В тени раскидистого баньяна, чьи воздушные корни свисали до самой земли, переминались с ноги на ногу две фигуры. Кирти, которую Мира прислала для организации побега. Она была закутана в глухое тёмное сари и почти сливалась с ночным пейзажем. Рядом с ней стоял её старший брат, коренастый и хмурый парень.
Кирти быстро сделала шаг вперёд, ободряюще сжала ледяную ладонь Дивьи.
— Идём скорее. Только, ради бога, молчи.
Они быстрым шагом припустили по разбитой грунтовой дороге, уводящей прочь от родных мест. Никто из них не смел обернуться. Дивья чувствовала, как пыль забивается в сандалии, но не обращала на это внимания, страх гнал её вперёд. Полтора километра до старого шоссе они преодолели в полной темноте: почти бежали, когда дорога шла под уклон, и тяжело дышали на песчаных подъёмах.
Наконец, у обочины показался силуэт внедорожника. Брат Кирти прыгнул за руль, а девушки юркнули на заднее сиденье.
Автомобиль поехал. Парень не зажигал фары, машина медленно двигалась в полутьме.
Дивья без сил откинулась на спинку сиденья и прикрыла веки. Ей было страшно, но в то же время она ощущала пьянящее чувство свободы.
До окружного центра Пали они добирались около двух часов. Машину нещадно трясло на колдобинах, Кирти быстро сморило, и она уткнулась носом в плечо Дивьи.
В Пали, на окраине крошечной, пропахшей дизелем автобусной станции, их уже поджидала незнакомая женщина. Суровая, плотного телосложения, в самом простом вдовьем хлопковом сари, она без лишних слов бесцеремонно ухватила Дивью за локоть и потащила к пыльному ночному автобусу, у которого уже завели двигатель. Кирти осталась стоять у машины.
— Прощай, сестрёнка, — тихо шепнула она. — Главное — никогда, слышишь, никогда не смотри назад.
Дивья лишь судорожно кивнула в ответ — ком застрял в горле, лишая её дара речи.
В салоне автобуса было невыносимо душно. Пахло застарелой махоркой, дешёвыми специями, машинным маслом и потом десятков работяг. Дивья забилась в угол у грязного окна, накрылась шалью и уставилась в темноту. Автобус подпрыгивал на ухабах, бросая её из стороны в сторону, но она вцепилась в узелок и терпела. Девушка закрыла глаза, и в памяти со всей отчётливостью, словно это было вчера, всплыл день её помолвки.
Семь дней назад просторный внутренний двор их дома преобразился до неузнаваемости. Слуги застелили земляной пол яркими, дорогими коврами ручной работы. Из города приехали важные гости, статные мужчины в белоснежных куртах и пышных, праздничных тюрбанах. Женщины толпились на веранде под нарядным навесом. Дивья сидела среди них, словно безликая кукла: её голова и лицо были плотно накрыты тяжёлой шалью, расшитой золотыми нитями. Ни один мужчина не имел права увидеть её лица до свадьбы.
Отец величественно поднялся со своего места, и гомон голосов мгновенно стих.
— Отныне и навек кровь великих родов Бахти и Шехават соединится в этом священном союзе, — громко объявил он.
Ей, невесте, никто не сказал ни слова. Никто не поинтересовался её желаниями, не спросил, мил ли ей суровый незнакомец, за которого собрались отдать замуж. Её просто обменяли, как породистую кобылицу, ради союза двух кланов.
К отцу подвели Аджита. Из-за плотной ткани шали Дивья не могла разглядеть его лица — перед глазами предстал лишь мощный, подавляющий силуэт: непривычно широкие плечи, огромный праздничный тюрбан. Отец Дивьи обмакнул большой палец в чашу с багровой киноварью, смешанной с рисовой мукой, и размашисто нанёс Аджиту на лоб ритуальный знак — тилак. Этим жестом он официально признавал его зятем и благословлял их будущую совместную жизнь.
Женщины тут же радостно зашептали, захлопали в ладоши. Тётки и кузины принялись ласково гладить Дивью по плечам, поздравляя с великой честью.
— О, какая благословенная пара!
— Аджит — настоящий мужчина, за ним ты будешь как за каменной стеной. Тебе несказанно повезло, девочка.
Дивья сидела, не шевелясь. Её кулаки были сжаты под шалью так сильно, что ногти вонзились в ладони до крови. Ей хотелось закричать во весь голос, сорвать эту удушающую золотую тряпку, швырнуть её под ноги улыбающимся старикам и заявить, что она не станет покорной рабыней Аджита.
Вековые традиции Раджастхана держали её за горло мёртвой хваткой. Ослушаться отца означало покрыть весь род вечным позором, который смывается только кровью.
Отец Аджита властно хлопнул в ладоши, давая знак своим слугам. Те внесли тяжёлые подносы с дарами: рулоны тончайшего шёлка, корзины с редкими фруктами, традиционные сладости. Старинный кинжал в простых, потёртых ножнах из тёмной кожи.
— Это личный дар моей невестке, — громогласно произнёс старик, обращаясь к отцу Дивьи. — Мой сын клянётся защищать её жизнь и честь до последнего вздоха. Этот клинок — символ нашей нерушимой клятвы.
Женщины вокруг разразились восторженными возгласами. Дивья лишь обречённо опустила голову ещё ниже. Именно в ту секунду она окончательно поняла: нужно бежать.
На рассвете старый автобус, наконец, выбрался на загруженную федеральную трассу. В утренней дымке промелькнули величественные розовые форты Джайпура.
Потянулась бесконечная вереница изнурительных пересадок, наконец, огромный, бурлящий вокзал, откуда уходил поезд на Мумбаи. Дивью передавали сопровождающим, она была не одна, ей обещали, что помогут, и делали это.
В общем вагоне третьего класса творился настоящий ад. Деревянные полки скрипели от непомерной тяжести, люди сидели и лежали буквально друг на друге, а на полу, среди тюков и баулов, играли дети. В раскалённом воздухе стоял густой, удушливый коктейль из запахов дешёвого чая-масала, жаренных в масле лепёшек-пури и дешёвого табака.
В потайном кармане Дивьи лежал новенький паспорт, который ей тайно передали ещё в Пали. Имя в документе оставили прежним — Дивья. А вот фамилия теперь была совершенно чужой и безликой, за которой можно легко спрятать своё прошлое. Шарма — распространённая фамилия, по такой её никогда не найдут.
Девушка без конца крутила это слово на языке, пытаясь сродниться с ним. Дивья Шарма. Теперь это её суть.
Она больше не Бахти, не дочь грозного раджпута Протапа.
Она никто, но свободная. А вдруг всё только сон и отец или жених разыщут?
Поезд с оглушительным скрежетом затормозил у перрона вокзала Чхатрапати Шиваджи ранним утром.
Гигантский Мумбаи обрушился на деревенскую девушку подобно лавине. Дивья, никогда не выезжавшая за пределы родной деревни, застыла на месте от ужаса и восторга. Вокруг неё бушевал человеческий океан: кричали на непонятном наречии носильщики в красных куртах, сновали деловые люди в европейских костюмах, звенели колокольчики торговцев водой. Город оглушал какофонией звуков, рёвом моторов и незнакомыми запахами морской соли, гниющих фруктов и дорогого парфюма.
Суровая женщина-сопровождающая, ни на шаг не отходившая от неё, уверенно вывела Дивью через викторианские арки вокзала на привокзальную площадь, забитую чёрно-жёлтыми такси. Она бесцеремонно толкнула девушку в салон старенького «Амбассадора» и назвала водителю адрес на маратхи.
Они добирались до места около сорока минут, петляя по гигантским эстакадам, проезжая мимо сверкающих, зеркальных витрин магазинов и тут же проваливаясь в зловонные трущобы, где крыши домов были покрыты синей полиэтиленовой плёнкой. Дивья широко раскрытыми глазами впитывала эту безумную палитру новой жизни, стараясь запомнить каждую деталь.
Такси резко затормозило в одном из невзрачных, тесных переулков.
Женское общежитие благотворительной организации «Шанти» располагалось в глубине двора. Старое трёхэтажное здание, чьи жёлтые стены давно покрылись трещинами от высокой влажности. На верёвках сушилось разноцветное бельё, под ногами крутились тощие куры, а на каменном крыльце сидела благообразная пожилая женщина в очках, неторопливо перебирая рис в подносе. Они поздоровались и представились друг другу. Незнакомку звали Манарама.
— Твоё пристанище на втором этаже, комната-номер двенадцать, — сухо бросила Манарама, передавая ей ключ.
— Устраивайся. И не высовывайся пока без нужды. Скоро тебя устроят на работу, а пока будут кормить бесплатно. Счастье тебе, девочка. Пусть богиня хранит от всех бед, — сопровождающая ласково улыбнулась и обняла.
— Спасибо. Пусть богиня и вас бережёт, — Дивья обняла в ответ.
Через пару минут девушка поднялась по крутой бетонной лестнице, дрожащими пальцами открыла замок и шагнула внутрь.
Комнатка оказалась крошечной. Узкая железная кровать, застеленная грубым шерстяным покрывалом, колченогий деревянный шкаф для одежды и маленький столик у единственного окна. Под потолком лениво и шумно крутился старый вентилятор, который лишь гонял по комнате нагретый воздух. На стене висела простая, выцветшая от времени литография с изображением многорукой богини Дурги, восседающей на тигре.
Дивья медленно опустилась на край постели. Провела ладонью по шершавой ткани, уверяя себя, что это не сон. Затем она решительно распахнула створки окна — и в комнату вместе с несмолкающим гулом мегаполиса ворвался густой, сладкий аромат цветущего ночного жасмина.
Девушка сделала глубокий вдох. Впервые за много дней её грудь не сдавливал удушающий страх.
В ушах всё ещё монотонно стучали колёса поезда, увозящего её от рабства. В кармане лежал документ на чужое имя.
Дивья Шарма улыбнулась сквозь слёзы. Её новая жизнь, наконец-то, началась.
Наше время.
В коридоре женской половины дома пахло сандалом и сухими розами, мать постоянно раскладывала лепестки по медным чашам. Стены здесь казались уютнее, чем в мужской части: вместо голого камня их закрывали тканые панно с павлинами, а на полу лежали чистые тростниковые циновки, которые меняли каждую весну.
Прия возвращалась к себе в комнату после душа. Босые ступни бесшумно ступали по гладким коврикам. На повороте в галерею она увидела отца и невольно замедлила шаг.
Он редко заглядывал сюда в такое время. Обычно отец приходил на женскую половину ближе к ночи, выпить чаю с матерью или спокойно обсудить то, о чём не стоило говорить при старейшинах клана. Сейчас, в вечерних сумерках, его фигура в белой курте и светлом тюрбане выглядела слишком массивной и чужой среди домашних вышивок и чисто женских мелочей.
— Намасте, отец, — негромко сказала Прия, уважительно склонив голову.
Он коротко кивнул, погруженный в свои мысли, и даже не посмотрел на неё.
Отец прошёл дальше по коридору, туда, где за плотной портьерой начиналась малая гостиная. В этой комнате мать обычно собиралась с женщинами из соседних семей за просмотром сериалов, обсуждала общие дела, а по вечерам здесь всегда горел мягкий свет торшеров и работал настенный вентилятор.
Прия осталась стоять у арки. Возвращаться к себе сразу перехотелось. Что-то в выражении лица папы заставило её насторожиться. Он никогда не приносил рабочие проблемы в дом, если ситуация не была действительно серьёзной.
Девушка сделала несколько шагов назад и аккуратно прислонилась к дверному косяку. Плотный бархат портьеры надёжно её скрывал, но в узкий зазор между тканью и стеной была видна часть комнаты: низкий резной столик, медный чайник и руки матери, которая нервно перебирала край своего сари.
Отец стоял у окна спиной к ней, заложив руки за спину.
— Аджит, — голос матери прозвучал мягко, но отчётливо. — Нам нужно поговорить о Прии. Ей скоро девятнадцать.
Отец промолчал. Прия заметила, как у него напряглись плечи. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о делах, которые он не мог решить прямо сейчас, простым приказом.
— Что ещё? — спросил он наконец.
— Она взрослая девушка. В колледж ты её не пустил, хотя она просила. Я понимаю, что сейчас все деньги уходят на хозяйство. Но пора думать о её будущем. Она не может вечно сидеть дома, старейшины начнут задавать вопросы.
Прия поджала губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Мать всё перевернула. Прия просила о колледже не ради учёбы, ей нужна была легальная отсрочка на пару лет, хотелось выиграть время, чтобы подольше не думать о неизбежном: о замужестве и переезде в чужой дом к незнакомому мужчине.
— Я занимаюсь этим, — отрезал отец, и его голос заметно потяжелел. — Несколько семей отказались, гороскопы не совпали. У меня есть ещё варианты, но сейчас не время для сватовства.
— Почему? Чего мы ждём?
— Ты прекрасно знаешь ситуацию, — в тоне отца прорезался металл. — Два года неурожая. Банки требуют выплат, проценты растут каждую неделю. Приданое дочери нашего клана не может быть копеечным, иначе нас поднимут на смех. Ты хочешь, чтобы Шехаваты опозорились перед общиной? Чтобы Прию отдали замуж как нищую крестьянку?
Мать сразу замолчала. Пальцы, сжимавшие край сари, побелели.
— Я не хочу позора для дома, — тихо ответила она после паузы. — Но и тянуть нельзя, девочка перерастает свой возраст.
— Не учи меня, что делать с моей семьёй, Чандра, — жёстко оборвал её отец. — Я найду Прии достойного мужа, когда придёт срок. Он будет равен нам по крови и положению, а пока пусть дочь сидит дома и помогает тебе. Не лезь в мужские дела, Чандра.
Отец круто развернулся и направился к выходу.
Прия быстро отступила от портьеры и скользнула вглубь коридора. Отец даже не повернул головы в её сторону, он прошёл мимо и скрылся за поворотом, ведущим на мужскую половину.
Девушка вернулась в свою комнату и прислонилась спиной к двери. Сердце билось чуть быстрее обычного, но не от страха перед отцом, а от ясного осознания: семейные дела идут из рук вон плохо.
Самого замужества она не боялась, с детства перед глазами были примеры старших сестёр и кузин. В их кругу никто не ждал от брака безумной любви; важнее были взаимное уважение, выдержка и умение держать лицо перед людьми. Она была готова к этой роли.
Ей просто было по-человечески жаль уезжать отсюда. Она привыкла к этому дому, знала каждый его угол и любила кусты дикого жасмина под окном, которые цвели дважды в год.Прия посмотрела на свои пальцы, они слегка подрагивали.
— Ещё бы год, — негромко сказала она в пустоту комнаты. — Хотя бы один год.
Судя по тому, что она только что услышала, этого года у неё могло не быть.
Личный кабинет на мужской половине дома всегда помогал Аджиту прийти в себя. Здесь всё было устроено просто: каменные стены, пол из тёмного, гладкого сланца, массивный сундук в углу. На стенах висели старые ружья и кинжалы, которые слуги регулярно чистили.
Письменный стол стоял прямо напротив окна, выходящего во внутренний двор. Аджит тяжело сел в кресло. Кожа под его весом скрипнула.
Разговор с женой оставил неприятный осадок. Она беспокоилась о дочери, и в чём-то её претензии были справедливы, но Чандра сидела на своей половине, перебирала сухие лепестки роз и понятия не имела, в какую яму они катятся. Женщина не понимала, что городские кредиты медленно, месяц за месяцем, сжирают всё, что их род копил поколениями.
Эти проклятые банки сначала охотно давали деньги под залог земли, а теперь выжимали из хозяйства последнее.
Дверь кабинета открылась без стука, заставив Аджита нахмуриться. На пороге стоял Викрам, его старший сын. Двадцатисемилетний, крепко сбитый, с густой бородой, обычно он держался абсолютно уверенно, но сейчас на нём лица не было. Сын тяжело дышал.
— Что случилось? — Аджит выпрямился в кресле.
Кирти быстро сделала шаг вперёд, ободряюще сжала ледяную ладонь Дивьи.
— Идём скорее. Только, ради бога, молчи.
Они быстрым шагом припустили по разбитой грунтовой дороге, уводящей прочь от родных мест. Никто из них не смел обернуться. Дивья чувствовала, как пыль забивается в сандалии, но не обращала на это внимания, страх гнал её вперёд. Полтора километра до старого шоссе они преодолели в полной темноте: почти бежали, когда дорога шла под уклон, и тяжело дышали на песчаных подъёмах.
Наконец, у обочины показался силуэт внедорожника. Брат Кирти прыгнул за руль, а девушки юркнули на заднее сиденье.
Автомобиль поехал. Парень не зажигал фары, машина медленно двигалась в полутьме.
Дивья без сил откинулась на спинку сиденья и прикрыла веки. Ей было страшно, но в то же время она ощущала пьянящее чувство свободы.
До окружного центра Пали они добирались около двух часов. Машину нещадно трясло на колдобинах, Кирти быстро сморило, и она уткнулась носом в плечо Дивьи.
В Пали, на окраине крошечной, пропахшей дизелем автобусной станции, их уже поджидала незнакомая женщина. Суровая, плотного телосложения, в самом простом вдовьем хлопковом сари, она без лишних слов бесцеремонно ухватила Дивью за локоть и потащила к пыльному ночному автобусу, у которого уже завели двигатель. Кирти осталась стоять у машины.
— Прощай, сестрёнка, — тихо шепнула она. — Главное — никогда, слышишь, никогда не смотри назад.
Дивья лишь судорожно кивнула в ответ — ком застрял в горле, лишая её дара речи.
В салоне автобуса было невыносимо душно. Пахло застарелой махоркой, дешёвыми специями, машинным маслом и потом десятков работяг. Дивья забилась в угол у грязного окна, накрылась шалью и уставилась в темноту. Автобус подпрыгивал на ухабах, бросая её из стороны в сторону, но она вцепилась в узелок и терпела. Девушка закрыла глаза, и в памяти со всей отчётливостью, словно это было вчера, всплыл день её помолвки.
Семь дней назад просторный внутренний двор их дома преобразился до неузнаваемости. Слуги застелили земляной пол яркими, дорогими коврами ручной работы. Из города приехали важные гости, статные мужчины в белоснежных куртах и пышных, праздничных тюрбанах. Женщины толпились на веранде под нарядным навесом. Дивья сидела среди них, словно безликая кукла: её голова и лицо были плотно накрыты тяжёлой шалью, расшитой золотыми нитями. Ни один мужчина не имел права увидеть её лица до свадьбы.
Отец величественно поднялся со своего места, и гомон голосов мгновенно стих.
— Отныне и навек кровь великих родов Бахти и Шехават соединится в этом священном союзе, — громко объявил он.
Ей, невесте, никто не сказал ни слова. Никто не поинтересовался её желаниями, не спросил, мил ли ей суровый незнакомец, за которого собрались отдать замуж. Её просто обменяли, как породистую кобылицу, ради союза двух кланов.
К отцу подвели Аджита. Из-за плотной ткани шали Дивья не могла разглядеть его лица — перед глазами предстал лишь мощный, подавляющий силуэт: непривычно широкие плечи, огромный праздничный тюрбан. Отец Дивьи обмакнул большой палец в чашу с багровой киноварью, смешанной с рисовой мукой, и размашисто нанёс Аджиту на лоб ритуальный знак — тилак. Этим жестом он официально признавал его зятем и благословлял их будущую совместную жизнь.
Женщины тут же радостно зашептали, захлопали в ладоши. Тётки и кузины принялись ласково гладить Дивью по плечам, поздравляя с великой честью.
— О, какая благословенная пара!
— Аджит — настоящий мужчина, за ним ты будешь как за каменной стеной. Тебе несказанно повезло, девочка.
Дивья сидела, не шевелясь. Её кулаки были сжаты под шалью так сильно, что ногти вонзились в ладони до крови. Ей хотелось закричать во весь голос, сорвать эту удушающую золотую тряпку, швырнуть её под ноги улыбающимся старикам и заявить, что она не станет покорной рабыней Аджита.
Вековые традиции Раджастхана держали её за горло мёртвой хваткой. Ослушаться отца означало покрыть весь род вечным позором, который смывается только кровью.
Отец Аджита властно хлопнул в ладоши, давая знак своим слугам. Те внесли тяжёлые подносы с дарами: рулоны тончайшего шёлка, корзины с редкими фруктами, традиционные сладости. Старинный кинжал в простых, потёртых ножнах из тёмной кожи.
— Это личный дар моей невестке, — громогласно произнёс старик, обращаясь к отцу Дивьи. — Мой сын клянётся защищать её жизнь и честь до последнего вздоха. Этот клинок — символ нашей нерушимой клятвы.
Женщины вокруг разразились восторженными возгласами. Дивья лишь обречённо опустила голову ещё ниже. Именно в ту секунду она окончательно поняла: нужно бежать.
На рассвете старый автобус, наконец, выбрался на загруженную федеральную трассу. В утренней дымке промелькнули величественные розовые форты Джайпура.
Потянулась бесконечная вереница изнурительных пересадок, наконец, огромный, бурлящий вокзал, откуда уходил поезд на Мумбаи. Дивью передавали сопровождающим, она была не одна, ей обещали, что помогут, и делали это.
В общем вагоне третьего класса творился настоящий ад. Деревянные полки скрипели от непомерной тяжести, люди сидели и лежали буквально друг на друге, а на полу, среди тюков и баулов, играли дети. В раскалённом воздухе стоял густой, удушливый коктейль из запахов дешёвого чая-масала, жаренных в масле лепёшек-пури и дешёвого табака.
В потайном кармане Дивьи лежал новенький паспорт, который ей тайно передали ещё в Пали. Имя в документе оставили прежним — Дивья. А вот фамилия теперь была совершенно чужой и безликой, за которой можно легко спрятать своё прошлое. Шарма — распространённая фамилия, по такой её никогда не найдут.
Девушка без конца крутила это слово на языке, пытаясь сродниться с ним. Дивья Шарма. Теперь это её суть.
Она больше не Бахти, не дочь грозного раджпута Протапа.
Она никто, но свободная. А вдруг всё только сон и отец или жених разыщут?
***
Поезд с оглушительным скрежетом затормозил у перрона вокзала Чхатрапати Шиваджи ранним утром.
Гигантский Мумбаи обрушился на деревенскую девушку подобно лавине. Дивья, никогда не выезжавшая за пределы родной деревни, застыла на месте от ужаса и восторга. Вокруг неё бушевал человеческий океан: кричали на непонятном наречии носильщики в красных куртах, сновали деловые люди в европейских костюмах, звенели колокольчики торговцев водой. Город оглушал какофонией звуков, рёвом моторов и незнакомыми запахами морской соли, гниющих фруктов и дорогого парфюма.
Суровая женщина-сопровождающая, ни на шаг не отходившая от неё, уверенно вывела Дивью через викторианские арки вокзала на привокзальную площадь, забитую чёрно-жёлтыми такси. Она бесцеремонно толкнула девушку в салон старенького «Амбассадора» и назвала водителю адрес на маратхи.
Они добирались до места около сорока минут, петляя по гигантским эстакадам, проезжая мимо сверкающих, зеркальных витрин магазинов и тут же проваливаясь в зловонные трущобы, где крыши домов были покрыты синей полиэтиленовой плёнкой. Дивья широко раскрытыми глазами впитывала эту безумную палитру новой жизни, стараясь запомнить каждую деталь.
Такси резко затормозило в одном из невзрачных, тесных переулков.
Женское общежитие благотворительной организации «Шанти» располагалось в глубине двора. Старое трёхэтажное здание, чьи жёлтые стены давно покрылись трещинами от высокой влажности. На верёвках сушилось разноцветное бельё, под ногами крутились тощие куры, а на каменном крыльце сидела благообразная пожилая женщина в очках, неторопливо перебирая рис в подносе. Они поздоровались и представились друг другу. Незнакомку звали Манарама.
— Твоё пристанище на втором этаже, комната-номер двенадцать, — сухо бросила Манарама, передавая ей ключ.
— Устраивайся. И не высовывайся пока без нужды. Скоро тебя устроят на работу, а пока будут кормить бесплатно. Счастье тебе, девочка. Пусть богиня хранит от всех бед, — сопровождающая ласково улыбнулась и обняла.
— Спасибо. Пусть богиня и вас бережёт, — Дивья обняла в ответ.
Через пару минут девушка поднялась по крутой бетонной лестнице, дрожащими пальцами открыла замок и шагнула внутрь.
Комнатка оказалась крошечной. Узкая железная кровать, застеленная грубым шерстяным покрывалом, колченогий деревянный шкаф для одежды и маленький столик у единственного окна. Под потолком лениво и шумно крутился старый вентилятор, который лишь гонял по комнате нагретый воздух. На стене висела простая, выцветшая от времени литография с изображением многорукой богини Дурги, восседающей на тигре.
Дивья медленно опустилась на край постели. Провела ладонью по шершавой ткани, уверяя себя, что это не сон. Затем она решительно распахнула створки окна — и в комнату вместе с несмолкающим гулом мегаполиса ворвался густой, сладкий аромат цветущего ночного жасмина.
Девушка сделала глубокий вдох. Впервые за много дней её грудь не сдавливал удушающий страх.
В ушах всё ещё монотонно стучали колёса поезда, увозящего её от рабства. В кармане лежал документ на чужое имя.
Дивья Шарма улыбнулась сквозь слёзы. Её новая жизнь, наконец-то, началась.
Глава 3
Наше время.
В коридоре женской половины дома пахло сандалом и сухими розами, мать постоянно раскладывала лепестки по медным чашам. Стены здесь казались уютнее, чем в мужской части: вместо голого камня их закрывали тканые панно с павлинами, а на полу лежали чистые тростниковые циновки, которые меняли каждую весну.
Прия возвращалась к себе в комнату после душа. Босые ступни бесшумно ступали по гладким коврикам. На повороте в галерею она увидела отца и невольно замедлила шаг.
Он редко заглядывал сюда в такое время. Обычно отец приходил на женскую половину ближе к ночи, выпить чаю с матерью или спокойно обсудить то, о чём не стоило говорить при старейшинах клана. Сейчас, в вечерних сумерках, его фигура в белой курте и светлом тюрбане выглядела слишком массивной и чужой среди домашних вышивок и чисто женских мелочей.
— Намасте, отец, — негромко сказала Прия, уважительно склонив голову.
Он коротко кивнул, погруженный в свои мысли, и даже не посмотрел на неё.
Отец прошёл дальше по коридору, туда, где за плотной портьерой начиналась малая гостиная. В этой комнате мать обычно собиралась с женщинами из соседних семей за просмотром сериалов, обсуждала общие дела, а по вечерам здесь всегда горел мягкий свет торшеров и работал настенный вентилятор.
Прия осталась стоять у арки. Возвращаться к себе сразу перехотелось. Что-то в выражении лица папы заставило её насторожиться. Он никогда не приносил рабочие проблемы в дом, если ситуация не была действительно серьёзной.
Девушка сделала несколько шагов назад и аккуратно прислонилась к дверному косяку. Плотный бархат портьеры надёжно её скрывал, но в узкий зазор между тканью и стеной была видна часть комнаты: низкий резной столик, медный чайник и руки матери, которая нервно перебирала край своего сари.
Отец стоял у окна спиной к ней, заложив руки за спину.
— Аджит, — голос матери прозвучал мягко, но отчётливо. — Нам нужно поговорить о Прии. Ей скоро девятнадцать.
Отец промолчал. Прия заметила, как у него напряглись плечи. Он терпеть не мог, когда ему напоминали о делах, которые он не мог решить прямо сейчас, простым приказом.
— Что ещё? — спросил он наконец.
— Она взрослая девушка. В колледж ты её не пустил, хотя она просила. Я понимаю, что сейчас все деньги уходят на хозяйство. Но пора думать о её будущем. Она не может вечно сидеть дома, старейшины начнут задавать вопросы.
Прия поджала губы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Мать всё перевернула. Прия просила о колледже не ради учёбы, ей нужна была легальная отсрочка на пару лет, хотелось выиграть время, чтобы подольше не думать о неизбежном: о замужестве и переезде в чужой дом к незнакомому мужчине.
— Я занимаюсь этим, — отрезал отец, и его голос заметно потяжелел. — Несколько семей отказались, гороскопы не совпали. У меня есть ещё варианты, но сейчас не время для сватовства.
— Почему? Чего мы ждём?
— Ты прекрасно знаешь ситуацию, — в тоне отца прорезался металл. — Два года неурожая. Банки требуют выплат, проценты растут каждую неделю. Приданое дочери нашего клана не может быть копеечным, иначе нас поднимут на смех. Ты хочешь, чтобы Шехаваты опозорились перед общиной? Чтобы Прию отдали замуж как нищую крестьянку?
Мать сразу замолчала. Пальцы, сжимавшие край сари, побелели.
— Я не хочу позора для дома, — тихо ответила она после паузы. — Но и тянуть нельзя, девочка перерастает свой возраст.
— Не учи меня, что делать с моей семьёй, Чандра, — жёстко оборвал её отец. — Я найду Прии достойного мужа, когда придёт срок. Он будет равен нам по крови и положению, а пока пусть дочь сидит дома и помогает тебе. Не лезь в мужские дела, Чандра.
Отец круто развернулся и направился к выходу.
Прия быстро отступила от портьеры и скользнула вглубь коридора. Отец даже не повернул головы в её сторону, он прошёл мимо и скрылся за поворотом, ведущим на мужскую половину.
Девушка вернулась в свою комнату и прислонилась спиной к двери. Сердце билось чуть быстрее обычного, но не от страха перед отцом, а от ясного осознания: семейные дела идут из рук вон плохо.
Самого замужества она не боялась, с детства перед глазами были примеры старших сестёр и кузин. В их кругу никто не ждал от брака безумной любви; важнее были взаимное уважение, выдержка и умение держать лицо перед людьми. Она была готова к этой роли.
Ей просто было по-человечески жаль уезжать отсюда. Она привыкла к этому дому, знала каждый его угол и любила кусты дикого жасмина под окном, которые цвели дважды в год.Прия посмотрела на свои пальцы, они слегка подрагивали.
— Ещё бы год, — негромко сказала она в пустоту комнаты. — Хотя бы один год.
Судя по тому, что она только что услышала, этого года у неё могло не быть.
***
Личный кабинет на мужской половине дома всегда помогал Аджиту прийти в себя. Здесь всё было устроено просто: каменные стены, пол из тёмного, гладкого сланца, массивный сундук в углу. На стенах висели старые ружья и кинжалы, которые слуги регулярно чистили.
Письменный стол стоял прямо напротив окна, выходящего во внутренний двор. Аджит тяжело сел в кресло. Кожа под его весом скрипнула.
Разговор с женой оставил неприятный осадок. Она беспокоилась о дочери, и в чём-то её претензии были справедливы, но Чандра сидела на своей половине, перебирала сухие лепестки роз и понятия не имела, в какую яму они катятся. Женщина не понимала, что городские кредиты медленно, месяц за месяцем, сжирают всё, что их род копил поколениями.
Эти проклятые банки сначала охотно давали деньги под залог земли, а теперь выжимали из хозяйства последнее.
Дверь кабинета открылась без стука, заставив Аджита нахмуриться. На пороге стоял Викрам, его старший сын. Двадцатисемилетний, крепко сбитый, с густой бородой, обычно он держался абсолютно уверенно, но сейчас на нём лица не было. Сын тяжело дышал.
— Что случилось? — Аджит выпрямился в кресле.
