Беззвучно, понимая – услышать его не должны. Не только свидетелей, но и утешений ему не требовалось – это были слезы радости, а не горя. Уже почти отчаявшись, он все-таки получил весточку от старшего друга. Слуга-охранник не обратил особого внимания на монаха, который обменялся парой слов с мальчиком. Какой, из какого храма… Много их тут, всех не упомнить. И за руками монаха не слишком следил.
Теперь Тэни знал – о нем не забыли. Сейчас Энори занят, но ни за что не оставит воспитанника. Пообещал и еще кое-что – рассказать важный секрет. А потом… «ты уже взрослый, ты поймешь, как поступить».
- Ты же знаешь, я все сделаю для тебя, - беззвучно шептал мальчик. – Ты только вернись…
...Сперва Лайэнэ не верила в его нелюдскую сущность, потом, напротив, слишком привыкла помнить о ней. Тревожно гадая, каким способом Забирающий души сможет проникнуть на территорию, закрытую для зла, или выманить к себе мальчика, она позабыла кое о чем. Для того, чтобы передавать письма, не надо особенных ухищрений, лишь деньги и ловкость нанятого. А Энори давно научился думать, как люди – только в отличие от них мог точно узнать потом, было ли передано письмо.
Все остальное он давно уже сделал.
Из седла почти не вылезали, хорошо хоть погода к концу зимы неожиданно смилостивилась и морозов не было. Вэй-Ши спешил скорее пересечь горную цепь и очутиться среди своих; в надежном укрытии еще по эту сторону гор его ждали несколько верных людей. Но до них еще предстояло добраться; сейчас вблизи Ожерелья повсюду усилены были патрули, причем не только земельной стражи, но и военных.
- Слушайтесь меня, - сказал ему спутник. – Я выберу безопасный путь.
Слушаться приходилось – он на своей земле, да и не заведет в ловушку, если рассудить здраво. Зачем ему один вражеский воин, хоть и не последний человек среди командиров? Так что пусть, пока можно и подчиниться.
За несколько дней пути неприязнь к парню заметно поубавилась. Он оказался удивительно… уместным. Знал, что и когда сказать… да хоть на каком расстоянии ехать, чтобы и не мешать, и не вызывать подозрений. Словно с самим собой путешествовать, не считая пары раз, когда резко перебивал мысли Вэй-Ши, указывая, куда сворачивать.
А скоро рухэйи поймал себя на том, что разоткровенничался и рассказывает о семье. Оборвал речь и до вечера ехал нахмурясь.
Когда заалело небо, достигли очередной развилки. Спутник заговорил первым, указывая на придорожный алтарь и темнеющую за ним статую какого-то местного хранителя:
- Мы поедем направо, но сперва я должен свернуть туда.
- Это еще зачем? – и без того неспящие подозрения зашевелились пуще прежнего.
- Там меня ждет послание… должно ждать. Весточка от вашего аталинского друга.
- Он мне не друг, как и всему нашему народу, - поморщился Вэй-Ши. – Что еще за новости с письмами?
Вблизи статуя оказалась выше: ее основание покоилось в небольшой ложбинке. Если тут и оставили письмо, то не в течение дня: новых следов не было, а старые поземка успела бы замести.
К изваянию оказалось не так-то легко спуститься, и Вэй-Ши остался с лошадьми, пока Энори пробирался за весточкой. Глядя, как он, не видя под снегом и намека на тропу, серебристо-черной лисице подобный, ловко выбирает путь, офицер впервые подумал: толк от него будет. Как бы устроить все получше, когда на место явятся – хоть и ждут, но перебежчиков не любит никто.
Тени не успели и самую малость сместиться, как Энори уже снова был на дороге, держал в руке плоский черный футляр.
- Его принес голубь, и спрятали здесь…
Явно с умыслом открыл только сейчас, а не там, у статуи – мол, мне скрывать нечего.
Прочел письмо, рассмеялся негромко, обернулся на Вэй-Ши, который был – сама настороженность. Протянул руку:
- Читай, если хочешь.
- Я не умею читать по-вашему.
- А…
Пальцы разжались, листок, подхваченный ветром, сперва взлетел, потом нырнул к земле, его ветер погнал его по снегу. Захотелось догнать, взять с собой – мало ли, пусть прочтут свои, те, кто знает.
- Казначей Хинаи, Тори Аэмара, умер. Мне больше нет дела до его людей – пусть сами решают, к кому перейти на службу и как изворачиваться. Сейчас им, наверное, очень страшно.
Против всех законов здравого смысла в предпоследний день зимнего месяца, Икиари, войско Мэнго пересекло северную границу и двинулось в наступление. До крепости Трех Дочерей ему было несколько дней ходу – армия не движется быстро. Отряды же У-Шена растаяли в снежных ущельях; разведчики Хинаи не сразу осознали, что оставшийся лагерь – видимость, непригодные к сражениям люди, а основная часть исчезла в одну ночь.
Лайэнэ снился цветущий луг. Она шла по нему, шурша подолом, приминая тяжелым шелком бутоны. Искала цветы для букета, но все было не то, не то… Одни слишком яркие – высокомерные цветы, их нельзя собирать вместе. Другие, покладистые, слишком бледны. Те казались растрепанными, эти – невзрачными. Лайэнэ так и застыла посреди луга, держа в руках единственный стебель, который решила сорвать. Это был…
- Госпожа, проснитесь, - журчащий голос служанки просочился в дверной проем. Девочка любила ее, и обычно будила радостным, ласковым тоном. Сейчас в ее приветствии звучала тревога.
- Вам письмо, госпожа…
Лайэнэ села, путаясь в широком ночном одеянии и двух покрывалах – в комнате было прохладно, несмотря на жаровни. Велела поднять оконную занавеску. Солнце стояло уже высоко, времени за полдень… При закрытых ставнях что ночь, что день, все едино.
Глянула на листок – ни печати, ни подписи, но один – самый дорогой - из видов бумаги хэйта, желто-зеленая, для дневников и личных посланий… Поняла, еще не читая.
- Я знаю, откуда принесли письмо, - сказала она. – Знак рыси на повязке вестника, так? – Пробежала глазами скупые строчки, - Мне велено явиться сегодня к вечеру.
- Это плохо, госпожа? Или хорошо? – осторожно спросила девушка.
- Думаю, плохо. Я была чересчур любопытной…
Написала записку с отказом в назначенной на сегодня встрече – неважно, что о той условились раньше; велела служанке отправить.
Пока собиралась, гадала, к чему был сон. О том, как важно будет найти правильные слова? Но слов у Лайэнэ уже не осталось… А вот тревога проступала все явственней.
То, что ее пригласили учтиво, некоторую надежду внушало, но это могла быть всего лишь формальная вежливость. Не потащат же ее из дома за подол. Но, даже знай наверняка, что беда ее ждет, пошла бы. Рады бы уклониться, но судьба уже подхватила и понесла. Раньше Лайэнэ слышала о попавших в руки судьбы, и гадала, как себя ощущает человек-щепка в бурном ручье. Теперь знала.
Когда ступила на эту дорогу? В тот ли день, когда маленькую девочку навсегда увезли из дома, и она, еле дыша от страха, перешагнула порог, глядя на высокую женщину в красном? Или когда посмела влюбиться в наследника знатного Дома? Или, может быть, когда после зимней встречи с Энори не сбежала из города под защиту храмовых стен?
Снаружи снег лежал плотно, темный внизу, розовато-золотой на скатах крыш. Последний день зимнего месяца, и дуновение весны уже чудится, несмотря на морозец.
- Как скоро вас ждать? – спросила служанка, провожая молодую женщину до носилок.
- Знать бы…
И снова Лайэнэ направилась в этот дом – думала, никогда больше. Красиво здесь все-таки, даже сейчас тянет полюбоваться ажурной резьбой на воротах и стенах, нарядными ставнями. Причудливая морская ракушка, невесть как попавшая на земли севера.
В кабинет ее провели как гостью, хозяин ждал там – нет, не ждал, что-то писал за столом. Серая безрукавка из мягкой шерсти, бледно-голубое полотно блузы, только нитка бирюзовой вышивки делает ярче домашний наряд. Куда проще облик, чем на людях; почему-то думала, он не умеет проще.
…В доме тепло из-за горячей трубы, проходящей под полом. Но он не ценит такую роскошь – приоткрыто окно, и не для того, чтобы впустить свет, уже смеркается.
- Все пытаюсь понять, приближается ли весна, - сказал, проследив ее взгляд. – По всем приметам обещают долгие холода.
- Мне сегодня почудилось что-то новое в воздухе… - ответила гостья.
- А мне не удалось. Из-за этого, может быть, - кивком указал на стол, заваленный бумагами. Обычно, когда ее приглашали, убирали все, что могло бы отвлечь от отдыха.
- Сядь. У меня есть к тебе дело.
Сам поднялся, зажег свечи в светильнике – одинаковыми движениями, тратя на каждый фитилек равный отрезок времени. Замолчал - верно, подбирая слова. Четкое, строгое лицо человека, не умеющего отдыхать: тени то подчеркивали каждую складку и линию, то уходили, и лицо становилось моложе.
Лайэнэ сидела, сложив на коленях руки, ждала. Теперь ей было спокойней – о чем бы ни пошла речь, хоть о провинности, это будет не худший разговор в ее жизни.
- Мне нужна твоя помощь. Твоя, и, вероятно, тех женщин, которых ты выберешь. Шпионы еще могут сравниться с Веселым кварталом в умении добывать сведения, но вот их распространять…
- Что вы хотите, чтобы я распространила? – спросила она с удивлением.
- Если б я знал. Верну тебе твои же слова - с этим делом ты управишься лучше. Мне нужно нечто, во что люди поверят. Пускай не сразу, но должны быть уверены – Небо к ним благосклонно, победа их предначертана, несмотря на все жертвы.
Он подробнее пояснил, чего хочет, все больше удивляя Лайэнэ.
- Почему же вы обратились к женщине?
- Ум женщины более изощрен. А та, которая обучена угадывать мечты и желания любого, вероятно, способна дать хороший совет.
- Но почему… - на языке вертелось, и она решилась спросить: - Почему именно мне вы доверились? Ведь я была… - осеклась.
- Потому что ты – лучшая? Каждый в городе знает это и назовет имя Лайэнэ, – напевный, медовый голос. - А лучшей в твоем деле не стать, если обладать одной только красотой, но не сообразительностью. Разве не так? – он улыбнулся и сказал совсем другим тоном: - Понятия не имею, насколько твоя слава заслужена. Иногда везение значит больше личных достоинств. Но ты проявила такой интерес к нашему семейству… полагаю, ты, по крайней мере, заинтересована в успехе.
Лайэнэ ощутила, как волна жара заливает лицо. Доселе – за многие годы - только один человек мог заставить ее покраснеть. Хотя, если человек, то ни одного…
А он – Кэраи – все знает про ее поездку в Лощину. Не говорит, но глаза почти смеются. И это непривычно. Может быть только из-за этого блеска в глазах она решилась спросить:
- Тогда мне надо знать кое-что. Насколько все плохо?
- За час до твоего прихода голубь принес письмо. Войска Мэнго двинулись к Трем Дочерям, сейчас, вероятно, уже перешли границу. Никто не ждал этого так рано, это выглядит полным безумием… - Лайэнэ привстала было, но взгляд Кэраи вернул ее на место, будто что тяжелое бросили на плечи. Теперь смеха в его глазах не было, а слова звучали скучно и буднично:
- А вот это тебе для понимания, но не для сплетен.
- Даже безразличная к собственной жизни, я не стала бы сеять панику в городе, - ответила молодая женщина. Кажется, он поверил, а она уже сожалела о том, что спросила. Смотрела в пол. Да, об этом знать надо, но как же страшно. И не из-за возможности наказания за неверный шаг – но понимать, что захватчики в самом деле уже на твоей земле, что война началась…
- Десятки лет им не удавалось, не получится и сейчас, - раздалось совсем близко. Как раньше поразило выражение глаз, так сейчас непривычно было слышать сочувствие в этом голосе. Сочувствие – ей? От него? Но война вряд ли тронет Лайэнэ, она, если что, сможет просто уехать…
- Согласна помочь?
- Всем, чем смогу, - сказала она от души.
Палочка безнадежно мазнула по стенкам и дну коробочки – все, в этой не набрать краски даже на раз. Осталась только одна, маленькая, драгоценная: помада в ней не карминная, как обычно, а из смешанного с воском порошка красных водорослей. Морских, и оттого весьма недешевых. Но оттенок у них восхитителен, и пылинки перламутра придают губам особую красоту. Таким, как у Сэйэ, уж точно.
Но сейчас в крепости Трех Дочерей, похоже, негде взять и кармина. Остановилась торговля, враг на подходе. Провизии пока много, а вот заморские диковинки по северным тропам давно не везут.
Тонким ухоженным пальцем Сэйэ погладила серебристую крышечку. Последнее. Потом придется использовать неприятную взгляду краску на ягодном соке. А эта коробочка – память о былом достатке, о глупых надеждах.
Расправив складчатую шерстяную юбку, надев шерстяную, не подбитую ватой кофту – даже в холода Сэйэ одевалась не ущерб своей красоте – девушка вышла из дома, отведенного труппе. Пошла вдоль улочки. Большой была крепость, настоящий город. Похоже на Осорэи, только дома другие, проще, много-много военных да с высоких мест, там, где крыши не заслоняют, горы виднеются.
То тут, то там попадались неказистые фигуры крестьян, грязные головные повязки резали взор; звучал говор, к которому так и не привыкла – более отрывистый, грубый. В этих землях еще остались уроженцы старых лесных кланов, в них иная кровь, ближе к рухэй… Шла, гордо приподняв подбородок. Пусть видят: перед ними не какая-то девка. Хорошо шла, некоторые даже кланялись…
Испугавшись подступающих войск рухэй, крестьяне побросали свои поля и домики и потянулись сюда, под защиту крепостных стен. Не все: многие беженцы с севера стремились миновать твердыню, уйти в более спокойные земли. Их не задерживали: чем меньше едоков будет, тем лучше. Провизию собирали, откуда могли. Крепость Трех Дочерей строили в расчете на долгую осаду.
И все-таки было тревожно: все больше крестьянских рож, а провизии, шепчутся, не так много, и урожая не будет, если до начала лета не погонят отсюда захватчиков. Хотя это обязательно произойдет: сейчас, по морозу и снегу, им в горах не закрепиться.
Сэйэ в последние дни напряженно прислушивалась ко всем разговорам военных, и понимала – до крепости рухэй дойдут. А что захватчики делают с людьми, лучше не думать. Взять крепость трудно. Но уж если она падет… Очень хотелось сбежать с теми, кто направлялся на юг, но остальные актрисы решили остаться под защитой стен, тем паче что и разбойников стало больше, и Сэйэ не отваживалась. Беззащитная красивая девушка даже если найдет попутчиков, будет ли среди них в безопасности?
Чем выше поднималась по улочке, тем становилось свободней. Беженцы все больше толклись внизу, в эту часть города-крепости крестьян не пускали без важного дела. Ветер наконец перестал доносить запахи воловьего и конского навоза, теперь потянуло подгорелым хлебом. Чьи-то голоса вели вразнобой:
«Рыжий конь от хозяина сбежал,
Скачет, а народ кричит «пожар!»
Сэйэ поморщилась. Только вчера выступали со сценкой, где такое поют. На малой площади крепости выступали – для простых солдат, ремесленников и крестьянских рож. Смотри-ка, запомнили слету. Еще несколько раз показать, и Акэйин потребует, чтобы актрисы разучивали нечто новое. Говорит – смех укрепляет душу. Только зачем новое этим людям, они одной шутке сто раз готовы смеяться…
В крепости не было своей женской труппы, и даже конкуренты встретили их с любопытством, без неприязни. Представления хорошо проходили, лучше, чем первые дни здесь, но все больше от зрителей чувствовался страх, и он сильно давил. Про ведьму-свекровь ли, про надоедливого призрака выпивохи показывали – висело незримое облако над толпой.
Теперь Тэни знал – о нем не забыли. Сейчас Энори занят, но ни за что не оставит воспитанника. Пообещал и еще кое-что – рассказать важный секрет. А потом… «ты уже взрослый, ты поймешь, как поступить».
- Ты же знаешь, я все сделаю для тебя, - беззвучно шептал мальчик. – Ты только вернись…
...Сперва Лайэнэ не верила в его нелюдскую сущность, потом, напротив, слишком привыкла помнить о ней. Тревожно гадая, каким способом Забирающий души сможет проникнуть на территорию, закрытую для зла, или выманить к себе мальчика, она позабыла кое о чем. Для того, чтобы передавать письма, не надо особенных ухищрений, лишь деньги и ловкость нанятого. А Энори давно научился думать, как люди – только в отличие от них мог точно узнать потом, было ли передано письмо.
Все остальное он давно уже сделал.
***
Из седла почти не вылезали, хорошо хоть погода к концу зимы неожиданно смилостивилась и морозов не было. Вэй-Ши спешил скорее пересечь горную цепь и очутиться среди своих; в надежном укрытии еще по эту сторону гор его ждали несколько верных людей. Но до них еще предстояло добраться; сейчас вблизи Ожерелья повсюду усилены были патрули, причем не только земельной стражи, но и военных.
- Слушайтесь меня, - сказал ему спутник. – Я выберу безопасный путь.
Слушаться приходилось – он на своей земле, да и не заведет в ловушку, если рассудить здраво. Зачем ему один вражеский воин, хоть и не последний человек среди командиров? Так что пусть, пока можно и подчиниться.
За несколько дней пути неприязнь к парню заметно поубавилась. Он оказался удивительно… уместным. Знал, что и когда сказать… да хоть на каком расстоянии ехать, чтобы и не мешать, и не вызывать подозрений. Словно с самим собой путешествовать, не считая пары раз, когда резко перебивал мысли Вэй-Ши, указывая, куда сворачивать.
А скоро рухэйи поймал себя на том, что разоткровенничался и рассказывает о семье. Оборвал речь и до вечера ехал нахмурясь.
Когда заалело небо, достигли очередной развилки. Спутник заговорил первым, указывая на придорожный алтарь и темнеющую за ним статую какого-то местного хранителя:
- Мы поедем направо, но сперва я должен свернуть туда.
- Это еще зачем? – и без того неспящие подозрения зашевелились пуще прежнего.
- Там меня ждет послание… должно ждать. Весточка от вашего аталинского друга.
- Он мне не друг, как и всему нашему народу, - поморщился Вэй-Ши. – Что еще за новости с письмами?
Вблизи статуя оказалась выше: ее основание покоилось в небольшой ложбинке. Если тут и оставили письмо, то не в течение дня: новых следов не было, а старые поземка успела бы замести.
К изваянию оказалось не так-то легко спуститься, и Вэй-Ши остался с лошадьми, пока Энори пробирался за весточкой. Глядя, как он, не видя под снегом и намека на тропу, серебристо-черной лисице подобный, ловко выбирает путь, офицер впервые подумал: толк от него будет. Как бы устроить все получше, когда на место явятся – хоть и ждут, но перебежчиков не любит никто.
Тени не успели и самую малость сместиться, как Энори уже снова был на дороге, держал в руке плоский черный футляр.
- Его принес голубь, и спрятали здесь…
Явно с умыслом открыл только сейчас, а не там, у статуи – мол, мне скрывать нечего.
Прочел письмо, рассмеялся негромко, обернулся на Вэй-Ши, который был – сама настороженность. Протянул руку:
- Читай, если хочешь.
- Я не умею читать по-вашему.
- А…
Пальцы разжались, листок, подхваченный ветром, сперва взлетел, потом нырнул к земле, его ветер погнал его по снегу. Захотелось догнать, взять с собой – мало ли, пусть прочтут свои, те, кто знает.
- Казначей Хинаи, Тори Аэмара, умер. Мне больше нет дела до его людей – пусть сами решают, к кому перейти на службу и как изворачиваться. Сейчас им, наверное, очень страшно.
***
Против всех законов здравого смысла в предпоследний день зимнего месяца, Икиари, войско Мэнго пересекло северную границу и двинулось в наступление. До крепости Трех Дочерей ему было несколько дней ходу – армия не движется быстро. Отряды же У-Шена растаяли в снежных ущельях; разведчики Хинаи не сразу осознали, что оставшийся лагерь – видимость, непригодные к сражениям люди, а основная часть исчезла в одну ночь.
Глава 11
Лайэнэ снился цветущий луг. Она шла по нему, шурша подолом, приминая тяжелым шелком бутоны. Искала цветы для букета, но все было не то, не то… Одни слишком яркие – высокомерные цветы, их нельзя собирать вместе. Другие, покладистые, слишком бледны. Те казались растрепанными, эти – невзрачными. Лайэнэ так и застыла посреди луга, держа в руках единственный стебель, который решила сорвать. Это был…
- Госпожа, проснитесь, - журчащий голос служанки просочился в дверной проем. Девочка любила ее, и обычно будила радостным, ласковым тоном. Сейчас в ее приветствии звучала тревога.
- Вам письмо, госпожа…
Лайэнэ села, путаясь в широком ночном одеянии и двух покрывалах – в комнате было прохладно, несмотря на жаровни. Велела поднять оконную занавеску. Солнце стояло уже высоко, времени за полдень… При закрытых ставнях что ночь, что день, все едино.
Глянула на листок – ни печати, ни подписи, но один – самый дорогой - из видов бумаги хэйта, желто-зеленая, для дневников и личных посланий… Поняла, еще не читая.
- Я знаю, откуда принесли письмо, - сказала она. – Знак рыси на повязке вестника, так? – Пробежала глазами скупые строчки, - Мне велено явиться сегодня к вечеру.
- Это плохо, госпожа? Или хорошо? – осторожно спросила девушка.
- Думаю, плохо. Я была чересчур любопытной…
Написала записку с отказом в назначенной на сегодня встрече – неважно, что о той условились раньше; велела служанке отправить.
Пока собиралась, гадала, к чему был сон. О том, как важно будет найти правильные слова? Но слов у Лайэнэ уже не осталось… А вот тревога проступала все явственней.
То, что ее пригласили учтиво, некоторую надежду внушало, но это могла быть всего лишь формальная вежливость. Не потащат же ее из дома за подол. Но, даже знай наверняка, что беда ее ждет, пошла бы. Рады бы уклониться, но судьба уже подхватила и понесла. Раньше Лайэнэ слышала о попавших в руки судьбы, и гадала, как себя ощущает человек-щепка в бурном ручье. Теперь знала.
Когда ступила на эту дорогу? В тот ли день, когда маленькую девочку навсегда увезли из дома, и она, еле дыша от страха, перешагнула порог, глядя на высокую женщину в красном? Или когда посмела влюбиться в наследника знатного Дома? Или, может быть, когда после зимней встречи с Энори не сбежала из города под защиту храмовых стен?
Снаружи снег лежал плотно, темный внизу, розовато-золотой на скатах крыш. Последний день зимнего месяца, и дуновение весны уже чудится, несмотря на морозец.
- Как скоро вас ждать? – спросила служанка, провожая молодую женщину до носилок.
- Знать бы…
И снова Лайэнэ направилась в этот дом – думала, никогда больше. Красиво здесь все-таки, даже сейчас тянет полюбоваться ажурной резьбой на воротах и стенах, нарядными ставнями. Причудливая морская ракушка, невесть как попавшая на земли севера.
В кабинет ее провели как гостью, хозяин ждал там – нет, не ждал, что-то писал за столом. Серая безрукавка из мягкой шерсти, бледно-голубое полотно блузы, только нитка бирюзовой вышивки делает ярче домашний наряд. Куда проще облик, чем на людях; почему-то думала, он не умеет проще.
…В доме тепло из-за горячей трубы, проходящей под полом. Но он не ценит такую роскошь – приоткрыто окно, и не для того, чтобы впустить свет, уже смеркается.
- Все пытаюсь понять, приближается ли весна, - сказал, проследив ее взгляд. – По всем приметам обещают долгие холода.
- Мне сегодня почудилось что-то новое в воздухе… - ответила гостья.
- А мне не удалось. Из-за этого, может быть, - кивком указал на стол, заваленный бумагами. Обычно, когда ее приглашали, убирали все, что могло бы отвлечь от отдыха.
- Сядь. У меня есть к тебе дело.
Сам поднялся, зажег свечи в светильнике – одинаковыми движениями, тратя на каждый фитилек равный отрезок времени. Замолчал - верно, подбирая слова. Четкое, строгое лицо человека, не умеющего отдыхать: тени то подчеркивали каждую складку и линию, то уходили, и лицо становилось моложе.
Лайэнэ сидела, сложив на коленях руки, ждала. Теперь ей было спокойней – о чем бы ни пошла речь, хоть о провинности, это будет не худший разговор в ее жизни.
- Мне нужна твоя помощь. Твоя, и, вероятно, тех женщин, которых ты выберешь. Шпионы еще могут сравниться с Веселым кварталом в умении добывать сведения, но вот их распространять…
- Что вы хотите, чтобы я распространила? – спросила она с удивлением.
- Если б я знал. Верну тебе твои же слова - с этим делом ты управишься лучше. Мне нужно нечто, во что люди поверят. Пускай не сразу, но должны быть уверены – Небо к ним благосклонно, победа их предначертана, несмотря на все жертвы.
Он подробнее пояснил, чего хочет, все больше удивляя Лайэнэ.
- Почему же вы обратились к женщине?
- Ум женщины более изощрен. А та, которая обучена угадывать мечты и желания любого, вероятно, способна дать хороший совет.
- Но почему… - на языке вертелось, и она решилась спросить: - Почему именно мне вы доверились? Ведь я была… - осеклась.
- Потому что ты – лучшая? Каждый в городе знает это и назовет имя Лайэнэ, – напевный, медовый голос. - А лучшей в твоем деле не стать, если обладать одной только красотой, но не сообразительностью. Разве не так? – он улыбнулся и сказал совсем другим тоном: - Понятия не имею, насколько твоя слава заслужена. Иногда везение значит больше личных достоинств. Но ты проявила такой интерес к нашему семейству… полагаю, ты, по крайней мере, заинтересована в успехе.
Лайэнэ ощутила, как волна жара заливает лицо. Доселе – за многие годы - только один человек мог заставить ее покраснеть. Хотя, если человек, то ни одного…
А он – Кэраи – все знает про ее поездку в Лощину. Не говорит, но глаза почти смеются. И это непривычно. Может быть только из-за этого блеска в глазах она решилась спросить:
- Тогда мне надо знать кое-что. Насколько все плохо?
- За час до твоего прихода голубь принес письмо. Войска Мэнго двинулись к Трем Дочерям, сейчас, вероятно, уже перешли границу. Никто не ждал этого так рано, это выглядит полным безумием… - Лайэнэ привстала было, но взгляд Кэраи вернул ее на место, будто что тяжелое бросили на плечи. Теперь смеха в его глазах не было, а слова звучали скучно и буднично:
- А вот это тебе для понимания, но не для сплетен.
- Даже безразличная к собственной жизни, я не стала бы сеять панику в городе, - ответила молодая женщина. Кажется, он поверил, а она уже сожалела о том, что спросила. Смотрела в пол. Да, об этом знать надо, но как же страшно. И не из-за возможности наказания за неверный шаг – но понимать, что захватчики в самом деле уже на твоей земле, что война началась…
- Десятки лет им не удавалось, не получится и сейчас, - раздалось совсем близко. Как раньше поразило выражение глаз, так сейчас непривычно было слышать сочувствие в этом голосе. Сочувствие – ей? От него? Но война вряд ли тронет Лайэнэ, она, если что, сможет просто уехать…
- Согласна помочь?
- Всем, чем смогу, - сказала она от души.
***
Палочка безнадежно мазнула по стенкам и дну коробочки – все, в этой не набрать краски даже на раз. Осталась только одна, маленькая, драгоценная: помада в ней не карминная, как обычно, а из смешанного с воском порошка красных водорослей. Морских, и оттого весьма недешевых. Но оттенок у них восхитителен, и пылинки перламутра придают губам особую красоту. Таким, как у Сэйэ, уж точно.
Но сейчас в крепости Трех Дочерей, похоже, негде взять и кармина. Остановилась торговля, враг на подходе. Провизии пока много, а вот заморские диковинки по северным тропам давно не везут.
Тонким ухоженным пальцем Сэйэ погладила серебристую крышечку. Последнее. Потом придется использовать неприятную взгляду краску на ягодном соке. А эта коробочка – память о былом достатке, о глупых надеждах.
Расправив складчатую шерстяную юбку, надев шерстяную, не подбитую ватой кофту – даже в холода Сэйэ одевалась не ущерб своей красоте – девушка вышла из дома, отведенного труппе. Пошла вдоль улочки. Большой была крепость, настоящий город. Похоже на Осорэи, только дома другие, проще, много-много военных да с высоких мест, там, где крыши не заслоняют, горы виднеются.
То тут, то там попадались неказистые фигуры крестьян, грязные головные повязки резали взор; звучал говор, к которому так и не привыкла – более отрывистый, грубый. В этих землях еще остались уроженцы старых лесных кланов, в них иная кровь, ближе к рухэй… Шла, гордо приподняв подбородок. Пусть видят: перед ними не какая-то девка. Хорошо шла, некоторые даже кланялись…
Испугавшись подступающих войск рухэй, крестьяне побросали свои поля и домики и потянулись сюда, под защиту крепостных стен. Не все: многие беженцы с севера стремились миновать твердыню, уйти в более спокойные земли. Их не задерживали: чем меньше едоков будет, тем лучше. Провизию собирали, откуда могли. Крепость Трех Дочерей строили в расчете на долгую осаду.
И все-таки было тревожно: все больше крестьянских рож, а провизии, шепчутся, не так много, и урожая не будет, если до начала лета не погонят отсюда захватчиков. Хотя это обязательно произойдет: сейчас, по морозу и снегу, им в горах не закрепиться.
Сэйэ в последние дни напряженно прислушивалась ко всем разговорам военных, и понимала – до крепости рухэй дойдут. А что захватчики делают с людьми, лучше не думать. Взять крепость трудно. Но уж если она падет… Очень хотелось сбежать с теми, кто направлялся на юг, но остальные актрисы решили остаться под защитой стен, тем паче что и разбойников стало больше, и Сэйэ не отваживалась. Беззащитная красивая девушка даже если найдет попутчиков, будет ли среди них в безопасности?
Чем выше поднималась по улочке, тем становилось свободней. Беженцы все больше толклись внизу, в эту часть города-крепости крестьян не пускали без важного дела. Ветер наконец перестал доносить запахи воловьего и конского навоза, теперь потянуло подгорелым хлебом. Чьи-то голоса вели вразнобой:
«Рыжий конь от хозяина сбежал,
Скачет, а народ кричит «пожар!»
Сэйэ поморщилась. Только вчера выступали со сценкой, где такое поют. На малой площади крепости выступали – для простых солдат, ремесленников и крестьянских рож. Смотри-ка, запомнили слету. Еще несколько раз показать, и Акэйин потребует, чтобы актрисы разучивали нечто новое. Говорит – смех укрепляет душу. Только зачем новое этим людям, они одной шутке сто раз готовы смеяться…
В крепости не было своей женской труппы, и даже конкуренты встретили их с любопытством, без неприязни. Представления хорошо проходили, лучше, чем первые дни здесь, но все больше от зрителей чувствовался страх, и он сильно давил. Про ведьму-свекровь ли, про надоедливого призрака выпивохи показывали – висело незримое облако над толпой.
