- Фредерик, я должна сообщить тебе нечто важное.
Дора кратко рассказала мужу обо всём, что случилось в столице и о своём чувстве вины от причастности к этим событиям.
- Это будет мой родной племянник или племянница, и я хочу, чтобы он или она жил здесь, со мной, раз не сможет жить со своими родителями, - горячо, но твёрдо сказала Дора.
- Но, моя душа, герцог Крэйбонг не позволит огласить, что это будет твой племянник - ребёнок его сына.
- Значит... я усыновлю его. Фредерик, прошу тебя поддержать меня, иначе я никогда не смогу жить более спокойно, зная, что этот маленький человечек просто выброшен.
- Нет, Дора, - подумав, ответил лорд Фосбери, - мне не нужен в замке потенциальный источник грандиозного скандала. Эта твоя подруга, похоже, совершенно легкомысленная и неуправляемая особа, и что ей взбредёт в голову завтра - один бог ведает. Да и герцог, я думаю, будет того же мнения и не позволит нам усыновить это дитя, а идти с ним на конфликт у меня нет никакого желания.
- Тогда... - Дора на мгновение зажмурилась, - Фредерик, я сама не верю в то, что сейчас говорю это, но поверь, я совершенно серьёзна и у меня было много времени подумать, - она сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, - Я разведусь с тобой, Фредерик. Уеду в поместье из своего приданого и возьму заботу об этом ребёнке только на себя.
Граф встал, гневно сверкнул глазами на жену, хлопнул газетой о стол и вышел из комнаты.
Через час, после разговора лорда Фредерика с Питером, из Фосбери был сделан срочный вызов для Бригитты. Беременная женщина вышла из кареты во двор замка ночью, была встречена лично Питером и провождена в кабинет графа. Хозяева замка позаботились при этом, чтобы никто из слуг её не видел.
Бригитта согласилась родить младенца и отказаться от него при условии выделения ей весьма большой денежной суммы, с которой она могла бы хорошо устроиться в любом месте страны, кроме столицы, герцогства Крэйбонг и графства Фосбери. Её ребёнок будет выдан за рождённого Дорой от своего законного мужа - никакого формального усыновления не будет.
К слову сказать, Бригитта просила вначале оставить её здесь вместе с ребёнком и клятвенно обещала не сообщать никому, кто его отец, но лорд Фредерик категорически отмёл этот вариант. Сама же Бригитта видела, что Питер явно стал испытывать к ней неприязнь и рассчитывать на его поддержку ей более не приходится. У неё осталась только одна надежда - на Дору, которая не присутствовала при этом разговоре, а значит, за неё всё решает муж, здесь и сейчас. В противном случае Бригитта не получит ничего, кроме разбитой жизни, и её слабый шантаж, скорее всего, будет неосуществим, когда она останется одна перед сильными мира сего. Во всяком случае граф прямо указал ей на это - ему не было нужды разводить политес перед этой женщиной, он никак не был причастен к её положению, у него не было кровнородственной связи с Крэйбонгами и их репутация его заботила мало. Поэтому тон его был резок, холоден, и даже несколько презрителен.
Перед рассветом кареты с Дорой, Фредериком, Бригиттой и Питером покинули замок Фосбери. С крыльца долго смотрела им вслед поражённая новостями леди Элизабет.
Герцог Крэйбонг был в целом удовлетворён тем, как всё разрешилось. Несмотря ни на что, ему было приятно, что его внук или внучка будут считаться таковыми вполне официально, с небольшими поправками, о которых будут знать только в узком кругу семей Крэйбонг и Фосбери. Что бы ни говорил герцог своему сыну, ему было бы тяжело принять иное решение, которым он грозился, и вовсе не факт, что все угрозы он бы исполнил в полной мере, оставив новорожденного ребёнка вовсе без присмотра. Впрочем, он в этом никому бы не признался.
Герцог лишь испытывал сочувствие к Доре, которой придётся всю жизнь расплачиваться за легкомыслие его сына. Тем более, как недавно открылось ему при свежем взгляде на неё и лорда Фредерика, она уже была "обязана" отцу не сказать чтобы счастливым браком. "Думаю, мне придётся не легко отвечать на том свете Софии о том, как я обошёлся с её дочерью" - впервые подумал герцог.
Из столичного дома Крэйбонгов Питер уехал служить в посольство Бригантии в Пруссии, а кратко гостившие граф и графиня Фосбери, прихватившие с собой после этого Бригитту - в одно из отдалённых поместий Уобёрнского аббатства - вотчины герцогов Бедфордских. Там они втроём поселились под чужими именами, причём граф выказался перед слугами мужем Бригитты, и стали ожидать рождения ребёнка.
Отношения между всеми троими были натянутыми. Лорд Фредерик не мог простить жене того давления, которое она на него оказала и той угрозы развода, которую при этом использовала. К Бригитте же он относился и вовсе как к пустому месту.
Дора сама испытывала стыд перед мужем за то, что свалила на его голову все эти проблемы и заставила их решать, приняв обязательства длиною в жизнь. Вдобавок она внутренне не чувствовала себя готовой к материнству, ей никогда ранее не приходилось заботиться о детях, и, положа руку на сердце, она не испытывала радости от скорой перспективы стать матерью для чужого ребёнка. Поэтому она мало общалась с Бригиттой, и никаких дружеских разговоров с ней не вела.
Бригитта тоже отнюдь не была счастлива. Напротив, она была зла. И злилась она буквально на всех - на Питера, на его отца герцога, и даже на Дору с её мужем, которые скоро заполучат ребёнка, выношенного и рождённого ею. Не злилась Бригитта только лишь на се6я. Себя она считала жертвой всех этих богатых людей, отнимающих дитя у его матери. Её раздражал один только вид Доры, прогуливающейся сейчас по саду в богатой одежде и с ракеткой в руке, которой та отбивала резиновый мячик о подмёрзшую с утра землю. Та самая Дора, которая ещё недавно помнилась ей дворничихой в заношенных валенках и полушубке.
Бригитта представила, как через пару лет Дора так же будет прогуливаться, но уже рядом с нею будет находиться малыш. Её, Бригитты, малыш, которого все будут считать ребёнком Доры. Женщина разрыдалась и со злостью оттолкнула чашку с водой, которую ей протянула служанка.
Она не в первый раз срывала зло на этой служанке, только потому что не могла сорвать его на ком-либо из тех, кого считала виновными в своём несчастье. Она попыталась начинать заговаривать с Дорой с тем, чтобы окончить этот разговор истерикой, но Дора с самых первых слов пресекала любые попытки бесед и уходила, словно бы за что-то сердясь на неё.
Бригитта чувствовала себя совершенно одинокой и брошенной, словно вернулся тот момент её жизни, когда она узнала о том, что не является дочерью герцога и в перспективе у неё только монастырь, и то - в лучшем случае. Она попыталась подойти с разговором к графу Фредерику, задав вопрос о том, куда ей лучше будет уехать после рождения ребёнка, но тот лишь встряхнул развёрнутой газетой и холодно ответил, что не желает об этом ни думать, ни знать, как не желает потом видеть Бригитту никогда в своей жизни. При этом его не тронули рыдания Бригитты, с которыми она встретила его слова.
Слуги в поместье часто шептались между собой о том, что более странной семьи, чем эта, им, пожалуй, не приходилось видеть. Что рядом с этой непонятной супружеской парой делает их юная, как им сказали, дальняя родственница, тоже было совершенно не ясно. Слуги строили самые разные предположения, нагромождая одну фантазию на другую, чем и развлекались во всякое свободное время.
За пару недель до родов в занимаемом ими доме поселились две женщины, которые должны были помочь Бригитте разрешиться от бремени. Главная из них, высокая и дородная дама, осмотрев Бригитту, нашла положение ребёнка правильным и сообщила Фредерику, что осложнений в родах, по её осторожному прогнозу, быть не должно.
В ближайшей деревне Фредерик нашёл кормилицу - женщину по имени Мэри, недавно родившую собственного, третьего по счёту, дитя и согласившуюся проехать вскоре до города Ипсвич, кормя по дороге ещё одного ребёнка, помимо своего, а потом вернуться обратно к своей семье.
Ребёнок родился в начале января. Лорд Фредерик на время родов удалился в другой конец поместья, а Дора в сильном испуге бегала по его коридорам и за дверью, где долго кричала роженица. Искать поддержки у Фредерика ей не пришло в голову, возможно потому, что она до сих пор не помирилась с мужем, да для этого и не было условий при тех ролях, которые они исполняли перед слугами.
Младшей повитухе пришлось проделать довольно длинный путь по коридорам поместья, чтобы прийти к "отцу" с новорожденным на руках и со словами:
- Поздравляю, сэр, у вас родился сын.
Фредерик, лишь мельком взглянув на младенца, сказал:
- Прекрасно. Отдайте его Мэри.
А Дора, как только получила разрешение от старшей повитухи, вошла в комнату к Бригитте. Она подошла к кровати и сочувственно взяла её за руку. Бригитта повернула к Доре измученное лицо и сказала:
- Мальчик. Я родила мальчика.
После этих слов она тихо заплакала. Дора же лишь молча гладила Бригитту по руке.
Потом Дора долго смотрела на спящего младенца, в личике которого уже были видны черты её брата Питера. Она отчего-то боялась даже прикоснуться к нему. Несмотря на понимание того, что скоро она будет объявлена матерью этого малыша, никакого пробуждения материнского инстинкта Дора в себе не нашла.
А его истинная мать погрузилась в какое-то апатичное молчание. Она не сделала попыток навестить сына или поговорить о чём-то с лордом Фредериком, Дорой, или даже кормилицей.
Уже через пару дней странное семейство покинуло поместье в сопровождении Мэри. Таким составом они доехали до городка Ипсвич, в котором граф заселил всех в гостиницу и, вооружившись газетой с местными объявлениями, нашёл новую кормилицу. Здесь дороги путников расходились. Мэри, получив свой заработок, поехала обратно в карете, взятой из занимаемого ими ранее поместья. Фредерик с Дорой в одной карете, и новая кормилица, держащая на руках младенца, во второй, отправились домой уже как семья Фосбери с новорожденным сыном.
А Бригитта осталась одна, прижимая к себе сумку с крупной денежной суммой, и сидя на сундуке со своими вещами у стоянки рейсовых пассажирских дилижансов, чтобы сесть в первый же попавшийся из них.
Зима в графство Оддбэй пришла со слякотью, промозглым воздухом и периодическим ледяным дождём. В общем всем тем, что бригантцы называют "мистер Пневмония", с ударением на букву "о".
Майкл назначил всем работникам консервного завода и мебельной фабрики разовую выплату, чтобы они утеплились, обновив обувь, верхнюю одежду, перчатки и зонты, а также постановил держать возле рабочих цехов большие чайники, постоянно наполненные горячей кипячёной водой. И всё равно, нет-нет, да и звучал среди работников хриплый кашель, который буквально выводил Майкла из себя.
Чаще всего Майкл теперь проводил время на развивающейся мебельной фабрике. Сначала он вступил в долю собственности с бывшим владельцем мебельного цеха, а потом и вовсе выкупил его полностью, благо бывшему собственнику этот цех приносил мало прибыли и цена его доли была невысока. Только после этого Майкл, практически остановив работы по производству мебели из досок, наказал мастерам экспериментировать со смесями опилок, древесной стружки, казеинового клея и горячего пресса. Майкл не знал, в какой пропорции надо всё это смешивать и как именно обрабатывать, чтобы в итоге получилась глакая древесно-стружечной плита, или, сокращённо, дсп, но на словах рассказал, к чему нужно стремиться.
Устроивший его результат получился сравнительно быстро - ничего особо сложного в производстве дсп не было. После этого Майкл выдал примерный перечень того, где можно использовать получившийся материал уже в таком виде. И хотя его производство из дармовых опилок и стружки было несравнимо дешевле закупаемого в других областях дерева, перспективной целью Майкла было производство мебели из дсп. А для этого нужно было научиться покрывать эти плиты деревянным шпоном.
Тогда Майкл предложил мастерам задействовать имеющиеся в цеху широкие острые рубанки и валы, которые сейчас использовались для придания округлой формы деревянным заготовкам для последующего применения, к примеру, в качестве ножек для столов или балясин для перил. В итоге, после долгих мучений, экспериментов, подгонок и прочего, у них получилось созданным станком снимать очень тонкий слой с вращающейся круглой деревянной заготовки, а потом мочить его и высушивать при определённой температуре, чтобы получившийся шпон не рассыпался и не деформировался, а сохранял целостность и эластичность, пригодную для того, чтобы быть наклеенным на лист дсп.
Когда мастера-мебельщики, пряча довольные улыбки, показали приехавшему утром Майклу первый большой щит дсп, красующийся наклеенным на него и покрытым лаком тонким шпоном, в результате чего он по виду напоминал неправдоподобно широкую доску из этого дерева, радости Майкла не было предела. Он смеялся, хлопал мастеров по плечам и поздравлял их всех с началом новой эпохи в производстве мебели.
И началось. Майклу хватило лишь грубо набросать несколько эскизов предметов, которые он хочет производить здесь в первую очередь, а дальше мастера сами быстро подхватили и усовершенствовали его идеи. Никакими "авангардными" линиями этой мебели Майкл решил головы местных умельцев не заморачивать, следуя распространённой бригантской поговорке "Если ты в Риме, веди себя как римлянин".
Население привыкло к определённым формам и предметам мебели - практически их оно и получало в итоге. Комоды, шкафы, столы, горки, этажерки и прочее. Разумеется, даже по виду такая мебель не могла сравниться в красоте с иными шедеврами, выходящими из-под резца мастеров-краснодеревщиков, но расчёт Майкла делался не на дворцы и замки, а на более массового и менее платёжеспособного потребителя.
В своём графстве, а также в крупных городах соседей Майкл арендовал помещения под магазины - мебельные салоны. Цены на изделия Майкл установил максимально высокими, учитывая пока не очень большой объём выпуска этих товаров, но такие, чтобы она всё-таки продавалась. Главным же при этом была реклама его будущей массовой продукции.
Неожиданно его дсп запросили строители прибрежной гостиницы, которые сочли, что из этих плит очень удобно делать тонкие межкомнатные перегородки в пределах одного гостиничного номера - в результате выходила существенная экономия строительного материала, места внутри номеров и времени строительства, не говоря уж о его стоимости.
Граф Вилей Оддбэй неоднократно спрашивал у сына, как ему в голову приходят все эти необычные задумки, на что Майкл шутя отвечал, что после той незабываемой "аварии" с каретой его мозги, очевидно, перетряхнулись, потеряли часть памяти, и стали по-другому видеть то, что видели раньше.
А сами идеи, воплощаемые им, - объяснял Майкл, - всё равно как бы лежат на поверхности, и очень скоро были бы внедрены - не им, так другими. Например, в мире уже давно изготавливался картон из измельчённого дерева, музыкальные инструменты, а также фанера из склеенных между собой грубых листов деревянного шпона, так что до изобретения дсп оставался один шаг. То же самое и с консервами.
Дора кратко рассказала мужу обо всём, что случилось в столице и о своём чувстве вины от причастности к этим событиям.
- Это будет мой родной племянник или племянница, и я хочу, чтобы он или она жил здесь, со мной, раз не сможет жить со своими родителями, - горячо, но твёрдо сказала Дора.
- Но, моя душа, герцог Крэйбонг не позволит огласить, что это будет твой племянник - ребёнок его сына.
- Значит... я усыновлю его. Фредерик, прошу тебя поддержать меня, иначе я никогда не смогу жить более спокойно, зная, что этот маленький человечек просто выброшен.
- Нет, Дора, - подумав, ответил лорд Фосбери, - мне не нужен в замке потенциальный источник грандиозного скандала. Эта твоя подруга, похоже, совершенно легкомысленная и неуправляемая особа, и что ей взбредёт в голову завтра - один бог ведает. Да и герцог, я думаю, будет того же мнения и не позволит нам усыновить это дитя, а идти с ним на конфликт у меня нет никакого желания.
- Тогда... - Дора на мгновение зажмурилась, - Фредерик, я сама не верю в то, что сейчас говорю это, но поверь, я совершенно серьёзна и у меня было много времени подумать, - она сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, - Я разведусь с тобой, Фредерик. Уеду в поместье из своего приданого и возьму заботу об этом ребёнке только на себя.
Граф встал, гневно сверкнул глазами на жену, хлопнул газетой о стол и вышел из комнаты.
Через час, после разговора лорда Фредерика с Питером, из Фосбери был сделан срочный вызов для Бригитты. Беременная женщина вышла из кареты во двор замка ночью, была встречена лично Питером и провождена в кабинет графа. Хозяева замка позаботились при этом, чтобы никто из слуг её не видел.
Бригитта согласилась родить младенца и отказаться от него при условии выделения ей весьма большой денежной суммы, с которой она могла бы хорошо устроиться в любом месте страны, кроме столицы, герцогства Крэйбонг и графства Фосбери. Её ребёнок будет выдан за рождённого Дорой от своего законного мужа - никакого формального усыновления не будет.
К слову сказать, Бригитта просила вначале оставить её здесь вместе с ребёнком и клятвенно обещала не сообщать никому, кто его отец, но лорд Фредерик категорически отмёл этот вариант. Сама же Бригитта видела, что Питер явно стал испытывать к ней неприязнь и рассчитывать на его поддержку ей более не приходится. У неё осталась только одна надежда - на Дору, которая не присутствовала при этом разговоре, а значит, за неё всё решает муж, здесь и сейчас. В противном случае Бригитта не получит ничего, кроме разбитой жизни, и её слабый шантаж, скорее всего, будет неосуществим, когда она останется одна перед сильными мира сего. Во всяком случае граф прямо указал ей на это - ему не было нужды разводить политес перед этой женщиной, он никак не был причастен к её положению, у него не было кровнородственной связи с Крэйбонгами и их репутация его заботила мало. Поэтому тон его был резок, холоден, и даже несколько презрителен.
Перед рассветом кареты с Дорой, Фредериком, Бригиттой и Питером покинули замок Фосбери. С крыльца долго смотрела им вслед поражённая новостями леди Элизабет.
Глава 4
Герцог Крэйбонг был в целом удовлетворён тем, как всё разрешилось. Несмотря ни на что, ему было приятно, что его внук или внучка будут считаться таковыми вполне официально, с небольшими поправками, о которых будут знать только в узком кругу семей Крэйбонг и Фосбери. Что бы ни говорил герцог своему сыну, ему было бы тяжело принять иное решение, которым он грозился, и вовсе не факт, что все угрозы он бы исполнил в полной мере, оставив новорожденного ребёнка вовсе без присмотра. Впрочем, он в этом никому бы не признался.
Герцог лишь испытывал сочувствие к Доре, которой придётся всю жизнь расплачиваться за легкомыслие его сына. Тем более, как недавно открылось ему при свежем взгляде на неё и лорда Фредерика, она уже была "обязана" отцу не сказать чтобы счастливым браком. "Думаю, мне придётся не легко отвечать на том свете Софии о том, как я обошёлся с её дочерью" - впервые подумал герцог.
Из столичного дома Крэйбонгов Питер уехал служить в посольство Бригантии в Пруссии, а кратко гостившие граф и графиня Фосбери, прихватившие с собой после этого Бригитту - в одно из отдалённых поместий Уобёрнского аббатства - вотчины герцогов Бедфордских. Там они втроём поселились под чужими именами, причём граф выказался перед слугами мужем Бригитты, и стали ожидать рождения ребёнка.
Отношения между всеми троими были натянутыми. Лорд Фредерик не мог простить жене того давления, которое она на него оказала и той угрозы развода, которую при этом использовала. К Бригитте же он относился и вовсе как к пустому месту.
Дора сама испытывала стыд перед мужем за то, что свалила на его голову все эти проблемы и заставила их решать, приняв обязательства длиною в жизнь. Вдобавок она внутренне не чувствовала себя готовой к материнству, ей никогда ранее не приходилось заботиться о детях, и, положа руку на сердце, она не испытывала радости от скорой перспективы стать матерью для чужого ребёнка. Поэтому она мало общалась с Бригиттой, и никаких дружеских разговоров с ней не вела.
Бригитта тоже отнюдь не была счастлива. Напротив, она была зла. И злилась она буквально на всех - на Питера, на его отца герцога, и даже на Дору с её мужем, которые скоро заполучат ребёнка, выношенного и рождённого ею. Не злилась Бригитта только лишь на се6я. Себя она считала жертвой всех этих богатых людей, отнимающих дитя у его матери. Её раздражал один только вид Доры, прогуливающейся сейчас по саду в богатой одежде и с ракеткой в руке, которой та отбивала резиновый мячик о подмёрзшую с утра землю. Та самая Дора, которая ещё недавно помнилась ей дворничихой в заношенных валенках и полушубке.
Бригитта представила, как через пару лет Дора так же будет прогуливаться, но уже рядом с нею будет находиться малыш. Её, Бригитты, малыш, которого все будут считать ребёнком Доры. Женщина разрыдалась и со злостью оттолкнула чашку с водой, которую ей протянула служанка.
Она не в первый раз срывала зло на этой служанке, только потому что не могла сорвать его на ком-либо из тех, кого считала виновными в своём несчастье. Она попыталась начинать заговаривать с Дорой с тем, чтобы окончить этот разговор истерикой, но Дора с самых первых слов пресекала любые попытки бесед и уходила, словно бы за что-то сердясь на неё.
Бригитта чувствовала себя совершенно одинокой и брошенной, словно вернулся тот момент её жизни, когда она узнала о том, что не является дочерью герцога и в перспективе у неё только монастырь, и то - в лучшем случае. Она попыталась подойти с разговором к графу Фредерику, задав вопрос о том, куда ей лучше будет уехать после рождения ребёнка, но тот лишь встряхнул развёрнутой газетой и холодно ответил, что не желает об этом ни думать, ни знать, как не желает потом видеть Бригитту никогда в своей жизни. При этом его не тронули рыдания Бригитты, с которыми она встретила его слова.
Слуги в поместье часто шептались между собой о том, что более странной семьи, чем эта, им, пожалуй, не приходилось видеть. Что рядом с этой непонятной супружеской парой делает их юная, как им сказали, дальняя родственница, тоже было совершенно не ясно. Слуги строили самые разные предположения, нагромождая одну фантазию на другую, чем и развлекались во всякое свободное время.
За пару недель до родов в занимаемом ими доме поселились две женщины, которые должны были помочь Бригитте разрешиться от бремени. Главная из них, высокая и дородная дама, осмотрев Бригитту, нашла положение ребёнка правильным и сообщила Фредерику, что осложнений в родах, по её осторожному прогнозу, быть не должно.
В ближайшей деревне Фредерик нашёл кормилицу - женщину по имени Мэри, недавно родившую собственного, третьего по счёту, дитя и согласившуюся проехать вскоре до города Ипсвич, кормя по дороге ещё одного ребёнка, помимо своего, а потом вернуться обратно к своей семье.
Ребёнок родился в начале января. Лорд Фредерик на время родов удалился в другой конец поместья, а Дора в сильном испуге бегала по его коридорам и за дверью, где долго кричала роженица. Искать поддержки у Фредерика ей не пришло в голову, возможно потому, что она до сих пор не помирилась с мужем, да для этого и не было условий при тех ролях, которые они исполняли перед слугами.
Младшей повитухе пришлось проделать довольно длинный путь по коридорам поместья, чтобы прийти к "отцу" с новорожденным на руках и со словами:
- Поздравляю, сэр, у вас родился сын.
Фредерик, лишь мельком взглянув на младенца, сказал:
- Прекрасно. Отдайте его Мэри.
А Дора, как только получила разрешение от старшей повитухи, вошла в комнату к Бригитте. Она подошла к кровати и сочувственно взяла её за руку. Бригитта повернула к Доре измученное лицо и сказала:
- Мальчик. Я родила мальчика.
После этих слов она тихо заплакала. Дора же лишь молча гладила Бригитту по руке.
Потом Дора долго смотрела на спящего младенца, в личике которого уже были видны черты её брата Питера. Она отчего-то боялась даже прикоснуться к нему. Несмотря на понимание того, что скоро она будет объявлена матерью этого малыша, никакого пробуждения материнского инстинкта Дора в себе не нашла.
А его истинная мать погрузилась в какое-то апатичное молчание. Она не сделала попыток навестить сына или поговорить о чём-то с лордом Фредериком, Дорой, или даже кормилицей.
Уже через пару дней странное семейство покинуло поместье в сопровождении Мэри. Таким составом они доехали до городка Ипсвич, в котором граф заселил всех в гостиницу и, вооружившись газетой с местными объявлениями, нашёл новую кормилицу. Здесь дороги путников расходились. Мэри, получив свой заработок, поехала обратно в карете, взятой из занимаемого ими ранее поместья. Фредерик с Дорой в одной карете, и новая кормилица, держащая на руках младенца, во второй, отправились домой уже как семья Фосбери с новорожденным сыном.
А Бригитта осталась одна, прижимая к себе сумку с крупной денежной суммой, и сидя на сундуке со своими вещами у стоянки рейсовых пассажирских дилижансов, чтобы сесть в первый же попавшийся из них.
ЧАСТЬ 8
Глава 1
Зима в графство Оддбэй пришла со слякотью, промозглым воздухом и периодическим ледяным дождём. В общем всем тем, что бригантцы называют "мистер Пневмония", с ударением на букву "о".
Майкл назначил всем работникам консервного завода и мебельной фабрики разовую выплату, чтобы они утеплились, обновив обувь, верхнюю одежду, перчатки и зонты, а также постановил держать возле рабочих цехов большие чайники, постоянно наполненные горячей кипячёной водой. И всё равно, нет-нет, да и звучал среди работников хриплый кашель, который буквально выводил Майкла из себя.
Чаще всего Майкл теперь проводил время на развивающейся мебельной фабрике. Сначала он вступил в долю собственности с бывшим владельцем мебельного цеха, а потом и вовсе выкупил его полностью, благо бывшему собственнику этот цех приносил мало прибыли и цена его доли была невысока. Только после этого Майкл, практически остановив работы по производству мебели из досок, наказал мастерам экспериментировать со смесями опилок, древесной стружки, казеинового клея и горячего пресса. Майкл не знал, в какой пропорции надо всё это смешивать и как именно обрабатывать, чтобы в итоге получилась глакая древесно-стружечной плита, или, сокращённо, дсп, но на словах рассказал, к чему нужно стремиться.
Устроивший его результат получился сравнительно быстро - ничего особо сложного в производстве дсп не было. После этого Майкл выдал примерный перечень того, где можно использовать получившийся материал уже в таком виде. И хотя его производство из дармовых опилок и стружки было несравнимо дешевле закупаемого в других областях дерева, перспективной целью Майкла было производство мебели из дсп. А для этого нужно было научиться покрывать эти плиты деревянным шпоном.
Тогда Майкл предложил мастерам задействовать имеющиеся в цеху широкие острые рубанки и валы, которые сейчас использовались для придания округлой формы деревянным заготовкам для последующего применения, к примеру, в качестве ножек для столов или балясин для перил. В итоге, после долгих мучений, экспериментов, подгонок и прочего, у них получилось созданным станком снимать очень тонкий слой с вращающейся круглой деревянной заготовки, а потом мочить его и высушивать при определённой температуре, чтобы получившийся шпон не рассыпался и не деформировался, а сохранял целостность и эластичность, пригодную для того, чтобы быть наклеенным на лист дсп.
Когда мастера-мебельщики, пряча довольные улыбки, показали приехавшему утром Майклу первый большой щит дсп, красующийся наклеенным на него и покрытым лаком тонким шпоном, в результате чего он по виду напоминал неправдоподобно широкую доску из этого дерева, радости Майкла не было предела. Он смеялся, хлопал мастеров по плечам и поздравлял их всех с началом новой эпохи в производстве мебели.
И началось. Майклу хватило лишь грубо набросать несколько эскизов предметов, которые он хочет производить здесь в первую очередь, а дальше мастера сами быстро подхватили и усовершенствовали его идеи. Никакими "авангардными" линиями этой мебели Майкл решил головы местных умельцев не заморачивать, следуя распространённой бригантской поговорке "Если ты в Риме, веди себя как римлянин".
Население привыкло к определённым формам и предметам мебели - практически их оно и получало в итоге. Комоды, шкафы, столы, горки, этажерки и прочее. Разумеется, даже по виду такая мебель не могла сравниться в красоте с иными шедеврами, выходящими из-под резца мастеров-краснодеревщиков, но расчёт Майкла делался не на дворцы и замки, а на более массового и менее платёжеспособного потребителя.
В своём графстве, а также в крупных городах соседей Майкл арендовал помещения под магазины - мебельные салоны. Цены на изделия Майкл установил максимально высокими, учитывая пока не очень большой объём выпуска этих товаров, но такие, чтобы она всё-таки продавалась. Главным же при этом была реклама его будущей массовой продукции.
Неожиданно его дсп запросили строители прибрежной гостиницы, которые сочли, что из этих плит очень удобно делать тонкие межкомнатные перегородки в пределах одного гостиничного номера - в результате выходила существенная экономия строительного материала, места внутри номеров и времени строительства, не говоря уж о его стоимости.
Граф Вилей Оддбэй неоднократно спрашивал у сына, как ему в голову приходят все эти необычные задумки, на что Майкл шутя отвечал, что после той незабываемой "аварии" с каретой его мозги, очевидно, перетряхнулись, потеряли часть памяти, и стали по-другому видеть то, что видели раньше.
А сами идеи, воплощаемые им, - объяснял Майкл, - всё равно как бы лежат на поверхности, и очень скоро были бы внедрены - не им, так другими. Например, в мире уже давно изготавливался картон из измельчённого дерева, музыкальные инструменты, а также фанера из склеенных между собой грубых листов деревянного шпона, так что до изобретения дсп оставался один шаг. То же самое и с консервами.
