Было все-таки, или не было?
В Столице проводилось множество ритуалов, красивых, надо признать, но бессмысленных. Те же лодочки – повод для знати блеснуть изощренным вкусом в одеждах… А еще нашумевшая история с фальшивым оборотнем-мошенником. Нет, чиновник, если он казнокрад и взяточник, страшнее маки, а поговорить о якобы неведомом и старине всегда приятно, но не более.
Может, зря он так с Энори. Но не нравится этот парень, что тут поделать. Личные симпатии ладно – талая вода, придут и уйдут, но чутью он привык доверять, как и разуму.
В конце концов, еще есть время присмотреться.
В дверь постучались, тихо, но настойчиво. Он знал эту манеру – слуга не хочет мешать, но намекает, что дело важное.
- Господин, к вам пришел человек, просит его принять.
- Кто?
- Простой ремесленник, судя по виду.
- Он с ума сошел. Для просителей есть отведенное время, тем более почти ночь на дворе.
- Говорит, он живет возле ущелья, где вы строите мост. Он совсем стар и очень устал – долго сюда добирался. Прогнать его, или направить куда?
- Пусть ждет во дворе, я сейчас выйду.
Подумал: если посетитель начнет рассказывать про веление местной нечисти, голоса в голове или что-нибудь в этом роде, будет уж слишком.
С Айю Кэраи увиделся через три дня. Тот, грузный, в темно-вишневом и коралловом плотном шелке, мерил шагами библиотеку, держа в руке свиток, и что-то напевно бормотал себе под нос. Кэраи сперва даже решил, что стихи, но оказалось – разницы урожаев.
Рассказал про нежданного гостя:
- Он говорил - порода неустойчива, провалы и близость подземной реки. Приводил приметы, правда, перемежая их отсылками к духам. Помнит, как много десятилетий назад возводили мост возле Сосновой, там ущелье похоже. Я послал своих людей проверить личность; да, не соврал. Хоть этот мастер давно ушел на покой, его уважают. Он считался одним из мудрейших в провинции. Но слухами полнится земля; старик жил у дочери, узнал про стройку и нашел в себе силы вернуться в родные места, а потом явиться ко мне. Думаю, Энори раньше говорил с этим человеком, хоть тот и не признается. И с другими ему подобными, пока не найденными.
- Но вы не верите им тоже.
- К ним я прислушаюсь охотней, но, к сожалению, они тоже неубедительны. Для меня. Но я уже отдал приказ - пока строительство остановят, это будет разумней. А там посмотрим.
Еще через пару дней слуга доложил:
- Согласно слухам, Энори спас людей от гнева местных духов, а вас считают человеком жестоким, недальновидным, и опасаются.
- Восхитительно, но что делать. Эту партию выиграл не я. Зато теперь вижу, что от него ожидать, и не забуду об этом, - ответил Кэраи, не в силах все же скрыть досаду в голосе. Добавил: - Хотелось бы знать, что ему все-таки более важно – сохранить свое положение или не допустить беды, в которую он предположительно верит? И кто на самом деле передал весточку тому старику…
Ночью видел сон, что мост рушится, а Энори удобно устроился на камне неподалеку, греясь на солнце, как ящерица, и беспечно смеется. «Я всегда считал, что все вы – легковерные дураки. Но, даже перестав верить, вы дураками остались».
Приснится же, подумал Кэраи.
Три дня в честь Солнечных хранителей – северный праздник, на юге нет особо дела до тех, кто когда-то устроил себе жилье в горах, поближе к солнцу, и лечил зверье, и оберегал цветы и деревья, и ежедневно возносил молитвы о процветании родного края и жителей его.
Трое их было, в один год построивших себе шалаши на вершинах гор Юсен и проживших без малого сотню лет.
До сих пор шалаши те стоят, нетронутые погодой и временем, и тот, чье сердце чисто, может найти себе там приют и во сне увидеть будущее или получить ответ на вопрос, идущий от сердца.
Праздник Солнечных хранителей – добрые дни. И простые – вычурности не любят те, кто посвятил свою жизнь молитвам и любви к миру. Люди отдают время семье и друзьям, и наведываются в храмы Ореховой Лощины – оставить скромное приношение, и выпить воды из чистых ручьев.
Весь дом генерала Таэны – кроме него самого, вынужденного задержаться в гарнизоне - - отправлялся туда, вместе в другими высокими Домами – в сопровождении особо доверенных слуг.
Энори с раннего утра не могли отыскать. Искали по приказу Кэраи Таэны – тот уже знал о нелюбви юного советника к подобным поездкам.
Домоправитель брата объяснил Кэраи, что Энори, только попав сюда, вынужден был в числе генеральской свиты поехать к святилищам, потом пару дней проболел – вроде попал под дождь, поливший на обратной дороге.
После несколько лет вообще не наведывался в Лощину, потом побывал, но, кажется, не добрался до главного храма – то ли лошадь понесла, то ли еще что…
- Не любит он все эти шумные сборища, - отметил домоправитель.
- Мне безразличны его желания.
- Но господин генерал всегда соглашался…
- Мой дорогой брат, разумеется, имел резон так поступать. Но сегодня Энори обязан поехать – раз принадлежит к домочадцам и претендует на что-то, - заявил Кэраи, садясь в паланкин, чтобы ехать к воротам. – Пока солнце еще не поднялось до края вон той крыши, он должен быть подле меня.
Энори обнаружили в отдаленном уголке сада, замершим у склонившегося над ручьем карагача. Юноша будто грезил наяву, откинулся к стволу, не замечая сырого тумана, пропитавшего одежду, и обильной росы.
Управляющий домом Тагари Таэны приготовился уже к худшему – попытаться убедить Энори отправиться-таки в Лощину, выслушать все, что тот скажет, а потом оправдываться перед господином Кэраи.
Неожиданно Энори не стал противиться. Кротко попросил принести в его покои то, что нужно надеть. Из предложенных верхних одежд выбрал самую невзрачную, не шелк, а полотняную серую с черно-белым тонким узором на рукавах и подоле. Даже волосы узлом закрутил, заколов деревянной шпилькой, и поснимал все блестящие застежки, браслеты, став похожим на одного из низших слуг.
И держался тихо, как мышка. Кэраи, увидев его, сначала не узнал, затем чуть не отправил переодеваться, но уже было поздно. Какое-то время наблюдал за юношей; но время шло, Энори не было видно и слышно, постепенно младший Таэна и думать о нем забыл.
Нет уже достойной стены вокруг Осорэи, но осталась каменная кладка полукольцом на севере и северо-востоке. А ворот в городе восемь.
Двое из них - Северные и Черные - смотрят на северную границу и служат для прохода воинских частей. Они обычно заперты на тяжелые засовы, это не предосторожность, а лишь традиция. Черные ворота – черное железо, массивные, грубоватые, морды драконов и Опоры, воплощающей Силу – четырехрогого быка. А вторые украшены силуэтами вставших на дыбы снежных чудовищ.
Есть ворота для торговых караванов с севера, запада, юга и востока - Красные, Лазуритовые, Нефритовые и Зеленые. Первые – деревянные столбы, резные, спиральные и поперечные полосы, расписаны красным разных цветов; они самые старые, хотя и возведены после военных, уже в спокойные годы, когда город разросся. Нефритовые ворота – из горного дуба, отделанные резными панно из драгоценного камня: с одной стороны сцена войны и победы, и с другой - охоты.
И двое других торговых врат им подстать.
А есть ворота для тех, кто решил навестить Храмовую Лощину. Они зовутся Кедровыми – ибо сделаны из кедров, росших в священной роще, - по разрешению настоятелей.
И последние ворота Осорэи - Медные – ведут к священному водопаду. Эти и храмовые, как и военные, заперты большую часть года. Лишь по праздникам распахиваются они.
И сейчас время настало.
Хорошим выдалось утро – впрочем, иных в такой праздник и не припомнили бы даже старожилы Хинаи. На обратном пути могли заворочаться тучи и начаться ливень, но только не в первой половине каждого из трех дней, пока люди не успели посетить Лощину. Дорога казалась особенно светлой и легкой – туман развеялся, и воздух был нежно-золотистым, с ароматом чины и клевера; справа и слева виднелись рощицы, высажен был кустарник – жимолость и жасмин. По обочинам то тут, то там, рассыпались крохотные святилища или просто алтари и защитные знаки, хотя нечисть вряд ли посмела бы сюда сунуться, разве что в тяжелые предзимние дни.
Голоса, цокот подков, поскрипывание жердей паланкинов; а пыли над мощеной камнями дорогой немного, меньше, чем должно быть при таком сборище. Многочисленные уборщики постарались заранее. Но сейчас простого народа здесь не было, если не считать слуг, для простолюдинов – другие два дня праздника.
Мужчины и женщины улыбались друг другу; одетые большей частью в синее и голубое, в цвет неба, не возбранялась и вышивка, а также нижняя одежда разных оттенков желтого, белая и бледно-зеленая. И – никаких драконов, дивных сказочных птиц или иных волшебных созданий. В день Солнечных хранителей узор на одежде обязан растительным быть, или еще проще – облачным, или «волной».
Вереница путников то растягивалась, то сжималась, струилась рекой, скользила змеей; люди менялись местами, чтобы поговорить или просто засвидетельствовать друг другу свое почтение, обменяться шутками либо сухими учтивыми фразами.
От влиятельных Домов Осорэи почти все появились тут. И люди зрелого возраста, и старики в паланкинах, и молодежь, даже сейчас не упустившая случая повеселиться и покрасоваться. Кэраи привычно отмечал, как и кто держится, с кем заговорил, какое выражение было на лице… Не мог отделаться от столичной привычки искать в каждом слове и жесте тысячи тайных оттенков. Здесь большинство можно было читать без усилий, как свиток, написанный рукой мастера – и потому порой трудно было не ошибиться, не приписать лежащему на поверхности тайный смысл. Особенно в свете недавнего письма.
Вот Рииши Нара – смурной, и от болезни не до конца оправился, и никак не придет в себя после истории с той девушкой, хотя времени прошло немало… Но парень вроде стоящий, и городу предан – мог бы получить лучшую должность, но нет, хочет набраться опыта.
Ариеру Иэра, похоже, с похмелья. Эх… надежда семьи… надо снова потолковать с его отцом, тот все еще осторожничает, и, хоть не отклоняет союз, и принимать не спешит.
Макори из дома Нэйта, воплощение молодой силы, поглядывает на всех свысока, но он никогда не отличался приветливостью. Мимо пронесли паланкин – ультрамариновая занавеска, вышитый знак – жаворонок. Вот уж кому не подходит символ, певчая птичка. Кэраи поравнялся с роскошными носилками, где сидел пожилой глава дома Нэйта. Ростом на голову ниже старшего сына, тщедушный, на деле он держал своих домочадцев мертвой хваткой. Сухо обменявшись приветствиями, двое знатных господ какое-то время двигались рядом, их тянуло друг к другу, как тянет врагов к схватке.
- Моим людям вновь жаловались на Макори, - обронил Кэраи. – В семейные дела мне лезть не след, но своей неразборчивостью в средствах он вскоре восстановит против себя добрую половину округа.
- Куда уж нам, так широко раскидывать крылья! – внешне смиренно ответил пожилой человек, но глаза его нехорошо заблестели. – Мой сын исполняет свои обязанности, и только. Он ведь не вышел за рамки закона? А всякий сброд пусть исходит ядом, ему же хуже…
- Я предупредил, - отозвался Кэраи, сверху, с лошадиного хребта глядя на человека в носилках.
- Эти слова я учту, разумеется. Говорят, скоро сменится ветер, - откликнулся тот, и добавил вроде себе под нос, но вполне различимо. – Кое-кто считает себя лучшими из-за удачливых предков, но вот на что годны они сами?
Кэраи пристальней посмотрел на него – тот отвернулся, подал знак носильщикам двигаться быстрей. Дом Нэйта, в давнем прошлом равный дому Таэна… самостоятельные до наглости, к тому же известные свои бессердечием. Да и сейчас у них не только главенство над земельной стражей, сам по себе пост не так много значит, но и много верных людей в этом ведомстве. Да и среди военных немало…
А вот, красуясь, проехал молодчик на вороном гиэли, хорош конь, надо сказать... Всадник, щеголь в бледно-голубых и бледно-желтых шелках, тоже хорош, если в глаза не заглядывать - пусто там. Кайто Аэмара растет единственным сыном в семье. Кроме него - три дочери. Глуповатый мальчик, избалованный. До сих пор никакой должности не занимает.
...А отец его - хранитель казны. Возможная щелка, или даже целая дверь.
Да... велико счастье подозревать всех и каждого...
Он бросил взгляд налево - Энори здесь, непривычно тихий, и вид у него такой, будто нездоровится. Вот уж через кого бы подступиться - милое дело. Тагари слушает его, как посланца самого Сущего... Как бы все же понять, сам-то он верит в свой волшебный дар, или втайне смеется над доверчивым дураком-генералом?
Взору открылся красивейший из храмов Лощины - из красного дерева, в два этажа, со стенами, покрытыми искусной резьбой, и лестницей высотой в два человеческих роста, по которой поднимались на храмовый холм. По бокам лестницы - столбики в виде полуоткрытых бутонов лотоса. К храму вела дорога, выложенная черными гипсовыми и розовыми кварцевыми плитами. Солнце играло на позолоченной резьбе, разбивалось о мозаику из кусочков металла и разноцветной керамики. Казалось, растительный орнамент дышит под теплыми лучами. Над всем этим плыли грудные звуки гонга, а дробь барабанчиков и звон яла – металлических пластин, по которым бьют молоточком – переливались так же, как солнечные блики.
Но и в храмовой Лощине, светлой, покрытой донником, клевером, пронизанной теплым ветром, не до праздника было Кэраи – он чувствовал себя скорее пастухом яркого человеческого стада, нежели простым смертным, пришедшим восславить Хранителей.
Лишь на миг сожаление кольнуло – когда-то, в детстве, все было иначе, и каждый поворот, каждая потемневшая от времени и непогоды резная статуя манили, утешали, сулили добро и удачу. Теперь изваяния смотрели на него не то снисходительно, не то грустно. И все-таки там, внутри, под крышей, был иной мир, пронизанный тягучим пением монахов и не менее тягучим запахом сладких смол; казалось, выбери нужную дверь, и шагнешь к небожителям. Вереница людей, обходящих зал, возлагавших дары к статуям, все тянулась, и, казалось, она бесконечна.
После Кэраи удивлялся собственной рассеянности – так и не мог вспомнить, был ли Энори в Храме. И, как понял, расспросив особо доверенных лиц, никто этого не заметил.
Сразу после Лощины направился не домой – в сопровождении верного Ариму заехал к одному из древних святилищ, которое когда-то столь любила мать. Полусгнившие деревянные столбики еле удерживали черепичную крышу, вьюнок оплел каменную резьбу алтаря. Когда-то здесь чтили одного из полузабытых ныне святых, который, по слухам, умел оборачиваться не то лисицей, не то барсуком, но совершал лишь добро.
Кэраи присел на один из камней, украшенных барельефом. Тут снисходило спокойствие, будто душа матери ненадолго оставила одно из Небес и пришла поддержать сына…
Обратно возвращались уже по густым сумеркам. После все-таки пролившегося дождя воздух потерял все сладкие цветочные запахи, и был просто свежим. Тихо-тихо было, очень звездное небо отражалось во множестве мелких лужиц на дороге.
Ночью улицы Осорэи пустовали, только в квартале развлечений оживление не стихало. Но квартал тот находился в другой сторонне, а тут все готовилось к отдыху – и даже оранжевые фонари над крышами и воротами почти не рассеивали подступающий мрак.
В Столице проводилось множество ритуалов, красивых, надо признать, но бессмысленных. Те же лодочки – повод для знати блеснуть изощренным вкусом в одеждах… А еще нашумевшая история с фальшивым оборотнем-мошенником. Нет, чиновник, если он казнокрад и взяточник, страшнее маки, а поговорить о якобы неведомом и старине всегда приятно, но не более.
Может, зря он так с Энори. Но не нравится этот парень, что тут поделать. Личные симпатии ладно – талая вода, придут и уйдут, но чутью он привык доверять, как и разуму.
В конце концов, еще есть время присмотреться.
В дверь постучались, тихо, но настойчиво. Он знал эту манеру – слуга не хочет мешать, но намекает, что дело важное.
- Господин, к вам пришел человек, просит его принять.
- Кто?
- Простой ремесленник, судя по виду.
- Он с ума сошел. Для просителей есть отведенное время, тем более почти ночь на дворе.
- Говорит, он живет возле ущелья, где вы строите мост. Он совсем стар и очень устал – долго сюда добирался. Прогнать его, или направить куда?
- Пусть ждет во дворе, я сейчас выйду.
Подумал: если посетитель начнет рассказывать про веление местной нечисти, голоса в голове или что-нибудь в этом роде, будет уж слишком.
С Айю Кэраи увиделся через три дня. Тот, грузный, в темно-вишневом и коралловом плотном шелке, мерил шагами библиотеку, держа в руке свиток, и что-то напевно бормотал себе под нос. Кэраи сперва даже решил, что стихи, но оказалось – разницы урожаев.
Рассказал про нежданного гостя:
- Он говорил - порода неустойчива, провалы и близость подземной реки. Приводил приметы, правда, перемежая их отсылками к духам. Помнит, как много десятилетий назад возводили мост возле Сосновой, там ущелье похоже. Я послал своих людей проверить личность; да, не соврал. Хоть этот мастер давно ушел на покой, его уважают. Он считался одним из мудрейших в провинции. Но слухами полнится земля; старик жил у дочери, узнал про стройку и нашел в себе силы вернуться в родные места, а потом явиться ко мне. Думаю, Энори раньше говорил с этим человеком, хоть тот и не признается. И с другими ему подобными, пока не найденными.
- Но вы не верите им тоже.
- К ним я прислушаюсь охотней, но, к сожалению, они тоже неубедительны. Для меня. Но я уже отдал приказ - пока строительство остановят, это будет разумней. А там посмотрим.
Еще через пару дней слуга доложил:
- Согласно слухам, Энори спас людей от гнева местных духов, а вас считают человеком жестоким, недальновидным, и опасаются.
- Восхитительно, но что делать. Эту партию выиграл не я. Зато теперь вижу, что от него ожидать, и не забуду об этом, - ответил Кэраи, не в силах все же скрыть досаду в голосе. Добавил: - Хотелось бы знать, что ему все-таки более важно – сохранить свое положение или не допустить беды, в которую он предположительно верит? И кто на самом деле передал весточку тому старику…
Ночью видел сон, что мост рушится, а Энори удобно устроился на камне неподалеку, греясь на солнце, как ящерица, и беспечно смеется. «Я всегда считал, что все вы – легковерные дураки. Но, даже перестав верить, вы дураками остались».
Приснится же, подумал Кэраи.
***
Три дня в честь Солнечных хранителей – северный праздник, на юге нет особо дела до тех, кто когда-то устроил себе жилье в горах, поближе к солнцу, и лечил зверье, и оберегал цветы и деревья, и ежедневно возносил молитвы о процветании родного края и жителей его.
Трое их было, в один год построивших себе шалаши на вершинах гор Юсен и проживших без малого сотню лет.
До сих пор шалаши те стоят, нетронутые погодой и временем, и тот, чье сердце чисто, может найти себе там приют и во сне увидеть будущее или получить ответ на вопрос, идущий от сердца.
Праздник Солнечных хранителей – добрые дни. И простые – вычурности не любят те, кто посвятил свою жизнь молитвам и любви к миру. Люди отдают время семье и друзьям, и наведываются в храмы Ореховой Лощины – оставить скромное приношение, и выпить воды из чистых ручьев.
Весь дом генерала Таэны – кроме него самого, вынужденного задержаться в гарнизоне - - отправлялся туда, вместе в другими высокими Домами – в сопровождении особо доверенных слуг.
Энори с раннего утра не могли отыскать. Искали по приказу Кэраи Таэны – тот уже знал о нелюбви юного советника к подобным поездкам.
Домоправитель брата объяснил Кэраи, что Энори, только попав сюда, вынужден был в числе генеральской свиты поехать к святилищам, потом пару дней проболел – вроде попал под дождь, поливший на обратной дороге.
После несколько лет вообще не наведывался в Лощину, потом побывал, но, кажется, не добрался до главного храма – то ли лошадь понесла, то ли еще что…
- Не любит он все эти шумные сборища, - отметил домоправитель.
- Мне безразличны его желания.
- Но господин генерал всегда соглашался…
- Мой дорогой брат, разумеется, имел резон так поступать. Но сегодня Энори обязан поехать – раз принадлежит к домочадцам и претендует на что-то, - заявил Кэраи, садясь в паланкин, чтобы ехать к воротам. – Пока солнце еще не поднялось до края вон той крыши, он должен быть подле меня.
Энори обнаружили в отдаленном уголке сада, замершим у склонившегося над ручьем карагача. Юноша будто грезил наяву, откинулся к стволу, не замечая сырого тумана, пропитавшего одежду, и обильной росы.
Управляющий домом Тагари Таэны приготовился уже к худшему – попытаться убедить Энори отправиться-таки в Лощину, выслушать все, что тот скажет, а потом оправдываться перед господином Кэраи.
Неожиданно Энори не стал противиться. Кротко попросил принести в его покои то, что нужно надеть. Из предложенных верхних одежд выбрал самую невзрачную, не шелк, а полотняную серую с черно-белым тонким узором на рукавах и подоле. Даже волосы узлом закрутил, заколов деревянной шпилькой, и поснимал все блестящие застежки, браслеты, став похожим на одного из низших слуг.
И держался тихо, как мышка. Кэраи, увидев его, сначала не узнал, затем чуть не отправил переодеваться, но уже было поздно. Какое-то время наблюдал за юношей; но время шло, Энори не было видно и слышно, постепенно младший Таэна и думать о нем забыл.
Нет уже достойной стены вокруг Осорэи, но осталась каменная кладка полукольцом на севере и северо-востоке. А ворот в городе восемь.
Двое из них - Северные и Черные - смотрят на северную границу и служат для прохода воинских частей. Они обычно заперты на тяжелые засовы, это не предосторожность, а лишь традиция. Черные ворота – черное железо, массивные, грубоватые, морды драконов и Опоры, воплощающей Силу – четырехрогого быка. А вторые украшены силуэтами вставших на дыбы снежных чудовищ.
Есть ворота для торговых караванов с севера, запада, юга и востока - Красные, Лазуритовые, Нефритовые и Зеленые. Первые – деревянные столбы, резные, спиральные и поперечные полосы, расписаны красным разных цветов; они самые старые, хотя и возведены после военных, уже в спокойные годы, когда город разросся. Нефритовые ворота – из горного дуба, отделанные резными панно из драгоценного камня: с одной стороны сцена войны и победы, и с другой - охоты.
И двое других торговых врат им подстать.
А есть ворота для тех, кто решил навестить Храмовую Лощину. Они зовутся Кедровыми – ибо сделаны из кедров, росших в священной роще, - по разрешению настоятелей.
И последние ворота Осорэи - Медные – ведут к священному водопаду. Эти и храмовые, как и военные, заперты большую часть года. Лишь по праздникам распахиваются они.
И сейчас время настало.
Хорошим выдалось утро – впрочем, иных в такой праздник и не припомнили бы даже старожилы Хинаи. На обратном пути могли заворочаться тучи и начаться ливень, но только не в первой половине каждого из трех дней, пока люди не успели посетить Лощину. Дорога казалась особенно светлой и легкой – туман развеялся, и воздух был нежно-золотистым, с ароматом чины и клевера; справа и слева виднелись рощицы, высажен был кустарник – жимолость и жасмин. По обочинам то тут, то там, рассыпались крохотные святилища или просто алтари и защитные знаки, хотя нечисть вряд ли посмела бы сюда сунуться, разве что в тяжелые предзимние дни.
Голоса, цокот подков, поскрипывание жердей паланкинов; а пыли над мощеной камнями дорогой немного, меньше, чем должно быть при таком сборище. Многочисленные уборщики постарались заранее. Но сейчас простого народа здесь не было, если не считать слуг, для простолюдинов – другие два дня праздника.
Мужчины и женщины улыбались друг другу; одетые большей частью в синее и голубое, в цвет неба, не возбранялась и вышивка, а также нижняя одежда разных оттенков желтого, белая и бледно-зеленая. И – никаких драконов, дивных сказочных птиц или иных волшебных созданий. В день Солнечных хранителей узор на одежде обязан растительным быть, или еще проще – облачным, или «волной».
Вереница путников то растягивалась, то сжималась, струилась рекой, скользила змеей; люди менялись местами, чтобы поговорить или просто засвидетельствовать друг другу свое почтение, обменяться шутками либо сухими учтивыми фразами.
От влиятельных Домов Осорэи почти все появились тут. И люди зрелого возраста, и старики в паланкинах, и молодежь, даже сейчас не упустившая случая повеселиться и покрасоваться. Кэраи привычно отмечал, как и кто держится, с кем заговорил, какое выражение было на лице… Не мог отделаться от столичной привычки искать в каждом слове и жесте тысячи тайных оттенков. Здесь большинство можно было читать без усилий, как свиток, написанный рукой мастера – и потому порой трудно было не ошибиться, не приписать лежащему на поверхности тайный смысл. Особенно в свете недавнего письма.
Вот Рииши Нара – смурной, и от болезни не до конца оправился, и никак не придет в себя после истории с той девушкой, хотя времени прошло немало… Но парень вроде стоящий, и городу предан – мог бы получить лучшую должность, но нет, хочет набраться опыта.
Ариеру Иэра, похоже, с похмелья. Эх… надежда семьи… надо снова потолковать с его отцом, тот все еще осторожничает, и, хоть не отклоняет союз, и принимать не спешит.
Макори из дома Нэйта, воплощение молодой силы, поглядывает на всех свысока, но он никогда не отличался приветливостью. Мимо пронесли паланкин – ультрамариновая занавеска, вышитый знак – жаворонок. Вот уж кому не подходит символ, певчая птичка. Кэраи поравнялся с роскошными носилками, где сидел пожилой глава дома Нэйта. Ростом на голову ниже старшего сына, тщедушный, на деле он держал своих домочадцев мертвой хваткой. Сухо обменявшись приветствиями, двое знатных господ какое-то время двигались рядом, их тянуло друг к другу, как тянет врагов к схватке.
- Моим людям вновь жаловались на Макори, - обронил Кэраи. – В семейные дела мне лезть не след, но своей неразборчивостью в средствах он вскоре восстановит против себя добрую половину округа.
- Куда уж нам, так широко раскидывать крылья! – внешне смиренно ответил пожилой человек, но глаза его нехорошо заблестели. – Мой сын исполняет свои обязанности, и только. Он ведь не вышел за рамки закона? А всякий сброд пусть исходит ядом, ему же хуже…
- Я предупредил, - отозвался Кэраи, сверху, с лошадиного хребта глядя на человека в носилках.
- Эти слова я учту, разумеется. Говорят, скоро сменится ветер, - откликнулся тот, и добавил вроде себе под нос, но вполне различимо. – Кое-кто считает себя лучшими из-за удачливых предков, но вот на что годны они сами?
Кэраи пристальней посмотрел на него – тот отвернулся, подал знак носильщикам двигаться быстрей. Дом Нэйта, в давнем прошлом равный дому Таэна… самостоятельные до наглости, к тому же известные свои бессердечием. Да и сейчас у них не только главенство над земельной стражей, сам по себе пост не так много значит, но и много верных людей в этом ведомстве. Да и среди военных немало…
А вот, красуясь, проехал молодчик на вороном гиэли, хорош конь, надо сказать... Всадник, щеголь в бледно-голубых и бледно-желтых шелках, тоже хорош, если в глаза не заглядывать - пусто там. Кайто Аэмара растет единственным сыном в семье. Кроме него - три дочери. Глуповатый мальчик, избалованный. До сих пор никакой должности не занимает.
...А отец его - хранитель казны. Возможная щелка, или даже целая дверь.
Да... велико счастье подозревать всех и каждого...
Он бросил взгляд налево - Энори здесь, непривычно тихий, и вид у него такой, будто нездоровится. Вот уж через кого бы подступиться - милое дело. Тагари слушает его, как посланца самого Сущего... Как бы все же понять, сам-то он верит в свой волшебный дар, или втайне смеется над доверчивым дураком-генералом?
Взору открылся красивейший из храмов Лощины - из красного дерева, в два этажа, со стенами, покрытыми искусной резьбой, и лестницей высотой в два человеческих роста, по которой поднимались на храмовый холм. По бокам лестницы - столбики в виде полуоткрытых бутонов лотоса. К храму вела дорога, выложенная черными гипсовыми и розовыми кварцевыми плитами. Солнце играло на позолоченной резьбе, разбивалось о мозаику из кусочков металла и разноцветной керамики. Казалось, растительный орнамент дышит под теплыми лучами. Над всем этим плыли грудные звуки гонга, а дробь барабанчиков и звон яла – металлических пластин, по которым бьют молоточком – переливались так же, как солнечные блики.
Но и в храмовой Лощине, светлой, покрытой донником, клевером, пронизанной теплым ветром, не до праздника было Кэраи – он чувствовал себя скорее пастухом яркого человеческого стада, нежели простым смертным, пришедшим восславить Хранителей.
Лишь на миг сожаление кольнуло – когда-то, в детстве, все было иначе, и каждый поворот, каждая потемневшая от времени и непогоды резная статуя манили, утешали, сулили добро и удачу. Теперь изваяния смотрели на него не то снисходительно, не то грустно. И все-таки там, внутри, под крышей, был иной мир, пронизанный тягучим пением монахов и не менее тягучим запахом сладких смол; казалось, выбери нужную дверь, и шагнешь к небожителям. Вереница людей, обходящих зал, возлагавших дары к статуям, все тянулась, и, казалось, она бесконечна.
После Кэраи удивлялся собственной рассеянности – так и не мог вспомнить, был ли Энори в Храме. И, как понял, расспросив особо доверенных лиц, никто этого не заметил.
Сразу после Лощины направился не домой – в сопровождении верного Ариму заехал к одному из древних святилищ, которое когда-то столь любила мать. Полусгнившие деревянные столбики еле удерживали черепичную крышу, вьюнок оплел каменную резьбу алтаря. Когда-то здесь чтили одного из полузабытых ныне святых, который, по слухам, умел оборачиваться не то лисицей, не то барсуком, но совершал лишь добро.
Кэраи присел на один из камней, украшенных барельефом. Тут снисходило спокойствие, будто душа матери ненадолго оставила одно из Небес и пришла поддержать сына…
Обратно возвращались уже по густым сумеркам. После все-таки пролившегося дождя воздух потерял все сладкие цветочные запахи, и был просто свежим. Тихо-тихо было, очень звездное небо отражалось во множестве мелких лужиц на дороге.
Ночью улицы Осорэи пустовали, только в квартале развлечений оживление не стихало. Но квартал тот находился в другой сторонне, а тут все готовилось к отдыху – и даже оранжевые фонари над крышами и воротами почти не рассеивали подступающий мрак.
