От этих мыслей даже кровь приливает к лицу. Вдруг вспоминается госпожа Корденец, престарелая леди, донимавшая Лаки в прошлом году. Древняя, как бабкин сундук, — а туда же.
Будь Джейсон старше хотя бы лет на пять-семь, я бы так не мучилась.
Наконец добредаю до крыльца и вхожу в дом. Прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери и еще стою несколько минут, пытаясь отделаться от мыслей о Ригане.
Подумать не могла, что все еще способна на такие сильные эмоции по отношению к мужчине. Конечно же, это не любовь и даже не влюбленность, а низменный физический инстинкт, но у меня натурально сносит крышу от близости этого человека. Я даже на Александра так не реагировала…
Мне тошно от самой себя. О чем я думаю? Для меня Александр был лучшим на свете, идеалом — моим личным идеалом. Я пронесла его образ в своей памяти и в своем сердце через все эти четырнадцать лет, точно зная, что никогда больше не испытаю эмоций по отношению к мужчине…
— Ма-а-ам! — доносится до меня встревоженный голос Лаки. — Ты в порядке?
Вечереет; в холле царит полумрак, а я так и не включила свет.
Быстро отрываюсь от двери, заправляю волосы за уши и натягиваю на лицо улыбку.
— В порядке. Устала зверски, — вру. Я ни капельки не устала, хочу летать еще — на полной скорости, за городом, где точно никто не будет мешать и мешаться под крыльями. И непременно с Риганом — черт-черт-черт! — Уй! — возмущаюсь и вскидываю руку к лицу, когда Лаки без предупреждения включает свет.
Сын вглядывается в меня.
— Честно говоря, подумал, что ты тут плачешь.
Фыркаю, одновременно дергая плечом, словно что-то отбрасывая.
— Вот еще. С чего бы мне плакать?
Но Лаки не так-то просто провести — вот уж кто знает меня как облупленную.
— Это ты мне скажи.
— Я и говорю, — возражаю уверенно. — Со мной уж точно все в порядке. Меня больше интересует, как Гай. Где он?
— В комнате. Где же еще? — Бросает раздосадованный взгляд в сторону лестницы.
Значит, пытался выманить оттуда брата, но не вышло.
— Ты с ним не говорил?
— Недолго. На кухне. Поел и смотался под нелепым предлогом об уроках.
— Да уж, — протягиваю.
Скверно все это. Учитель учителем, а Эйдон своими мертвецами, но Гая все это не должно касаться никоим боком. Он и так травмирован из-за недавней смерти матери, а тут еще я.
— Пошли. — Лаки кивает в сторону кухни. — Сварю тебе кофе, и ты мне все расскажешь.
Знает, как найти путь к моему сердцу — через желудок. Лучше Лаки не варит кофе никто из моих знакомых. Мы иногда с ним даже смеемся, что если у него не заладится с карьерой пилота, то уж заработок как лучшему бариста в городе ему обеспечен.
Проходим на кухню. Лаки сразу же устремляется к кофемашине, а я отодвигаю ногой стул и усаживаюсь за стол. Слежу за сыном взглядом и мазохистски стремлюсь себя добить, пытаясь, глядя на него, воссоздать в своей голове образ Александра. Тот же рост, тот же разворот плеч, даже руки — такие же: тонкие длинные пальцы…
Лаки оборачивается, устремляя на меня взгляд зеленых — не карих! — не менее родных, но совсем других глаз.
— Ты чего затихла? Выкладывай. Гай сказал, что ты намерена забрать его из этой школы.
Вдох-выдох. Пора возвращаться в реальность.
— Это правда, — киваю, силясь собраться и говорить и думать серьезно. — Знаю, я не имела права принимать такого решения: Гай — твоя ответственность. Но в эту школу он больше не вернется.
Лаки изгибает бровь, внимательно глядя на меня и, видимо, оценивая степень моей убежденности в том, что говорю.
— Причина?
Чертовски не хочется это повторять вновь. Подумать только, Ригану выложила правду, не колеблясь.
— Его новый учитель — родственник кого-то из погибших в Эйдоне, — вздыхаю и выдаю как на духу. Все-таки Лаки не тот человек, от кого я хочу иметь секреты. — Он потребовал от меня крупную сумму «моральной компенсации». Я заплатила, но боюсь, ему это понравилось, и он станет использовать Гая, чтобы получить еще. Это необходимо пресечь.
Пока я говорю, Лаки внимательно слушает и не перебивает, потом взъерошивает пальцами волосы у себя на затылке и задумчиво протягивает:
— М-да-а-а. Дела.
— Как-то так, — признаю.
Он наконец заканчивает с кофе, ставит на стол сразу две кружки своего любимого капучино, к которому приучил и меня, и садится напротив.
— Я правильно тебя услышал: ты ему заплатила?
Дергаю плечом и прячусь за ободком чашки.
— Почему бы и нет? — Отпиваю горячую вкусно пахнущую жидкость — кофе, как всегда, божественен.
— Потому что можно было пойти к директору школы и заявить о непрофессиональном поведении его нового сотрудника.
— Зачем?
Это же Эйдон, мать его. Эйдон! Мне никогда от него не отмыться и не искупить вину. Да, я была под сильной дозой медикаментов, приправленных остаточным действием «сыворотки правды», и одновременно пребывала в состоянии аффекта после гибели своего любимого человека. Но, что бы ни было, все это не оправдания, а всего лишь детали произошедшего. В жизни танцующие ангелки из «Мести во имя любви» не пели бы мне песни о всепрощении, а навалились бы всей толпой и перегрызли бы глотку своей убийце.
— Пусть так, — отвечаю безапелляционно.
Я бы отдала все средства, которые у меня есть, если бы от тех жертв можно было откупиться деньгами. Купить себе новую совесть — кажется, так говорят.
— Л-ладно. — Лаки смотрит внимательно и не спорит.
— Гаю что скажем? — спрашиваю, отпивая еще кофе. Его легкая горечь действует на меня успокаивающе. Кажется, я вся состою из такой же горечи и сожалений.
Лаки смотрит на меня непонимающе.
— Правду? — предполагает.
Естественно, Гаю известно о планете Эйдана и о погибшем городе Эйдоне. И тот треклятый фильм он смотрел, и исторические хроники читал, даже не сомневаюсь. Тем не менее говорить с ним на эту тему для меня слишком сложно.
— Не надо ему всю эту… — хочу сказать «боль», но в последний момент заменяю слово: — грязь.
— Угу, — отзывается Лаки.
Допивает свою порцию кофе, встает, идет к раковине и споласкивает пустую чашку, ставит на место. Как завороженная слежу за каждым его движением. Я слишком хорошо знаю своего сына, чтобы поверить в то, что в таком серьезном вопросе он ограничится каким-то там «угу».
Лаки возвращается. Упирается ладонями в столешницу, широко расставив руки, и смотрит на меня в упор.
— Мне хочется надавать себе по морде за то, что напоминаю тебе об этом, — произносит таким серьезным и одновременно пугающим голосом, что у меня по позвоночнику бежит целый табун мурашек. — Но ты уже пыталась оградить меня от… грязи. Если бы я заранее знал, что моя биологическая мать родила меня только для того, чтобы втереться в доверие к отцу, за которым шпионила, в прошлом году я испытал бы на несколько неприятных минут меньше. — Сглатываю. Помню, что «минуты» — чудовищное, колоссальное преуменьшение. Это были два месяца, которые Лаки провел в плену у своей матери и ее сообщников-наркоторговцев. Месяцы, о которых я знаю лишь поверхностно — то, что он сам мне рассказал. А еще я знаю, что за этот, казалось бы, короткий период времени моего сына выломало изнутри и вывернуло наизнанку… — Поэтому мы ничего не станем скрывать, — заканчивает жестко.
Не будем. Он прав. Пожалуй, более действенных аргументов привести было бы нельзя.
— Хорошо, — соглашаюсь.
— Вот и отлично. — Лаки расслабляется, плюхается на стул, будто и не было той сцены, всего-то минуту назад. — Не переживай, я сам все обсужу с Гаем. Еще только начало года, устроим его в новую школу. Если что, попрошу Рикардо, пусть замолвит словечко.
Упоминание имени дядюшки Лаки заставляет меня поморщиться. С момента начала нашей игры с Риганом Рикардо так и не осчастливил меня своим визитом, что на него непохоже: обычно Тайлер предпочитает приходить лично и сыпать проклятиями, глядя в лицо. Это прерогатива семьи — к остальным он сразу посылает киллеров.
— Делай как знаешь, — говорю.
Все-таки «я и Рикардо» и «Лаки и Рикардо» не одно и то же. Племянника тот любит до умопомрачения, а наши с ним терки — только наши.
— Разберемся, — улыбается Лаки. — Это ерунда. Я же как-то выучился в нескольких разных школах, тебе ли не знать.
Это уж точно. В свое время он потрепал своими выкрутасами нервы и мне, и дяде, и персоналу целых восьми школ.
— Ладно, — говорю и встаю. Ставлю чашку в посудомойку — лень даже ополоснуть. — Голова раскалывается, — вру, просто хочу побыть одна. — Пойду выпью болеутоляющее и полежу.
Лаки пожимает плечами и отпускает меня.
— Валяй.
Делаю несколько шагов по направлению к выходу из кухни, как до меня доносится:
— Кстати, Гай сказал, что вы с Джейсом классно смотритесь вместе!
Вспыхиваю и резко поворачиваюсь. Ну я ему сейчас!..
— Воу-воу! — Лаки наигранно пугается, выставляя перед собой руки, будто собираясь защищаться. — Расскажешь, когда будешь готова.
Вот как можно больше жизни любить этого балбеса и порой испытывать такое сильное желание его придушить?
— Нечего там обсуждать, — бурчу. — Скорей бы уже эти дурацкие выборы прошли.
Лаки усмехается.
— Еще даже предвыборная кампания толком не началась. Так что расслабься и получай удовольствие.
Возвожу глаза к потолку и больше ничего не говорю. С Лаки всегда так: ты ему слово, а он тебе — десять.
Возобновляю свой прерванный маршрут: «кухня — спальня», однако на пороге все же останавливаюсь и оборачиваюсь вновь.
— Не вздумай еще когда-либо говорить Гаю, чтобы «не доставал» меня, — говорю на полном серьезе. — К вопросу о правде, последствиях и семье.
Лаки молчит целых секунд тридцать.
— Понял, мам, — отвечает наконец.
Я киваю и теперь, с чувством выполненного долга, уползаю в свою нору на втором этаже.
В темноте моей спальни мигает огонек компьютера, оповещающий о новом сообщении: опять вчера забыла выключить машину. Командую «умной» системе включить свет (сил нет даже на то, чтобы щелкнуть выключателем) и запираю за собой дверь. На самом деле, действие совершенно лишнее: никто из мальчиков никогда не войдет в мою комнату без стука. Тем не менее хочется отгородиться от всего мира. Желательно непробиваемой стеной толщиной в метр, не меньше, но за неимением оной, сойдет и дверь.
По всему помещению по-прежнему разбросаны вещи — утром собиралась в спешке. Поэтому тем лучше, что мальчишки обычно не беспокоят меня, когда я у себя: Гай слишком хорошо воспитан и всегда убирает за собой, а у Лаки вообще с рождения маниакальная страсть к порядку. Так что я явно дурной пример для обоих.
Поднимаю с пола брошенный туда еще вечером халат, пристраиваю его на крючок; халат, естественно, падает, и мне, матерясь, приходится поднимать его вновь.
Так, какое сегодня число? Вызываю календарь на экране комма: четырнадцатое. Вовремя вспомнила — пятнадцатого числа каждого месяца я обязана посещать психотерапевта. Пожизненно — как предписано судом, который оправдал меня после гибели Эйдона. Уже не помню, сколько у меня их было, этих психотерапевтов: мужчины, женщины — и все полны энтузиазма в своем намерении сделать из меня человека.
Седерик, мой прошлый «псих» был весьма неплох. Он не донимал меня всевозможными тестами на адекватность, которыми вечно грешат другие. Мы вежливо беседовали и расходились. Седерик отправлял отчет в Службу контроля исполнения судебных решений, и все оставались при своем.
Однако два месяца назад власть переменилась: Седерику вручили какую-то маститую премию, похвалили и пригласили работать в продвинутой клинике, специализирующейся на психических расстройствах. А мне досталась она — Мэри Морри. Причем, как я поняла, выбрали ее не за какие-то особые заслуги, а потому что та устроилась работать в ЛЛА. Мол, радуйтесь, капитан Морган, вам даже ехать далеко не надо.
Впрочем, по утверждению самой Мэри, заслуг и наград у нее как раз много. А вот чувство такта в принципе комплектацией не предусмотрено. Седерик понимал, что мои визиты к нему не более чем формальность. Мисс Морри же решила меня «исцелить» во что бы то ни стало. Кажется, даже ценой собственной жизни, потому как в прошлую нашу встречу я ее едва не прибила.
Изображаю из себя покорную овечку и, пока не забыла, пишу Мэри сообщение с уточнением времени завтрашней встречи. Ответ получаю незамедлительно — ждала она, что ли?
Забиваю указанное время в календарь и благополучно забываю о существовании мисс Морри по крайней мере на сегодняшний вечер.
Надо бы попросить Лаки поискать в сети информацию о ее прошлых пациентах. Интересно, кто-нибудь из них выжил? Никого не арестовали за рукоприкладство?
Компьютер продолжает настойчиво мигать, напоминая о том, что кто-то написал на адрес нашего дома. Все мои личные почтовые ящики, естественно, синхронизированы с коммуникатором. На домашний адрес приходят разве что счета. Но сейчас не время для уплаты налогов, а крупных приобретений после покупки флайера я не делала. Может быть, Лаки?
Сажусь в кресло и активирую над столом голографический экран. Запускаю почтовый клиент.
Сообщение с незнакомого мне адреса; отправитель не указан. А внутри — видеофайл.
Снова появился какой-нибудь навязчивый поклонник? Или, наоборот, недовольный, прознавший наш адрес? Раньше такое случалось часто: все кому не лень считали своим долгом высказать мне личное мнение по поводу Эйдона. А что происходило после выхода «Мести во имя любви», и вспоминать не хочу.
Нажимаю на «Воспроизведение» видеоролика с некоторой опаской. Разумнее было бы удалить файл, не открывая (все равно там какая-нибудь гадость), но сегодня надо мной определенно довлеет желание себя поистязать.
— Здравствуй, Миранда…
Торопливо жму «Паузу» и несколько секунд просто сижу, не моргая смотря в экран.
Они и раньше слали мне сообщения, но всегда только текстовые. Иногда пытались связаться через Лаки, умудрившись установить с ним контакт еще несколько лет назад и регулярно зазывая его в гости на Землю.
Но мне… Видео…
Запускаю запись.
Мама ужасно постарела. Это по-настоящему пугает. Я не видела ее четырнадцать лет. Не искала о родителях информацию в сети, не пыталась что-либо разузнать. После Эйдона они отказались от меня, сказали, что их дочь умерла. И я не стремилась воскресать.
Мама постарела, а папа — ничего, держится. Только волосы теперь белые как снег.
— Миранда, так больше не может продолжаться, — заговаривает отец. — И, так как ты игнорируешь наши сообщения, мы решили записать видео. Твоя мама болеет… — Напрягаюсь; пальцы сжимаются на подлокотнике кресла.
— Прекрати, — тем временем возражает мама, толкает супруга в бок, укоризненно качает головой.
— Больна тоской, — как ни в чем не бывало продолжает папа. Моя рука расслабляется. — Ты ведь помнишь, какую красоту она творила. А теперь заказчики испарились.
— Шеймус, мы же не за этим решили сделать запись! — на этот раз громко возмущается мать.
Что ж, зато можно сказать с уверенностью, что передо мной не заготовка, а импровизация. Значит, они искренни?
— Доченька, — теперь мама обращается непосредственно к камере, то есть ко мне. — Мы были не правы. Ты по-прежнему наша дочь, наша малышка.
— Очень упрямая малышка, — вставляет папа.
Но мама его будто не слышит, продолжает:
— Алекс говорит, что у тебя все хорошо. У тебя хорошая работа, свой дом. Для нас это очень важно. — Надо бы запретить Лаки сливать про меня информацию… — Но позволь нам увидеть тебя. Я не хочу потерять и второго ребенка.
Будь Джейсон старше хотя бы лет на пять-семь, я бы так не мучилась.
Наконец добредаю до крыльца и вхожу в дом. Прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери и еще стою несколько минут, пытаясь отделаться от мыслей о Ригане.
Подумать не могла, что все еще способна на такие сильные эмоции по отношению к мужчине. Конечно же, это не любовь и даже не влюбленность, а низменный физический инстинкт, но у меня натурально сносит крышу от близости этого человека. Я даже на Александра так не реагировала…
Мне тошно от самой себя. О чем я думаю? Для меня Александр был лучшим на свете, идеалом — моим личным идеалом. Я пронесла его образ в своей памяти и в своем сердце через все эти четырнадцать лет, точно зная, что никогда больше не испытаю эмоций по отношению к мужчине…
— Ма-а-ам! — доносится до меня встревоженный голос Лаки. — Ты в порядке?
Вечереет; в холле царит полумрак, а я так и не включила свет.
Быстро отрываюсь от двери, заправляю волосы за уши и натягиваю на лицо улыбку.
— В порядке. Устала зверски, — вру. Я ни капельки не устала, хочу летать еще — на полной скорости, за городом, где точно никто не будет мешать и мешаться под крыльями. И непременно с Риганом — черт-черт-черт! — Уй! — возмущаюсь и вскидываю руку к лицу, когда Лаки без предупреждения включает свет.
Сын вглядывается в меня.
— Честно говоря, подумал, что ты тут плачешь.
Фыркаю, одновременно дергая плечом, словно что-то отбрасывая.
— Вот еще. С чего бы мне плакать?
Но Лаки не так-то просто провести — вот уж кто знает меня как облупленную.
— Это ты мне скажи.
— Я и говорю, — возражаю уверенно. — Со мной уж точно все в порядке. Меня больше интересует, как Гай. Где он?
— В комнате. Где же еще? — Бросает раздосадованный взгляд в сторону лестницы.
Значит, пытался выманить оттуда брата, но не вышло.
— Ты с ним не говорил?
— Недолго. На кухне. Поел и смотался под нелепым предлогом об уроках.
— Да уж, — протягиваю.
Скверно все это. Учитель учителем, а Эйдон своими мертвецами, но Гая все это не должно касаться никоим боком. Он и так травмирован из-за недавней смерти матери, а тут еще я.
— Пошли. — Лаки кивает в сторону кухни. — Сварю тебе кофе, и ты мне все расскажешь.
Знает, как найти путь к моему сердцу — через желудок. Лучше Лаки не варит кофе никто из моих знакомых. Мы иногда с ним даже смеемся, что если у него не заладится с карьерой пилота, то уж заработок как лучшему бариста в городе ему обеспечен.
Проходим на кухню. Лаки сразу же устремляется к кофемашине, а я отодвигаю ногой стул и усаживаюсь за стол. Слежу за сыном взглядом и мазохистски стремлюсь себя добить, пытаясь, глядя на него, воссоздать в своей голове образ Александра. Тот же рост, тот же разворот плеч, даже руки — такие же: тонкие длинные пальцы…
Лаки оборачивается, устремляя на меня взгляд зеленых — не карих! — не менее родных, но совсем других глаз.
— Ты чего затихла? Выкладывай. Гай сказал, что ты намерена забрать его из этой школы.
Вдох-выдох. Пора возвращаться в реальность.
— Это правда, — киваю, силясь собраться и говорить и думать серьезно. — Знаю, я не имела права принимать такого решения: Гай — твоя ответственность. Но в эту школу он больше не вернется.
Лаки изгибает бровь, внимательно глядя на меня и, видимо, оценивая степень моей убежденности в том, что говорю.
— Причина?
Чертовски не хочется это повторять вновь. Подумать только, Ригану выложила правду, не колеблясь.
— Его новый учитель — родственник кого-то из погибших в Эйдоне, — вздыхаю и выдаю как на духу. Все-таки Лаки не тот человек, от кого я хочу иметь секреты. — Он потребовал от меня крупную сумму «моральной компенсации». Я заплатила, но боюсь, ему это понравилось, и он станет использовать Гая, чтобы получить еще. Это необходимо пресечь.
Пока я говорю, Лаки внимательно слушает и не перебивает, потом взъерошивает пальцами волосы у себя на затылке и задумчиво протягивает:
— М-да-а-а. Дела.
— Как-то так, — признаю.
Он наконец заканчивает с кофе, ставит на стол сразу две кружки своего любимого капучино, к которому приучил и меня, и садится напротив.
— Я правильно тебя услышал: ты ему заплатила?
Дергаю плечом и прячусь за ободком чашки.
— Почему бы и нет? — Отпиваю горячую вкусно пахнущую жидкость — кофе, как всегда, божественен.
— Потому что можно было пойти к директору школы и заявить о непрофессиональном поведении его нового сотрудника.
— Зачем?
Это же Эйдон, мать его. Эйдон! Мне никогда от него не отмыться и не искупить вину. Да, я была под сильной дозой медикаментов, приправленных остаточным действием «сыворотки правды», и одновременно пребывала в состоянии аффекта после гибели своего любимого человека. Но, что бы ни было, все это не оправдания, а всего лишь детали произошедшего. В жизни танцующие ангелки из «Мести во имя любви» не пели бы мне песни о всепрощении, а навалились бы всей толпой и перегрызли бы глотку своей убийце.
— Пусть так, — отвечаю безапелляционно.
Я бы отдала все средства, которые у меня есть, если бы от тех жертв можно было откупиться деньгами. Купить себе новую совесть — кажется, так говорят.
— Л-ладно. — Лаки смотрит внимательно и не спорит.
— Гаю что скажем? — спрашиваю, отпивая еще кофе. Его легкая горечь действует на меня успокаивающе. Кажется, я вся состою из такой же горечи и сожалений.
Лаки смотрит на меня непонимающе.
— Правду? — предполагает.
Естественно, Гаю известно о планете Эйдана и о погибшем городе Эйдоне. И тот треклятый фильм он смотрел, и исторические хроники читал, даже не сомневаюсь. Тем не менее говорить с ним на эту тему для меня слишком сложно.
— Не надо ему всю эту… — хочу сказать «боль», но в последний момент заменяю слово: — грязь.
— Угу, — отзывается Лаки.
Допивает свою порцию кофе, встает, идет к раковине и споласкивает пустую чашку, ставит на место. Как завороженная слежу за каждым его движением. Я слишком хорошо знаю своего сына, чтобы поверить в то, что в таком серьезном вопросе он ограничится каким-то там «угу».
Лаки возвращается. Упирается ладонями в столешницу, широко расставив руки, и смотрит на меня в упор.
— Мне хочется надавать себе по морде за то, что напоминаю тебе об этом, — произносит таким серьезным и одновременно пугающим голосом, что у меня по позвоночнику бежит целый табун мурашек. — Но ты уже пыталась оградить меня от… грязи. Если бы я заранее знал, что моя биологическая мать родила меня только для того, чтобы втереться в доверие к отцу, за которым шпионила, в прошлом году я испытал бы на несколько неприятных минут меньше. — Сглатываю. Помню, что «минуты» — чудовищное, колоссальное преуменьшение. Это были два месяца, которые Лаки провел в плену у своей матери и ее сообщников-наркоторговцев. Месяцы, о которых я знаю лишь поверхностно — то, что он сам мне рассказал. А еще я знаю, что за этот, казалось бы, короткий период времени моего сына выломало изнутри и вывернуло наизнанку… — Поэтому мы ничего не станем скрывать, — заканчивает жестко.
Не будем. Он прав. Пожалуй, более действенных аргументов привести было бы нельзя.
— Хорошо, — соглашаюсь.
— Вот и отлично. — Лаки расслабляется, плюхается на стул, будто и не было той сцены, всего-то минуту назад. — Не переживай, я сам все обсужу с Гаем. Еще только начало года, устроим его в новую школу. Если что, попрошу Рикардо, пусть замолвит словечко.
Упоминание имени дядюшки Лаки заставляет меня поморщиться. С момента начала нашей игры с Риганом Рикардо так и не осчастливил меня своим визитом, что на него непохоже: обычно Тайлер предпочитает приходить лично и сыпать проклятиями, глядя в лицо. Это прерогатива семьи — к остальным он сразу посылает киллеров.
— Делай как знаешь, — говорю.
Все-таки «я и Рикардо» и «Лаки и Рикардо» не одно и то же. Племянника тот любит до умопомрачения, а наши с ним терки — только наши.
— Разберемся, — улыбается Лаки. — Это ерунда. Я же как-то выучился в нескольких разных школах, тебе ли не знать.
Это уж точно. В свое время он потрепал своими выкрутасами нервы и мне, и дяде, и персоналу целых восьми школ.
— Ладно, — говорю и встаю. Ставлю чашку в посудомойку — лень даже ополоснуть. — Голова раскалывается, — вру, просто хочу побыть одна. — Пойду выпью болеутоляющее и полежу.
Лаки пожимает плечами и отпускает меня.
— Валяй.
Делаю несколько шагов по направлению к выходу из кухни, как до меня доносится:
— Кстати, Гай сказал, что вы с Джейсом классно смотритесь вместе!
Вспыхиваю и резко поворачиваюсь. Ну я ему сейчас!..
— Воу-воу! — Лаки наигранно пугается, выставляя перед собой руки, будто собираясь защищаться. — Расскажешь, когда будешь готова.
Вот как можно больше жизни любить этого балбеса и порой испытывать такое сильное желание его придушить?
— Нечего там обсуждать, — бурчу. — Скорей бы уже эти дурацкие выборы прошли.
Лаки усмехается.
— Еще даже предвыборная кампания толком не началась. Так что расслабься и получай удовольствие.
Возвожу глаза к потолку и больше ничего не говорю. С Лаки всегда так: ты ему слово, а он тебе — десять.
Возобновляю свой прерванный маршрут: «кухня — спальня», однако на пороге все же останавливаюсь и оборачиваюсь вновь.
— Не вздумай еще когда-либо говорить Гаю, чтобы «не доставал» меня, — говорю на полном серьезе. — К вопросу о правде, последствиях и семье.
Лаки молчит целых секунд тридцать.
— Понял, мам, — отвечает наконец.
Я киваю и теперь, с чувством выполненного долга, уползаю в свою нору на втором этаже.
***
В темноте моей спальни мигает огонек компьютера, оповещающий о новом сообщении: опять вчера забыла выключить машину. Командую «умной» системе включить свет (сил нет даже на то, чтобы щелкнуть выключателем) и запираю за собой дверь. На самом деле, действие совершенно лишнее: никто из мальчиков никогда не войдет в мою комнату без стука. Тем не менее хочется отгородиться от всего мира. Желательно непробиваемой стеной толщиной в метр, не меньше, но за неимением оной, сойдет и дверь.
По всему помещению по-прежнему разбросаны вещи — утром собиралась в спешке. Поэтому тем лучше, что мальчишки обычно не беспокоят меня, когда я у себя: Гай слишком хорошо воспитан и всегда убирает за собой, а у Лаки вообще с рождения маниакальная страсть к порядку. Так что я явно дурной пример для обоих.
Поднимаю с пола брошенный туда еще вечером халат, пристраиваю его на крючок; халат, естественно, падает, и мне, матерясь, приходится поднимать его вновь.
Так, какое сегодня число? Вызываю календарь на экране комма: четырнадцатое. Вовремя вспомнила — пятнадцатого числа каждого месяца я обязана посещать психотерапевта. Пожизненно — как предписано судом, который оправдал меня после гибели Эйдона. Уже не помню, сколько у меня их было, этих психотерапевтов: мужчины, женщины — и все полны энтузиазма в своем намерении сделать из меня человека.
Седерик, мой прошлый «псих» был весьма неплох. Он не донимал меня всевозможными тестами на адекватность, которыми вечно грешат другие. Мы вежливо беседовали и расходились. Седерик отправлял отчет в Службу контроля исполнения судебных решений, и все оставались при своем.
Однако два месяца назад власть переменилась: Седерику вручили какую-то маститую премию, похвалили и пригласили работать в продвинутой клинике, специализирующейся на психических расстройствах. А мне досталась она — Мэри Морри. Причем, как я поняла, выбрали ее не за какие-то особые заслуги, а потому что та устроилась работать в ЛЛА. Мол, радуйтесь, капитан Морган, вам даже ехать далеко не надо.
Впрочем, по утверждению самой Мэри, заслуг и наград у нее как раз много. А вот чувство такта в принципе комплектацией не предусмотрено. Седерик понимал, что мои визиты к нему не более чем формальность. Мисс Морри же решила меня «исцелить» во что бы то ни стало. Кажется, даже ценой собственной жизни, потому как в прошлую нашу встречу я ее едва не прибила.
Изображаю из себя покорную овечку и, пока не забыла, пишу Мэри сообщение с уточнением времени завтрашней встречи. Ответ получаю незамедлительно — ждала она, что ли?
Забиваю указанное время в календарь и благополучно забываю о существовании мисс Морри по крайней мере на сегодняшний вечер.
Надо бы попросить Лаки поискать в сети информацию о ее прошлых пациентах. Интересно, кто-нибудь из них выжил? Никого не арестовали за рукоприкладство?
Компьютер продолжает настойчиво мигать, напоминая о том, что кто-то написал на адрес нашего дома. Все мои личные почтовые ящики, естественно, синхронизированы с коммуникатором. На домашний адрес приходят разве что счета. Но сейчас не время для уплаты налогов, а крупных приобретений после покупки флайера я не делала. Может быть, Лаки?
Сажусь в кресло и активирую над столом голографический экран. Запускаю почтовый клиент.
Сообщение с незнакомого мне адреса; отправитель не указан. А внутри — видеофайл.
Снова появился какой-нибудь навязчивый поклонник? Или, наоборот, недовольный, прознавший наш адрес? Раньше такое случалось часто: все кому не лень считали своим долгом высказать мне личное мнение по поводу Эйдона. А что происходило после выхода «Мести во имя любви», и вспоминать не хочу.
Нажимаю на «Воспроизведение» видеоролика с некоторой опаской. Разумнее было бы удалить файл, не открывая (все равно там какая-нибудь гадость), но сегодня надо мной определенно довлеет желание себя поистязать.
— Здравствуй, Миранда…
Торопливо жму «Паузу» и несколько секунд просто сижу, не моргая смотря в экран.
Они и раньше слали мне сообщения, но всегда только текстовые. Иногда пытались связаться через Лаки, умудрившись установить с ним контакт еще несколько лет назад и регулярно зазывая его в гости на Землю.
Но мне… Видео…
Запускаю запись.
Мама ужасно постарела. Это по-настоящему пугает. Я не видела ее четырнадцать лет. Не искала о родителях информацию в сети, не пыталась что-либо разузнать. После Эйдона они отказались от меня, сказали, что их дочь умерла. И я не стремилась воскресать.
Мама постарела, а папа — ничего, держится. Только волосы теперь белые как снег.
— Миранда, так больше не может продолжаться, — заговаривает отец. — И, так как ты игнорируешь наши сообщения, мы решили записать видео. Твоя мама болеет… — Напрягаюсь; пальцы сжимаются на подлокотнике кресла.
— Прекрати, — тем временем возражает мама, толкает супруга в бок, укоризненно качает головой.
— Больна тоской, — как ни в чем не бывало продолжает папа. Моя рука расслабляется. — Ты ведь помнишь, какую красоту она творила. А теперь заказчики испарились.
— Шеймус, мы же не за этим решили сделать запись! — на этот раз громко возмущается мать.
Что ж, зато можно сказать с уверенностью, что передо мной не заготовка, а импровизация. Значит, они искренни?
— Доченька, — теперь мама обращается непосредственно к камере, то есть ко мне. — Мы были не правы. Ты по-прежнему наша дочь, наша малышка.
— Очень упрямая малышка, — вставляет папа.
Но мама его будто не слышит, продолжает:
— Алекс говорит, что у тебя все хорошо. У тебя хорошая работа, свой дом. Для нас это очень важно. — Надо бы запретить Лаки сливать про меня информацию… — Но позволь нам увидеть тебя. Я не хочу потерять и второго ребенка.
