Кай вдохнул — солёный, жёсткий воздух, смешанный с брызгами. Кашель сотрясал грудь, из носа текла вода. Рядом Мира кашляла, выплёвывая солёную жижу.
— Греби! — крикнула она. — За рифы!
Они поплыли. Вода швыряла их, как щепки, но они держались друг за друга — не потому, что хотели, а потому, что иначе их разнесло бы.
Рифы приближались. Кай видел острые края, на которых уже висели обломки — доски, мешки, чьи-то тела. «Гордый» трещал за спиной — мачты ломались, паруса рвались.
— Держись! — крикнул Кай, уходя под волну.
Она накрыла их обоих. Под водой было темно и тихо — только глухой гул, далёкий, как землетрясение. Кай ощутил, как Мира вцепилась ему в плечо — её пальцы врезались в кожу даже сквозь мокрую куртку.
Они вынырнули вместе. Волна подняла их на гребень и швырнула вперёд.
Кай ударился ногой о камень — боль пронзила голень, острая, до тошноты. Он не закричал, только закусил губу и потянул Миру за собой. Она ухватилась за выступ, подтянулась — и вытащила его следом.
Вода здесь была мельче — по пояс, потом по колено. Волны уже не били, просто катились по гальке, выдыхая пеной.
Они выбрались на берег.
Кай упал на колени, потом на спину. Лёгкие работали как кузнечные мехи — хрипло, с надрывом. Из раны на ноге сочилась кровь, смешиваясь с водой, но боли он почти не чувствовал — только тяжесть во всём теле и звон в ушах.
Мира стояла на четвереньках, тяжело дышала. Её лицо было бледным, губы синими. Волосы выбились из узла, налипли на лоб, закрывая шрам. Она смотрела на Кая — не колюче, не оценивающе. Просто смотрела.
— Ты меня спасла, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, чужо.
— Ты бы сделал то же, — ответила Мира.
— Я прыгнул первым.
— И чуть не утонул.
Кай хотел возразить, но не нашёл слов. Вместо этого он сказал:
— Кай.
— Что?
— Меня зовут Кай.
Мира посмотрела на него долго. Потом кивнула.
— Мира.
Они лежали на мокрой гальке, в двух шагах от чёрных скал. За их спиной догорал «Гордый» — последние обломки уходили под воду.
Кай закрыл глаза.
В ушах всё ещё шумело море.
ГЛАВА 3. БЕРЕГ
Туман не рассеивался — он ждал. — Остров встречает их тишиной и белой стеной. Ни криков птиц, ни шума прибоя — только ожидание. Напряжение, с которого начинается настоящее
Кай открыл глаза.
Он не помнил, когда закрыл их. Над головой — серое небо, низкое, тяжёлое. Ни просвета, ни солнца. Только однородная пелена, которая давила на глаза и не давала понять, день сейчас или уже утро.
Он лежал на спине. Под спиной — не галька, а песок. Мелкий, сырой, липкий. Кай пошевелил пальцами — они увязли, не сгибались. Холодно. Очень холодно. И сыро — одежда промокла насквозь, прилипла к телу, и каждый вздох отдавался влажным холодом по рёбрам.
Он попробовал вдохнуть глубже — грудную клетку сковало. Ребро. То самое, которым он ударился о мачту в шторм. Сейчас оно саднило тупой, ноющей болью, которая разливалась по всему боку при каждом движении. Кай осторожно провёл ладонью по рёбрам — под пальцами ничего не хрустнуло, значит, не сломано. Просто ушиб. Будет болеть неделю, может, две.
Кай сел. Мир качнулся — голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он замер, дождался, пока всё устаканится. Потом огляделся.
Берег был пустынным.
Песчаная полоса тянулась вдоль скал — чёрных, острых, похожих на сломанные зубы. Вода уходила от берега спокойно, без волн — только лёгкая рябь, которая лизала песок и откатывалась назад. Там, где море встречалось с туманом, не было видно горизонта. Только серая стена, плотная, как войлок. Туман висел низко — казалось, можно протянуть руку и потрогать его. Он пах сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, приторным.
Вокруг, на десяток саженей, были разбросаны обломки «Гордого».
Доски, щепки, мешки. Ящик, разбитый вдребезги — из него высыпались гвозди и куски пакли. Сломанная рея, обмотанная обрывками паруса. Кай узнал кусок резной фигуры с носа — женская голова с синими глазами, расколотая пополам, валялась лицом в песок. От синей краски остались только чешуйки.
Запах стоял тяжёлый — соль, водоросли, и ещё что-то сладковатое, тошнотворное. Кай понял, что это: перец и корица. Мешки со специями разорвало, и их содержимое смешалось с мокрым песком и кровью. Пряный запах смешивался со смрадом смерти, и от этого сочетания мутило.
Потому что трупов было много.
Кай насчитал четыре тела в пределах видимости. Одно лежало у кромки воды — волны накатывали, переворачивали его с боку на бок, как куклу. Второе — на спине, в десяти шагах, руки раскинуты, лицо разбито — череп проломлен, из провала сочится тёмное, почти чёрное. Третье — между камней, ноги неестественно вывернуты, одна рука оторвана. Четвёртое — у самой скалы, накрытое обрывком паруса.
Кай подошёл к третьему трупу, наклонился. Парень, молодой — тот самый, с испуганными глазами, которого он видел на палубе. Теперь его глаза смотрели в никуда, затянутые мутной пеленой. Кай перевернул тело — на шее, под ухом, были тёмные полосы, похожие на следы пальцев. Слишком ровные, чтобы быть случайными.
Он не стал думать об этом сейчас. Встал, огляделся.
Он нашёл Хмура.
Боцман лежал на животе, лицом в песок, и не двигался. Кай подошёл, перевернул его на спину. Глаза открыты, остекленевшие. Шея сломана — голова болталась, как на нитке. Хмур, который держал команду в узде одной силой своего кулака, умер так же, как и все: его швырнуло о скалы, и он сломал себе шею. Кай смотрел на его лицо — спокойное, почти умиротворённое. Впервые без каменного выражения.
Бражника не было.
Кай обошёл берег — вдоль кромки воды, потом ближе к скалам. Заглянул под нависший камень, проверил расщелины. Старого пьяницы нигде не оказалось. Ни тела, ни следов. Исчез. Как и старик в дорогом плаще. Как капитан Ярополк.
Кай остановился, вытер пот со лба. Рука дрожала. От холода или от усталости — он не понял. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу. Он не пил со вчерашнего дня, а вчера — только солёную воду, которую выплюнул.
Потом вспомнил про Миру.
Она лежала в двадцати шагах от того места, где он очнулся. На животе, лицом в песок. Волосы, выбившиеся из узла, разметались по мокрому песку. Одна рука вытянута вперёд, вторая поджата под грудь.
Кай подошёл, опустился на корточки. Дотронулся до её плеча. Пальцы коснулись мокрой, холодной ткани.
— Эй.
Она не шевельнулась.
— Мира.
Он тронул сильнее — перевернул её на спину. Глаза закрыты, лицо бледное, с синевой под скулами, губы синие. Но грудь поднималась и опускалась — медленно, ровно. Жива.
Кай проверил пульс на шее — кожа ледяная, но пульс есть. Слабый, но есть.
Он похлопал её по щеке. Сначала осторожно, потом сильнее.
— Просыпайся.
Мира дёрнулась, кашлянула. Изо рта потекла вода, смешанная с песком. Она открыла глаза — сначала мутные, пустые. Потом фокус вернулся, и взгляд стал прежним — тяжёлым, цепким.
— Где мы? — спросила она. Голос прохрипел, как ржавая дверь.
— На берегу, — сказал Кай. — Остров.
— Остальные?
— Никого. Кроме нас.
Мира села, поморщилась, прижала руку к левому боку. Кай заметил, что она не наступает на раненую ногу — просто придерживает рёбра. Тоже ударилась. Она дышала часто и неглубоко — значит, больно.
Она огляделась. Профессионально, быстро — сначала море, потом скалы, потом обломки, потом трупы.
— Туман, — сказала она. — Плотный. С моря не видно берега.
— Мы тоже не видим море.
— Это хуже.
Она помолчала, сжимая и разжимая пальцы. Кай понял — она проверяет, всё ли работает. Руки, ноги, голова. Потом провела ладонями по лицу, стряхивая песок.
— Как ты? — спросил он.
— Жива, — ответила Мира. — У тебя нога.
Кай посмотрел вниз. Штанина на правой голени была разорвана, край пропитался тёмным. Он оттянул ткань — под ней оказалась глубокая ссадина, не кровоточащая, но грязная. Песок набился в рану, края покраснели, припухли.
— Царапина, — сказал он.
— Врёшь, — ответила Мира.
Она встала, осторожно, опираясь на здоровую ногу. Подошла к нему, наклонилась, посмотрела на рану.
— Песок вымыть надо. Иначе загноится.
— Водой?
— Солёной. — Мира поморщилась. — Будет больно.
— Знаю.
Она не стала помогать. Просто кивнула, отвернулась и пошла вдоль берега, осматривая обломки.
Кай остался сидеть на песке. Он посмотрел на море, потом на ногу. Сглотнул — в горле пересохло окончательно. Пить хотелось так, что сводило желудок. Но вода была только во фляге, которую ещё надо найти.
Он смотрел, как Мира двигается — слегка припадая на левую ногу, но держась прямо. Она подошла к трупу матроса у кромки воды, наклонилась, что-то разглядывала. Потом перешла к следующему.
Кай попытался встать. Раненая нога заболела сразу — острая, режущая боль от ступни до колена. Он закусил губу, встал, перенеся вес на здоровую. Сделал несколько шагов. Морщась, но терпя. Сделал ещё несколько — до кромки воды, набрал в ладонь солёной воды, вылил на рану.
Огонь.
Боль взорвалась в голени, поднялась до бедра, обожгла всё тело. Кай зашипел сквозь зубы, зажмурился, вцепился свободной рукой в камень. Соль жгла живую плоть, вымывая песок из глубины раны. Он стиснул зубы так, что челюсть заболела. Потом ещё раз — набрал, вылил. Ещё. Пока песок не перестал вымываться.
Когда он открыл глаза, Мира стояла рядом.
— Зря ты так, — сказала она. — Можно было кипячёной.
— Где?
Она не ответила. Протянула ему флягу — кожаную, плотно закрученную.
— Пей.
Кай взял, открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом кожи, но чистой. Он сделал ещё три глотка, потом вернул.
— Нашли, — сказала она. — Одну. Ещё есть пустая.
Кай кивнул, вытер рот рукавом.
Мира тем временем уже обыскала половину берега.
Она нашла вторую флягу — пустую, бросила. Нашла обрывок паруса, сложила его, сунула под мышку. Нашла верёвку — саженей пять, пропитанную водой, но крепкую. Нашла доску, которую можно использовать как рычаг.
Потом подошла к Каю.
— Я видела тубус, — сказала она.
Кай не ответил.
— У тебя. Из-под куртки торчит.
Он опустил взгляд. Тубус — кожаный, герметичный — вывалился из-за пазухи, когда он наклонялся. Кай спрятал его обратно.
— У тебя тоже, — сказал он.
Мира не отрицала. Она просто посмотрела на него — и отвела взгляд первой.
— Покажем друг другу? — спросила она.
— Потом, — ответил Кай. — Не сейчас.
Мира кивнула. Она не спорила.
К вечеру — или тому, что здесь называлось вечером — туман сгустился настолько, что берег сузился до десяти шагов. Всё, что дальше, превратилось в серую стену. Туман лез в нос, в рот, оседал на одежде мелкими каплями. Кай поймал себя на том, что дышит чаще — воздух был тяжёлым, влажным, не хотел входить в лёгкие.
Где-то там, за этой стеной, шумело море — ровно, спокойно, будто не было никакого шторма.
Кай развёл костёр. Высек искру кресалом, раздул трут, поджёг щепки. Огонь занялся быстро — доски были сухими, обрывки паруса вспыхнули как порох.
Мира села у огня, поджав ноги, и протянула руки к пламени. Её пальцы были синими от холода. Она сжимала и разжимала их, разгоняя кровь.
— Я не думала, что выживу, — сказала она.
— Я тоже, — ответил Кай.
Она посмотрела на него.
— Ты прыгнул первым.
— И чуть не утонул.
— Я вытащила тебя.
— Знаю.
Мира помолчала.
— Значит, мы квиты, — сказала она.
Кай хотел ответить, но не успел.
Где-то в темноте, за стеной тумана, что-то крикнуло. Резко, коротко. Не чайка. Не ветер.
Мира замерла.
— Что это? — спросила она шёпотом.
Кай прислушался. Тишина. Только треск дров и шум прибоя.
— Не знаю, — сказал он. — Может, показалось.
Мира не ответила. Она смотрела в темноту, не отводя глаз. Её рука легла на нож.
Они сидели у костра, и каждый думал о своём. Кай — о карте, которую не показывал. О правителе, который послал его. О том, что он не вернётся без Сердца. А с Сердцем — не вернётся тем, кем был. Мира — о фляге с водой, которую нашла, и о том, сколько дней они продержатся. И о следах на шее матроса, которые не были случайными.
Никто не знал ответов.
Кай подвинулся ближе к огню — не потому, что замёрз. Потому что темнота за спиной стала слишком плотной.
— Ложись, — сказал он. — Я посторожу.
— Ты ранен, — ответила Мира.
— Я посплю потом.
Она посмотрела на него долго. Потом кивнула, свернулась калачиком на песке, подложив под голову обрывок паруса.
— Буди, если услышишь что-то, — сказала она.
— Услышу — разбужу.
Мира закрыла глаза. Её дыхание выровнялось почти сразу — усталость взяла своё.
Кай сидел у костра, смотрел на тёмную стену тумана и слушал тишину. Море шумело ровно, спокойно. Голоса молчали.
Пока молчали.
Он думал о том, что у них есть семь дней. О том, что первый уже прошёл — на берегу, среди трупов и обломков. И о том, что он не знал, как отсюда выбраться.
Но он знал, что должен.
ГЛАВА 4. ГОЛОСА ИЗ ТУМАНА
Ты тоже слышишь? — спросил он. — Тишину. — Первая ночь на острове. Они прислушиваются к себе и друг к другу. Зарождающееся доверие.
Кай не заметил, когда сомкнул глаза. И открыл их от того, что стало слишком тихо. Костёр почти погас — только угли, слабое тление в пепле. Но не холод разбудил его. Тишина. Не было шума прибоя. Не было ветра. Даже дрова не трещали. Мира спала. Дышала. А больше — ни звука. И туман… Туман стал ещё плотнее, если такое возможно. Серая стена подступила ближе, сжала берег до нескольких шагов. Кай не видел ни моря, ни скал — только мокрый песок у ног и круги света от умирающих углей.
Мира спала, свернувшись калачиком, подложив под голову обрывок паруса. Её дыхание было ровным, но Кай заметил, что во сне она хмурится — будто даже отдыхая, продолжала кого-то допрашивать.
Он потянулся к костру, чтобы подбросить дров, и замер.
Тишина.
Не было шума прибоя. Не было ветра. Не было ничего — только вакуум, пустота, которая давила на уши. Кай слышал своё сердце — глухо, тяжело. И чужое дыхание.
Не Миры.
Чьё-то ещё.
— Кай...
Голос пришёл не со стороны. Внутри головы. Прямо в ухо, хотя рядом никого не было.
Кай вскочил, выхватил нож. Огляделся — никого. Туман, песок, угли. Мира не проснулась.
— Кай...
Снова. Тот же голос. Женский? Мужской? Не понять. Шёпот, растянутый, как резина.
— Кто здесь? — спросил Кай. Голос прозвучал хрипло, чужим.
Тишина.
Потом — смешок. Тонкий, скрипучий, как ржавая петля.
— Хороший ножик. Ты им кого-нибудь уже резал? Или только обещал?
Кай не ответил. Он повернулся на сто восемьдесят градусов, потом ещё раз. Никого.
— Не ищи. Меня здесь нет. Или есть. Как посмотреть.
Кай сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки.
— Проваливай.
— Обижаешь. Я только пришёл.
Рядом зашевелилась Мира. Она села резко, как по команде, и в ту же секунду нож оказался у неё в руке.
— Ты тоже слышишь? — спросил Кай.
— А ты рыбу ловишь? — ответила Мира. Голос спросонья злой, колючий. — Конечно, слышу.
— Он назвал моё имя.
— Меня — тоже. — Она поморщилась, потёрла лицо ладонью. — Не отвечай ему. Не называй своё имя. И не делай того, что он просит.
— А ты откуда знаешь?
— Меня учили. — Мира поднялась, отряхнула песок с колен. — В Сыске. Слушай, запоминай, не верь.
Голос засмеялся снова. Теперь откуда-то слева, из тумана.
— О, у нас тут умные. Я люблю умных. Они дольше живут. Ну, иногда.
Мира повернулась на голос.
— Покажись.
— А ты покажись первая.
— Я не прячусь.
— Греби! — крикнула она. — За рифы!
Они поплыли. Вода швыряла их, как щепки, но они держались друг за друга — не потому, что хотели, а потому, что иначе их разнесло бы.
Рифы приближались. Кай видел острые края, на которых уже висели обломки — доски, мешки, чьи-то тела. «Гордый» трещал за спиной — мачты ломались, паруса рвались.
— Держись! — крикнул Кай, уходя под волну.
Она накрыла их обоих. Под водой было темно и тихо — только глухой гул, далёкий, как землетрясение. Кай ощутил, как Мира вцепилась ему в плечо — её пальцы врезались в кожу даже сквозь мокрую куртку.
Они вынырнули вместе. Волна подняла их на гребень и швырнула вперёд.
Кай ударился ногой о камень — боль пронзила голень, острая, до тошноты. Он не закричал, только закусил губу и потянул Миру за собой. Она ухватилась за выступ, подтянулась — и вытащила его следом.
Вода здесь была мельче — по пояс, потом по колено. Волны уже не били, просто катились по гальке, выдыхая пеной.
Они выбрались на берег.
Кай упал на колени, потом на спину. Лёгкие работали как кузнечные мехи — хрипло, с надрывом. Из раны на ноге сочилась кровь, смешиваясь с водой, но боли он почти не чувствовал — только тяжесть во всём теле и звон в ушах.
Мира стояла на четвереньках, тяжело дышала. Её лицо было бледным, губы синими. Волосы выбились из узла, налипли на лоб, закрывая шрам. Она смотрела на Кая — не колюче, не оценивающе. Просто смотрела.
— Ты меня спасла, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, чужо.
— Ты бы сделал то же, — ответила Мира.
— Я прыгнул первым.
— И чуть не утонул.
Кай хотел возразить, но не нашёл слов. Вместо этого он сказал:
— Кай.
— Что?
— Меня зовут Кай.
Мира посмотрела на него долго. Потом кивнула.
— Мира.
Они лежали на мокрой гальке, в двух шагах от чёрных скал. За их спиной догорал «Гордый» — последние обломки уходили под воду.
Кай закрыл глаза.
В ушах всё ещё шумело море.
ГЛАВА 3. БЕРЕГ
Туман не рассеивался — он ждал. — Остров встречает их тишиной и белой стеной. Ни криков птиц, ни шума прибоя — только ожидание. Напряжение, с которого начинается настоящее
Кай открыл глаза.
Он не помнил, когда закрыл их. Над головой — серое небо, низкое, тяжёлое. Ни просвета, ни солнца. Только однородная пелена, которая давила на глаза и не давала понять, день сейчас или уже утро.
Он лежал на спине. Под спиной — не галька, а песок. Мелкий, сырой, липкий. Кай пошевелил пальцами — они увязли, не сгибались. Холодно. Очень холодно. И сыро — одежда промокла насквозь, прилипла к телу, и каждый вздох отдавался влажным холодом по рёбрам.
Он попробовал вдохнуть глубже — грудную клетку сковало. Ребро. То самое, которым он ударился о мачту в шторм. Сейчас оно саднило тупой, ноющей болью, которая разливалась по всему боку при каждом движении. Кай осторожно провёл ладонью по рёбрам — под пальцами ничего не хрустнуло, значит, не сломано. Просто ушиб. Будет болеть неделю, может, две.
Кай сел. Мир качнулся — голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он замер, дождался, пока всё устаканится. Потом огляделся.
Берег был пустынным.
Песчаная полоса тянулась вдоль скал — чёрных, острых, похожих на сломанные зубы. Вода уходила от берега спокойно, без волн — только лёгкая рябь, которая лизала песок и откатывалась назад. Там, где море встречалось с туманом, не было видно горизонта. Только серая стена, плотная, как войлок. Туман висел низко — казалось, можно протянуть руку и потрогать его. Он пах сыростью, гнилью и чем-то сладковатым, приторным.
Вокруг, на десяток саженей, были разбросаны обломки «Гордого».
Доски, щепки, мешки. Ящик, разбитый вдребезги — из него высыпались гвозди и куски пакли. Сломанная рея, обмотанная обрывками паруса. Кай узнал кусок резной фигуры с носа — женская голова с синими глазами, расколотая пополам, валялась лицом в песок. От синей краски остались только чешуйки.
Запах стоял тяжёлый — соль, водоросли, и ещё что-то сладковатое, тошнотворное. Кай понял, что это: перец и корица. Мешки со специями разорвало, и их содержимое смешалось с мокрым песком и кровью. Пряный запах смешивался со смрадом смерти, и от этого сочетания мутило.
Потому что трупов было много.
Кай насчитал четыре тела в пределах видимости. Одно лежало у кромки воды — волны накатывали, переворачивали его с боку на бок, как куклу. Второе — на спине, в десяти шагах, руки раскинуты, лицо разбито — череп проломлен, из провала сочится тёмное, почти чёрное. Третье — между камней, ноги неестественно вывернуты, одна рука оторвана. Четвёртое — у самой скалы, накрытое обрывком паруса.
Кай подошёл к третьему трупу, наклонился. Парень, молодой — тот самый, с испуганными глазами, которого он видел на палубе. Теперь его глаза смотрели в никуда, затянутые мутной пеленой. Кай перевернул тело — на шее, под ухом, были тёмные полосы, похожие на следы пальцев. Слишком ровные, чтобы быть случайными.
Он не стал думать об этом сейчас. Встал, огляделся.
Он нашёл Хмура.
Боцман лежал на животе, лицом в песок, и не двигался. Кай подошёл, перевернул его на спину. Глаза открыты, остекленевшие. Шея сломана — голова болталась, как на нитке. Хмур, который держал команду в узде одной силой своего кулака, умер так же, как и все: его швырнуло о скалы, и он сломал себе шею. Кай смотрел на его лицо — спокойное, почти умиротворённое. Впервые без каменного выражения.
Бражника не было.
Кай обошёл берег — вдоль кромки воды, потом ближе к скалам. Заглянул под нависший камень, проверил расщелины. Старого пьяницы нигде не оказалось. Ни тела, ни следов. Исчез. Как и старик в дорогом плаще. Как капитан Ярополк.
Кай остановился, вытер пот со лба. Рука дрожала. От холода или от усталости — он не понял. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу. Он не пил со вчерашнего дня, а вчера — только солёную воду, которую выплюнул.
Потом вспомнил про Миру.
Она лежала в двадцати шагах от того места, где он очнулся. На животе, лицом в песок. Волосы, выбившиеся из узла, разметались по мокрому песку. Одна рука вытянута вперёд, вторая поджата под грудь.
Кай подошёл, опустился на корточки. Дотронулся до её плеча. Пальцы коснулись мокрой, холодной ткани.
— Эй.
Она не шевельнулась.
— Мира.
Он тронул сильнее — перевернул её на спину. Глаза закрыты, лицо бледное, с синевой под скулами, губы синие. Но грудь поднималась и опускалась — медленно, ровно. Жива.
Кай проверил пульс на шее — кожа ледяная, но пульс есть. Слабый, но есть.
Он похлопал её по щеке. Сначала осторожно, потом сильнее.
— Просыпайся.
Мира дёрнулась, кашлянула. Изо рта потекла вода, смешанная с песком. Она открыла глаза — сначала мутные, пустые. Потом фокус вернулся, и взгляд стал прежним — тяжёлым, цепким.
— Где мы? — спросила она. Голос прохрипел, как ржавая дверь.
— На берегу, — сказал Кай. — Остров.
— Остальные?
— Никого. Кроме нас.
Мира села, поморщилась, прижала руку к левому боку. Кай заметил, что она не наступает на раненую ногу — просто придерживает рёбра. Тоже ударилась. Она дышала часто и неглубоко — значит, больно.
Она огляделась. Профессионально, быстро — сначала море, потом скалы, потом обломки, потом трупы.
— Туман, — сказала она. — Плотный. С моря не видно берега.
— Мы тоже не видим море.
— Это хуже.
Она помолчала, сжимая и разжимая пальцы. Кай понял — она проверяет, всё ли работает. Руки, ноги, голова. Потом провела ладонями по лицу, стряхивая песок.
— Как ты? — спросил он.
— Жива, — ответила Мира. — У тебя нога.
Кай посмотрел вниз. Штанина на правой голени была разорвана, край пропитался тёмным. Он оттянул ткань — под ней оказалась глубокая ссадина, не кровоточащая, но грязная. Песок набился в рану, края покраснели, припухли.
— Царапина, — сказал он.
— Врёшь, — ответила Мира.
Она встала, осторожно, опираясь на здоровую ногу. Подошла к нему, наклонилась, посмотрела на рану.
— Песок вымыть надо. Иначе загноится.
— Водой?
— Солёной. — Мира поморщилась. — Будет больно.
— Знаю.
Она не стала помогать. Просто кивнула, отвернулась и пошла вдоль берега, осматривая обломки.
Кай остался сидеть на песке. Он посмотрел на море, потом на ногу. Сглотнул — в горле пересохло окончательно. Пить хотелось так, что сводило желудок. Но вода была только во фляге, которую ещё надо найти.
Он смотрел, как Мира двигается — слегка припадая на левую ногу, но держась прямо. Она подошла к трупу матроса у кромки воды, наклонилась, что-то разглядывала. Потом перешла к следующему.
Кай попытался встать. Раненая нога заболела сразу — острая, режущая боль от ступни до колена. Он закусил губу, встал, перенеся вес на здоровую. Сделал несколько шагов. Морщась, но терпя. Сделал ещё несколько — до кромки воды, набрал в ладонь солёной воды, вылил на рану.
Огонь.
Боль взорвалась в голени, поднялась до бедра, обожгла всё тело. Кай зашипел сквозь зубы, зажмурился, вцепился свободной рукой в камень. Соль жгла живую плоть, вымывая песок из глубины раны. Он стиснул зубы так, что челюсть заболела. Потом ещё раз — набрал, вылил. Ещё. Пока песок не перестал вымываться.
Когда он открыл глаза, Мира стояла рядом.
— Зря ты так, — сказала она. — Можно было кипячёной.
— Где?
Она не ответила. Протянула ему флягу — кожаную, плотно закрученную.
— Пей.
Кай взял, открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом кожи, но чистой. Он сделал ещё три глотка, потом вернул.
— Нашли, — сказала она. — Одну. Ещё есть пустая.
Кай кивнул, вытер рот рукавом.
Мира тем временем уже обыскала половину берега.
Она нашла вторую флягу — пустую, бросила. Нашла обрывок паруса, сложила его, сунула под мышку. Нашла верёвку — саженей пять, пропитанную водой, но крепкую. Нашла доску, которую можно использовать как рычаг.
Потом подошла к Каю.
— Я видела тубус, — сказала она.
Кай не ответил.
— У тебя. Из-под куртки торчит.
Он опустил взгляд. Тубус — кожаный, герметичный — вывалился из-за пазухи, когда он наклонялся. Кай спрятал его обратно.
— У тебя тоже, — сказал он.
Мира не отрицала. Она просто посмотрела на него — и отвела взгляд первой.
— Покажем друг другу? — спросила она.
— Потом, — ответил Кай. — Не сейчас.
Мира кивнула. Она не спорила.
К вечеру — или тому, что здесь называлось вечером — туман сгустился настолько, что берег сузился до десяти шагов. Всё, что дальше, превратилось в серую стену. Туман лез в нос, в рот, оседал на одежде мелкими каплями. Кай поймал себя на том, что дышит чаще — воздух был тяжёлым, влажным, не хотел входить в лёгкие.
Где-то там, за этой стеной, шумело море — ровно, спокойно, будто не было никакого шторма.
Кай развёл костёр. Высек искру кресалом, раздул трут, поджёг щепки. Огонь занялся быстро — доски были сухими, обрывки паруса вспыхнули как порох.
Мира села у огня, поджав ноги, и протянула руки к пламени. Её пальцы были синими от холода. Она сжимала и разжимала их, разгоняя кровь.
— Я не думала, что выживу, — сказала она.
— Я тоже, — ответил Кай.
Она посмотрела на него.
— Ты прыгнул первым.
— И чуть не утонул.
— Я вытащила тебя.
— Знаю.
Мира помолчала.
— Значит, мы квиты, — сказала она.
Кай хотел ответить, но не успел.
Где-то в темноте, за стеной тумана, что-то крикнуло. Резко, коротко. Не чайка. Не ветер.
Мира замерла.
— Что это? — спросила она шёпотом.
Кай прислушался. Тишина. Только треск дров и шум прибоя.
— Не знаю, — сказал он. — Может, показалось.
Мира не ответила. Она смотрела в темноту, не отводя глаз. Её рука легла на нож.
Они сидели у костра, и каждый думал о своём. Кай — о карте, которую не показывал. О правителе, который послал его. О том, что он не вернётся без Сердца. А с Сердцем — не вернётся тем, кем был. Мира — о фляге с водой, которую нашла, и о том, сколько дней они продержатся. И о следах на шее матроса, которые не были случайными.
Никто не знал ответов.
Кай подвинулся ближе к огню — не потому, что замёрз. Потому что темнота за спиной стала слишком плотной.
— Ложись, — сказал он. — Я посторожу.
— Ты ранен, — ответила Мира.
— Я посплю потом.
Она посмотрела на него долго. Потом кивнула, свернулась калачиком на песке, подложив под голову обрывок паруса.
— Буди, если услышишь что-то, — сказала она.
— Услышу — разбужу.
Мира закрыла глаза. Её дыхание выровнялось почти сразу — усталость взяла своё.
Кай сидел у костра, смотрел на тёмную стену тумана и слушал тишину. Море шумело ровно, спокойно. Голоса молчали.
Пока молчали.
Он думал о том, что у них есть семь дней. О том, что первый уже прошёл — на берегу, среди трупов и обломков. И о том, что он не знал, как отсюда выбраться.
Но он знал, что должен.
ГЛАВА 4. ГОЛОСА ИЗ ТУМАНА
Ты тоже слышишь? — спросил он. — Тишину. — Первая ночь на острове. Они прислушиваются к себе и друг к другу. Зарождающееся доверие.
Кай не заметил, когда сомкнул глаза. И открыл их от того, что стало слишком тихо. Костёр почти погас — только угли, слабое тление в пепле. Но не холод разбудил его. Тишина. Не было шума прибоя. Не было ветра. Даже дрова не трещали. Мира спала. Дышала. А больше — ни звука. И туман… Туман стал ещё плотнее, если такое возможно. Серая стена подступила ближе, сжала берег до нескольких шагов. Кай не видел ни моря, ни скал — только мокрый песок у ног и круги света от умирающих углей.
Мира спала, свернувшись калачиком, подложив под голову обрывок паруса. Её дыхание было ровным, но Кай заметил, что во сне она хмурится — будто даже отдыхая, продолжала кого-то допрашивать.
Он потянулся к костру, чтобы подбросить дров, и замер.
Тишина.
Не было шума прибоя. Не было ветра. Не было ничего — только вакуум, пустота, которая давила на уши. Кай слышал своё сердце — глухо, тяжело. И чужое дыхание.
Не Миры.
Чьё-то ещё.
— Кай...
Голос пришёл не со стороны. Внутри головы. Прямо в ухо, хотя рядом никого не было.
Кай вскочил, выхватил нож. Огляделся — никого. Туман, песок, угли. Мира не проснулась.
— Кай...
Снова. Тот же голос. Женский? Мужской? Не понять. Шёпот, растянутый, как резина.
— Кто здесь? — спросил Кай. Голос прозвучал хрипло, чужим.
Тишина.
Потом — смешок. Тонкий, скрипучий, как ржавая петля.
— Хороший ножик. Ты им кого-нибудь уже резал? Или только обещал?
Кай не ответил. Он повернулся на сто восемьдесят градусов, потом ещё раз. Никого.
— Не ищи. Меня здесь нет. Или есть. Как посмотреть.
Кай сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки.
— Проваливай.
— Обижаешь. Я только пришёл.
Рядом зашевелилась Мира. Она села резко, как по команде, и в ту же секунду нож оказался у неё в руке.
— Ты тоже слышишь? — спросил Кай.
— А ты рыбу ловишь? — ответила Мира. Голос спросонья злой, колючий. — Конечно, слышу.
— Он назвал моё имя.
— Меня — тоже. — Она поморщилась, потёрла лицо ладонью. — Не отвечай ему. Не называй своё имя. И не делай того, что он просит.
— А ты откуда знаешь?
— Меня учили. — Мира поднялась, отряхнула песок с колен. — В Сыске. Слушай, запоминай, не верь.
Голос засмеялся снова. Теперь откуда-то слева, из тумана.
— О, у нас тут умные. Я люблю умных. Они дольше живут. Ну, иногда.
Мира повернулась на голос.
— Покажись.
— А ты покажись первая.
— Я не прячусь.
