели за столом, пощипывая краюху хлеба с печёной картошкой. Жалкой я себя чувствовала, да подавленной. Так и шло время в полном молчании, я даже глаз старалась не поднимать.
— Во сколько с Вороном-то уговорились? — спросила Баяна после напряжённого неловкого молчания.
Я с удивлением оторвалась от ковыряния яичной скорлупы.
— Да уж с полчаса ждёт. Если ждёт…
— Чтобы через час дома была. Ну, иди! Чего смотришь? Может, замуж возьмёт тебя, вдовую. Мужик в семье всегда нужен, а этот вроде рукастый. Да и щи ты разлила неспроста, словно не давали тебе за стол садиться.
Собиралась я молча и быстро, только душегрею накинула, да сапожки надела. Чего ждать от этой встречи, и зачем я туда иду? Но раз даже сварливая Баяна отпустила, значит, так надо. Да вдруг его уже там и нет? Придёт, посмотрит, что я не пришла, повздыхает, да и отправится восвояси. Эта мысль согрела ретивую душу, и на пруд я шла уже уверенным шагом.
Но ещё издалека я заприметила возле пруда мелькающую в отблесках костра фигуру мужчины. Сердце ухнуло вниз, шаг замедлился сам собой. И вроде иду нескоро, а костёр неумолимо все ближе, ближе. Что я скажу? Зачем пожаловала в ночь глухую? А если посмеётся надо мной, да ещё и на всю деревню опозорит?
— Дарёнка! — тепло улыбнулся Ворон.
Колдовской у него голос. Низкий, тягучий, шершавый, как кошкин язык. Вроде не нравился никогда такой, а услышала и разом успокоилась. И не смогла не улыбнуться в ответ, — такой искренней и душевной оказалась его радость. Даже лёгкие морщинки в уголках век — как солнышко! Я ведь раньше не приглядывалась к нему, да и не было у меня привычки кого-то рассматривать. Не ценник ведь, да не яблочко червивое!
А у Ворона нос немного с горбинкой, и усы мягкие ухоженные в тёмную аккуратную бородку переходят. И вот уж дивно! — уголки тонких губ даже не подрагивают, выражая спокойствие, а на лице Вороновом — улыбка! Точно одними глазами улыбается, только тень от ресниц на веках подрагивает.
Тёплое касание ладоней заставило вздрогнуть и зардеться. Ну, чего уставилась, спрашивается?.. Когда я почувствовала его горячие руки, обнимающие мои ладони, то поняла, какие холодные они сейчас у меня. А жар через кожу впитывается, как водица в сухую землю. Приятно.
— По сердцу тебе?
— Что? — отмерла.
Улыбнулся Ворон приветливо, да и притянул к себе, обнимая крепко.
— Дарёна, ты ведь так рассматриваешь меня, будто видишь впервые, — приглушённо пробасил он возле виска. — Даже жарко стало!
От слов его, да объятий нескромных и самой враз сделалось душно и неловко. Ну что он себе возомнил? Разве хорошо это, что ночкой тёмной, вдали ото всех жаться друг к дружке? Ведь не муж он мне и не суженый даже! А если силой возьмёт? А дитя родится?! Вот глупая!..
Уж и бежать хотела. Только Ворон сам отпустил, печально отвернувшись к костру.
— Зря ты так, Дарёнка. Я тебя не для того позвал, чтоб снасильничать. Что я, тать какой, али дурной? — со злобой выговаривал он в сторону костра.
Жалко его сделалось, да и самой стыдно стало. Ну не разумею я в этом ничего! А вдруг соврёт?
— Так ведь… Нехорошо это… Чужие мы, Ворон…
— А ты скажи, что согласна за меня пойти! — повернулся он ко мне, вновь притягивая за руки несильно. И смотрит с такой надеждой проникновенной! — Али противен я тебе вовсе?
Сбилось дыхание моё от волнения, не каждый день ведь замуж зовут! Мог ведь и просто сватов заслать, а Баяна бы наверняка согласилась, и меня не спросила.
— Не противен, Ворон. Только стыдно мне и боязно!
— Чего стыдиться, ладушка? Я ведь по любви уладить всё хочу, по чести. Мне твоё доброе согласие надобно, силком из дома не уведу. Мне уста твои алые да ланиты розовые покоя не дают. Люба ты мне Дарёнушка, ой как люба. Родители мои давно дали нам благословление. Матушка не нарадуется, что я невесту себе приметил, да боится, что и в этот раз от чарки с мёдом откажусь. Батюшка ведь столько девиц за меня сватал, уже и отречься грозился, а только мне ты нужна, и никто боле. Обещал помочь нам дом срубить, коли со свадьбой дело выгорит. Да только пойдёшь ли за меня?
Коли бы девицей была, так согласилась бы не глядя. Но не хочу я очертя голову жизнь свою менять. Вот и стою, прислушиваюсь к себе: не пожалею ли? Ночка лунная выдалась, хоть и сырая. Нет никого в округе, только деревенских собак издалека слыхать. Костерок потрескивает изредка, обогревая сбоку. И так уютно в объятиях Ворона, и голова кружится от того, что нас никто не видит и не осудит.
— Экий быстрый ты… — буркнула, не поднимая взгляда. Потому что если посмотрю на него, то точно буду опять краснеть и волноваться. А так — тепло, спокойно.
— А чего тянуть? С лета ведь тебе намекаю. Пробовал зазвать на гуляния, — отказывалась. Подарки передавал через подружек, — так где те подарки? У подружек в сундуках и остались, небось. А меня ты боишься, как огня, избегаешь, как болезного. Только на праздниках с тобой и бываю, когда не гонишь прочь. А уж пряником от меня угостишься — и то в радость!
Пряники и впрямь были самые лучшие: и с мёдом, и с вареньем. Только на праздниках разве имеет значение, кто тебя угощает? Все гуляют, что-то дарят друг другу, выносят кушанья. Я и не придавала значения тем пряникам.
— Не вини подружек, Ворон. Не могу я принимать подарки: не пристало вдове ухаживаниям радоваться. Что люди скажут?
Обхватил он жаркими ладонями моё лицо, вынуждая всё же покраснеть. Склонился близко-близко, — так, что воздух от его речи на лице чувствовался.
— Дарёнушка, любушка моя, — зашептал, срываясь от волнения на голос. — Так ведь год уж как минул. Полно носить белое! Не век же тебе теперь одной быть? А люди за нас порадуются. Только скажи, Дарёна, когда сватов присылать? Всё сделаю для тебя, вся деревня гулять будет!
— Так ведь приданого нет у меня! Что гостям дарить? Ты вон, какой здоровый да работящий, неужто готов взять на себя позор за бесприданницу?
— На приданое зимой заработаю. Я плотничать люблю, из дерева всякие диковины вырезаю, — кому что надо. Покуда руки есть, — ласково улыбнулся, — и деньги будут, и приданое для моей невесты, Дарёнка. И ткани куплю, и нитки. Да и подружки твои помочь могут с шитьём. Справимся.
Куда тут теперь денешься? Коли бы не знала семью Бранки-мастера, где плотницкое дело передавалось от отца к сыну из поколения в поколение, так не поверила бы. А как не знать, когда и гребень для кудели и веретено у них заказывали, а скамейки да стол дома ещё их дед делал?
Бьётся сердце Ворона взволнованно, очи чёрные глядят на меня так, что и лёд бы растаял, — не то, что сердце женское. И не стала я его отталкивать, когда он запечатал пересохшие от переживаний уста ласковым поцелуем, только веки сомкнула, смутившись. А через несколько мгновений сладко понеслась, завертелась земля кругом. Стала твердыня под ногами мягкой, а стан Воронов всё напряжённее делался.
И уже моё сердечко колотится изо всех сил, и радостно поёт от того, как жарко целует Ворон, да от того, как ласково гладит он мою ладошку у себя на груди. Ох и пропала Дарёнка в жгучих объятиях молодого мастера! Тут уже, что листопадный холод, что дождик, — а всё одно жарко! После такого — как сказать «нет»? Хоть и боязно новую жизнь начинать.
— На неделе сватов зашлю, — поцеловал и выдохнул в висок, всё ещё обнимая.
— Сделаешь мне веретёнце, чтоб в тарелочке само крутилось — тогда присылай! — пытливо улыбнулась, глядя в затуманенные чёрные глаза.
— Разве нет у тебя веретена? — удивился.
— Кошка заиграла, да сгрызла, — смутилась я, в последний момент подумав, что для невесты это не лучшее, что можно о ней сказать. Выходит ведь, что хозяйка плохая, да невнимательная, раз на кошку вину сложила. Но ведь правда сгрызла!
— Веретено? И только?
— Довольно и этого. Пора мне домой, Баяна только на час отпускала, а я тут точно уже больше.
Не пустил меня Ворон одну. Хоть и надо было ему идти через лес, в другую деревню, да в другую сторону, а пошёл провожать, упрямый, как ни уговаривала его. Приятно было, что заботится, оберегает. Только как потом почивать ложиться, зная, что ему через лес идти? Как до деревни шли, — так обнимал, не таясь. А как к дому Малову направились, так только за руку взял, и то сжалась вся, — а ну, кто увидит? И так в каждом дворе собака норовит облаять! У самого крылечка остановились в молчании неловком. И убежать уже хочется, скрыться с глаз невольных. И обижать Ворона не хочется, — уж больно понравилось, как обошёлся. А он руку за пазуху себе сунул, да и протягивает мне что-то со словами:
— Вот, прими подарок, Дарёнушка. Не откажись, сделай милость!
Улыбнулась смущённо, приняла. Глядь: а тут бусы никак деревянные! Да непростые: с резьбой, да оберегами Мокоши, — бабьей заступницы! Такой подарок не каждому человеку подаришь, только близкому кому.
— Сам вырезал? — робко взглянула в затенённое лицо.
— Сам, красавица, сам, — вдохновлённо заулыбался он. — Как время свободное появлялось, так и резал. Каждый кругляшок, каждый обережек! Давно уже сделал, всё с собой носил, не знал, как отдать. Хотел, чтобы тебе достались, а не подружкам.
— Спасибо тебе за такой подарок ценный, по нраву он мне. Только с обещанием твоим не обмани, слышишь?
— Я слов на ветер не бросаю, не таков, — посерьёзнел он.
Прошло несколько дней. Уж и неделя к концу идёт, а нет ни сватов, ни Ворона с веретёнцем. Хорошо хоть с подружками у колодца потолковать можно, а те и рады сплетничать!
— Ой, девоньки, посватался ко мне Яр из соседней деревни!
— Да ты что? А ты что? А родители?
— А я что? Я в девках долго сидеть не собираюсь! Батюшке с матушкой он приглянулся, да и мне тоже. Сказывают, что в семье деревянных дел мастеров у них в деревне не всё ладно. Старший-то сынок Брана запёрся у себя в лавке, да не пущает никого! Всё мастерит там чего-то, да, видать, не выходит у него.
— Да ладно? У Воронка и не получается? Брешешь, поди! Али люди брешут.
— Заказала ему какая-то девица веретено. Только что он с ним ни делает, а рассыпается заготовка, не желает родиться в руках мастера. Словно боги против!
— Ну, так значит и верно — против! Раз небесная пряха не хочет подарить своё веретено той девице, значит, наказана она. Провинилась перед Мокошью!
Послушала я подружек, да пригорюнилась. Как я теперь Мокошь задобрю? У меня ведь и ниток нет, чтобы связать подарок. А веретено… То сгрызенное кошкой веретено было у меня последним. И минуты не прошло, как села прясть накануне, — сломалось! С ночи Мокоши много чего произошло. Что веретено пропало — плохо, конечно. А только теперь словно Недоля за мною по пятам ходит, да под руку говорит. Всё из рук валится, стряпня подгорает, тесто не поднимается. А теперь ещё и подозрения мои подтвердились. Раз не даёт бабья заступница веретено нареченному моему, значит, и счастья нам не будет. Посватает он другую, — красивую, молодую. А я ему не могу жизнь путать, свои проблемы с больной головы на здоровую перекладывать. Неправильно это. Только надо бы и с Вороном по чести поступить. Чтоб не терзался понапрасну весточку передать.
Сговорилась с подружками, да и попросила сказать мастеру, что не нужно делать веретено. А сама к колоду пошла. Нет у меня веретёнца, и прялки нет. Но уж очень хочется Мокошь задобрить. Оттого и просидела несколько ночей, не спавши. Нить руками сучила, да в клубок сматывала, просьбы да уговоры небесной пряхе приговаривая. Вышла к концу деревни, где колодец стоит. Подошла, присела на край. От воды студёной холодом веет, кажется, будто Мокошь презрением окатила. Повертела клубочек, да хотела уж было кинуть в колодец, как подношение.
— Что, девица, Матушку-заступницу потчуешь? Али беда какая? — проскрипел старушечий голос.
Глянула, а старуха-то не знакомая! Вроде всех в деревне знаю, а эту — первый раз вижу. Нос крючком, глаза блеклые, мудрые.
— Одолело меня Лишенько, да Недоля в доме поселилась. Что ни делаю, — всё из рук валится. Веретено ломится, иголка руку колет, стряпня подгорает, дочка болеет. Хотел посвататься человек хороший, так и у него теперь не ладится.
— Не печалься, милая, — улыбнулась она, глядя на меня выцветшими глазами. — Горе твоё поправимо, дитятко. Только и ты должна знать, за что ответ держишь. Мокошь зазря наказывать не будет.
— Так я полы мыла в ночь Мокоши, да веретено под руку попалось. Сама не заметила, как оно закрутилось, — всплакнула я.
— Эх, девонька!.. Это, конечно, плохо. А только разве поровну твоё наказание с твоим непослушанием? — лукаво склонила она голову набок. — У тебя ведь дитя малое подрастает, неужто не учишь её жаловаться на судьбу? Набедокурила, и ищешь себе оправданий, — хорошо ли это?
Я замерла, как громом поражённая! Как Мал пропал, так я ведь, почитай, каждый день и жаловалась… Веретено утратила, недоглядела — на кошку вину сложила. Неужели?.. Ох… — Вздохнула я. Улыбнулась старушка.
— Вижу, согласна ты со мной. Только ведь ещё многое надо вспомнить!
— Что же, бабушка?
— Чужого ли не брала? Взаймы, али присвоить насовсем?
— Нет! Что ты!.. — всплеснула я руками. Да и вспомнила, как неделю назад бегала к соседке за мукой. Ну не было у нас муки!
— Опять оправдываешься? — погрозила она крючковатым пальцем.
