Вздрогнула я, в глаза мудрые взглянув. Да и смекнула, что старушка не простая.
— А как сенокос был, так ведь пожалела подружку, — отпустила её в сене спать. И сама свою долю не накосила, и подружку подвела. Не делай за других работу, коли своей полно. А коли сделала доброе дело, так не жди похвалы.
Опустила я взгляд, а у самой глаза щиплет. За ленивую Морошку я и сама себя потом бранила, и от старосты деревенского нагоняй получила. Морошка-то потом созналась тишком, что всю ночь накануне с парнем гуляла, да попросила ничего никому не говорить. Отругала я её, да что уж там. А потом ещё и обижалась, — ведь хорошее дело затеяла, а вышло вон как…
— А ещё я руки опустила перед всеми бедами, да от жениха, выходит, зря отказалась, — созналась я сама.
— Ну, хоть это поняла. Рученьки ты опустила давно уже, и не он тому причиной.
— Что же мне делать?
— Коли будешь впредь помнить о моих наказаниях, да другим напоминать о них, то и не будет тебе больше бед. Только уж сделай, как я велю.
Выслушала я с почтением мудрую женщину, поблагодарила, до земли поклонившись. И в тот же день на ниву отправилась. Пришла, развернула рушник белый с блинами, положила рядом клубочек пряжи. Трижды солнышку уходящему поклонилась, и зашептала, как бабушка научила:
— Ма! Гой! Ma! Уж ты Гой еси Мокошь-матушка! Мокошь Матушка — люду отрадушка! Освяти ты мою долюшку! Убери со стези горюшко, всяку беду да маяту! Нить ровным-ровна — доля счастьем полна! И в поле, и в доме! Гой! Ma! Гой!
Наутро дочка поправляться начала. А уж какие пироги да щи к обеду вышли! Дух на всю хату стоял!.. Даже старая Баяна и то похвалила за стряпню. Только сели обедать, как в дверь стучаться начали.
— Сиди, я открою, — бросила мне она.
— Вы уж извините, хозяева, что мы гостями непрошенными заявились, — поздоровался пожилой, но крепкий ещё мужик, с интересом поглядывая на меня. — Шли мы долго, видели много. Побывали на базаре, торговались с разными купцами. Слышали, вам нужда появилась в хозяйственном подспорье. А мы люди не жадные, работящие. Вот, прими хозяюшка, в дар от чистого сердца!
А я и так сижу, ни жива, ни мертва. Понимаю ведь, что происходит, и сердце из груди вот-вот выпрыгнет. А тут ещё Ворон входит с прялкой в обнимку. Вроде и улыбается смущённо, а вижу, что робеет. Выглядывает, — как поведу себя? Как отреагирую?..
— Вот, — поставил. — Прялка-то оно надёжнее, да и удобнее будет.
— Я верила, что ты что-нибудь придумаешь, — улыбнулась.
Стоим посреди комнаты и молчим, друг на друга глядя. Только солнышко разворачивается в груди, и в ласковом взгляде Ворона любви неприкрытой столько, что стыдно становится, — вон на нас смотрят как!
— А у нас ведь тоже товар есть, — подхватила Баяна.
— Да товар-то не первой свежести, как я погляжу, — хохотнул Бран.
— Батя! — укоризненно рыкнул Ворон, бледнея.
— Да ладно, ладно!.. Нечего на родителя голос повышать. Чай и мы не чужие, всё понимаем, — подмигнул он мне.
— Вы проходите к столу, гости дорогие! — засуетилась я…
Всё прошло гладко. Зря только волновалась. Разговоры текли сами собой, даже легко стало на сердце: вот, бывают же такие люди, с которыми всегда хорошо! Только когда Баяна в конце трапезы поднесла Ворону мёду, я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться над Браном. Он так на Ворона уставился грозно, насупив кустистые брови одна выше другой — мол, только попробуй теперь нос отвернуть! А Воронок улыбнулся мне тепло, как тогда, у пруда, и осушил кубок до дна.
— Ну, теперь можно и о свадебке потолковать! — довольно пригладил Бран усы. — Или скажешь, пить хотел, да невестой ошибся?
— Не скажу, — тихо отозвался мой нареченный, и наконец усадил к себе на колени Величку.
Неловко стало, а та, егоза, — поди ж ты! И не против вовсе. То боялась чужих, а тут весь обед на гостей таращилась, да под руку к ним лезла с вопросами.
Свадьбу назначили на лето, как потеплеет. А дальше были разговоры о строительстве дома, да о хозяйстве. И я бы рада слушать, да не выходит. Смотрю на Ворона с засыпающей Величкой на коленях, и поверить не могу в своё счастье. Как могла отказаться от такого? Как могла наворотить столько дел в один миг?
…Как-то ближе к лету пошли мы с Величкой к колодцу за водой. Птицы пели, травка разрослась. Через неделю намечалась свадьба. То, что для нас уже отстроили дом судачила вся деревня. Подружки радовались за меня, а я добросовестно за зиму нашила себе приданое для свадьбы, и теперь никто Ворону не скажет, что нищую в жены берёт! Подушки сама набивала, да одеяла ткала шерстяные. От Воронка частенько приходили, спрашивали, как нам живётся, не нужно ли что ещё. И тканей он передал, и ниток, и шерстяной кудели! И всё бы хорошо, только тосковала я по суженому своему. Сам-то он перестал совсем заходить, — сказывал, работы много перед свадьбой, да и традицию надо соблюсти. Вот и воду зачерпывала, — вроде и радость светлая на душе, а тоской подпорченная. Вытащила ведро, гляжу, а на дне что-то лежит. Достала я вещицу, да и рассмеялась растерянно: в руке я держала добротное деревянное веретено, ничуть не разбухшее от воды. Проверила второе ведро и нашла такое же, явно руки мастера моего. Так и вытаскивала каждый раз веретёнца всю неделю, пока замуж не вышла.
На тех веретёнах уж Величка прядёт, да просит иногда вечерами рассказать историю про веретёнца Мокоши. Хотя и точно знаю: помнит она эту историю, да подружкам слово в слово пересказывает, а те братьям своим да сёстрам.
— А как сенокос был, так ведь пожалела подружку, — отпустила её в сене спать. И сама свою долю не накосила, и подружку подвела. Не делай за других работу, коли своей полно. А коли сделала доброе дело, так не жди похвалы.
Опустила я взгляд, а у самой глаза щиплет. За ленивую Морошку я и сама себя потом бранила, и от старосты деревенского нагоняй получила. Морошка-то потом созналась тишком, что всю ночь накануне с парнем гуляла, да попросила ничего никому не говорить. Отругала я её, да что уж там. А потом ещё и обижалась, — ведь хорошее дело затеяла, а вышло вон как…
— А ещё я руки опустила перед всеми бедами, да от жениха, выходит, зря отказалась, — созналась я сама.
— Ну, хоть это поняла. Рученьки ты опустила давно уже, и не он тому причиной.
— Что же мне делать?
— Коли будешь впредь помнить о моих наказаниях, да другим напоминать о них, то и не будет тебе больше бед. Только уж сделай, как я велю.
Выслушала я с почтением мудрую женщину, поблагодарила, до земли поклонившись. И в тот же день на ниву отправилась. Пришла, развернула рушник белый с блинами, положила рядом клубочек пряжи. Трижды солнышку уходящему поклонилась, и зашептала, как бабушка научила:
— Ма! Гой! Ma! Уж ты Гой еси Мокошь-матушка! Мокошь Матушка — люду отрадушка! Освяти ты мою долюшку! Убери со стези горюшко, всяку беду да маяту! Нить ровным-ровна — доля счастьем полна! И в поле, и в доме! Гой! Ma! Гой!
***
Наутро дочка поправляться начала. А уж какие пироги да щи к обеду вышли! Дух на всю хату стоял!.. Даже старая Баяна и то похвалила за стряпню. Только сели обедать, как в дверь стучаться начали.
— Сиди, я открою, — бросила мне она.
— Вы уж извините, хозяева, что мы гостями непрошенными заявились, — поздоровался пожилой, но крепкий ещё мужик, с интересом поглядывая на меня. — Шли мы долго, видели много. Побывали на базаре, торговались с разными купцами. Слышали, вам нужда появилась в хозяйственном подспорье. А мы люди не жадные, работящие. Вот, прими хозяюшка, в дар от чистого сердца!
А я и так сижу, ни жива, ни мертва. Понимаю ведь, что происходит, и сердце из груди вот-вот выпрыгнет. А тут ещё Ворон входит с прялкой в обнимку. Вроде и улыбается смущённо, а вижу, что робеет. Выглядывает, — как поведу себя? Как отреагирую?..
— Вот, — поставил. — Прялка-то оно надёжнее, да и удобнее будет.
— Я верила, что ты что-нибудь придумаешь, — улыбнулась.
Стоим посреди комнаты и молчим, друг на друга глядя. Только солнышко разворачивается в груди, и в ласковом взгляде Ворона любви неприкрытой столько, что стыдно становится, — вон на нас смотрят как!
— А у нас ведь тоже товар есть, — подхватила Баяна.
— Да товар-то не первой свежести, как я погляжу, — хохотнул Бран.
— Батя! — укоризненно рыкнул Ворон, бледнея.
— Да ладно, ладно!.. Нечего на родителя голос повышать. Чай и мы не чужие, всё понимаем, — подмигнул он мне.
— Вы проходите к столу, гости дорогие! — засуетилась я…
Всё прошло гладко. Зря только волновалась. Разговоры текли сами собой, даже легко стало на сердце: вот, бывают же такие люди, с которыми всегда хорошо! Только когда Баяна в конце трапезы поднесла Ворону мёду, я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться над Браном. Он так на Ворона уставился грозно, насупив кустистые брови одна выше другой — мол, только попробуй теперь нос отвернуть! А Воронок улыбнулся мне тепло, как тогда, у пруда, и осушил кубок до дна.
— Ну, теперь можно и о свадебке потолковать! — довольно пригладил Бран усы. — Или скажешь, пить хотел, да невестой ошибся?
— Не скажу, — тихо отозвался мой нареченный, и наконец усадил к себе на колени Величку.
Неловко стало, а та, егоза, — поди ж ты! И не против вовсе. То боялась чужих, а тут весь обед на гостей таращилась, да под руку к ним лезла с вопросами.
Свадьбу назначили на лето, как потеплеет. А дальше были разговоры о строительстве дома, да о хозяйстве. И я бы рада слушать, да не выходит. Смотрю на Ворона с засыпающей Величкой на коленях, и поверить не могу в своё счастье. Как могла отказаться от такого? Как могла наворотить столько дел в один миг?
…Как-то ближе к лету пошли мы с Величкой к колодцу за водой. Птицы пели, травка разрослась. Через неделю намечалась свадьба. То, что для нас уже отстроили дом судачила вся деревня. Подружки радовались за меня, а я добросовестно за зиму нашила себе приданое для свадьбы, и теперь никто Ворону не скажет, что нищую в жены берёт! Подушки сама набивала, да одеяла ткала шерстяные. От Воронка частенько приходили, спрашивали, как нам живётся, не нужно ли что ещё. И тканей он передал, и ниток, и шерстяной кудели! И всё бы хорошо, только тосковала я по суженому своему. Сам-то он перестал совсем заходить, — сказывал, работы много перед свадьбой, да и традицию надо соблюсти. Вот и воду зачерпывала, — вроде и радость светлая на душе, а тоской подпорченная. Вытащила ведро, гляжу, а на дне что-то лежит. Достала я вещицу, да и рассмеялась растерянно: в руке я держала добротное деревянное веретено, ничуть не разбухшее от воды. Проверила второе ведро и нашла такое же, явно руки мастера моего. Так и вытаскивала каждый раз веретёнца всю неделю, пока замуж не вышла.
На тех веретёнах уж Величка прядёт, да просит иногда вечерами рассказать историю про веретёнца Мокоши. Хотя и точно знаю: помнит она эту историю, да подружкам слово в слово пересказывает, а те братьям своим да сёстрам.
