Кузя возглавил «отряд быстрого реагирования» — три молодых домовых и одна боевая кикимора. Ермолай был стратегом. Баюн — связью. Война шла тихо, под половицами, невидимая людям. Но каждый старый дом знал: его защищают. И стоял.
АННОТАЦИЯ
В Старореченск приезжает чиновник из федерального центра. В костюме, при галстуке, с портфелем и мандатом. Он знает о нежити. Он говорит: «Государство в курсе. Мы давно за вами наблюдаем». И предлагает договор: регистрация, лицензирование, налоги. Легализация. Лера из агентства «Чур меня» чует подвох. Баюн молчит. Ермолай прячется. А Степан говорит: «Я не буду регистрировать элеватор. Он не мой. Он общий». Но чиновник не уходит. У него своё задание. И своя тайна.
Городское фэнтези, бюрократическая магия, драма, политика.
ИНСПЕКТОР ИЗ МОСКВЫ
Он приехал в среду.
Серая «Волга» остановилась у въезда в Старореченск, у той самой стелы с облупившейся надписью. Из машины вышел мужчина лет пятидесяти — в костюме, при галстуке, с кожаным портфелем. Огляделся. Поморщился. Достал телефон, глянул на экран, убрал.
Сеть «Миф-Телеком» поймала его сразу.
Через час он уже сидел в офисе Баюна. Кот был на месте — как всегда, в кресле, с кружкой травяного чая. На посетителя он посмотрел долгим жёлтым взглядом.
— Здравствуйте, — сказал мужчина. — Моя фамилия Громов. Я из Федерального агентства по контролю за аномальными явлениями.
Баюн моргнул.
— Какого агентства?
— Федерального. По контролю. За аномальными. Явлениями. — Громов положил на стол удостоверение. — Сокращённо — ФАКАЯ. Мы существуем с 1993 года. Мы знаем о вас. О городе. О нежити. Мы давно за вами наблюдаем.
Баюн взял удостоверение. Повертел в лапах. Понюхал. Вернул.
— Допустим. И что вам нужно?
— Легализация, — сказал Громов. — Государство готово признать существование духов и предоставить им правовой статус. Регистрация, лицензирование, налоги. Вы больше не будете прятаться. Вы станете частью системы.
— А взамен?
— Взамен — порядок. Контроль. Отчётность. Вы передаёте нам данные обо всех духах, проживающих в городе. Мы вносим их в реестр. Выдаём паспорта.
Баюн долго молчал. Потом сказал:
— Я должен посоветоваться.
— Советуйтесь, — кивнул Громов. — У меня три дня. Потом я уеду. И предложение потеряет силу.
Он ушёл. А Баюн разослал зов.
К вечеру в офисе собрались все. Лера из агентства «Чур меня» — с солью в кармане и словарём в сумке. Кирилл из техподдержки — уставший после смены, но бодрый. Степан — прямо от элеватора, в промасленной куртке и с термосом. Ермолай пришёл лично — старый домовой редко покидал свой дом, но тут был особый случай. Кузя сидел у него на плече. В углу, невидимая почти для всех, стояла Варя.
— Значит, ФАКАЯ, — сказала Лера. — Никогда о них не слышала.
— Я тоже, — сказал Баюн. — Но удостоверение настоящее. Я проверил.
— И что они предлагают? — спросил Степан.
— Легализацию. Реестр. Паспорта для духов.
В комнате повисла тишина.
— Это ловушка, — сказал Ермолай. — Старая как мир. Сначала реестр. Потом — контроль. Потом — огораживание. Потом — ликвидация.
— Дед прав, — подал голос Кузя. — Я в советское время жил. Знаю, как это бывает. Сначала учёт. Потом распределение. Потом — в расход.
— Но есть и другой взгляд, — сказала Лера. — Легализация — это защита. Если духи будут в реестре, их нельзя будет просто выселить. У них будут права.
— Права? — усмехнулся Ермолай. — А ты спроси у лешего, какие у него права. У него лес вырубили под парковку, и никто не спросил. Или у Вари. Она умерла, стала домовой, а по документам — никто.
Варя, стоявшая в углу, вздрогнула.
— Я не хочу паспорт, — тихо сказала она. — Я хочу, чтобы меня не трогали.
— Вот именно, — кивнул Ермолай.
Баюн поднял лапу.
— Тихо. У нас три дня. Надо решить, что мы ответим Громову. Но сначала надо понять, кто он такой.
— Я пробью, — сказал Кирилл. — По своим каналам.
Ночью Кирилл сидел в офисе и копался в базах. «Миф-Телеком» обслуживал не только Старореченск. У них были контакты в других городах, включая Москву. Через час он нашёл то, что искал.
ФАКАЯ действительно существовало. Закрытое ведомство, подчинявшееся напрямую администрации президента. Создано в 1993 году после того, как в одном из подмосковных городов произошёл инцидент с массовым явлением нежити. Подробности были засекречены. Но отдел учёта и контроля существовал до сих пор. И возглавлял его некто Громов Виктор Сергеевич.
— Это он, — сказал Кирилл. — Живой человек. Не дух. Но с допуском.
— Что ему нужно? — спросил Баюн.
— Не знаю. Но у них есть полномочия. Они могут признать город заповедником. Или ликвидировать.
На второй день Громов пришёл снова. На этот раз он попросил экскурсию по городу. Баюн отправил с ним Леру.
Они шли по улицам Старореченска — мимо старых домов, мимо рынка, где Марина продавала травы, мимо парка с чугунными фонарями. Громов смотрел внимательно. Иногда записывал что-то в блокнот.
— Вы давно здесь? — спросил он.
— Пять лет, — сказала Лера.
— А до этого?
— Москва. Филфак. Потом ИП.
— Агентство «Чур меня». Я знаю. Вы выселяете нежить.
— Не выселяю. Договариваюсь.
— Это хорошо, — сказал Громов. — Договариваться — это правильно. Но государству нужен порядок. Без порядка — хаос.
— Без порядка — свобода.
Громов остановился и посмотрел на неё.
— Вы молодая. Вы не помните девяностые. Я помню. Тогда вся эта нежить полезла из всех щелей. Домовые, кикиморы, упыри. Люди пугались. Были случаи. Плохие случаи.
— Какие?
— Разные, — Громов отвернулся. — Ведомство создали, чтобы такого больше не было. Мы не враги. Мы — регуляторы.
Они подошли к элеватору. У ворот стоял Степан. Он курил, глядя на поле.
— Это частная собственность? — спросил Громов.
— Ничья, — сказал Степан. — Он никому не принадлежит.
— Но вы здесь работаете?
— Я здесь сторож.
— Отлично, — Громов сделал пометку в блокноте. — Значит, элеватор можно внести в реестр как объект культурного наследия.
— Он не культурный, — сказал Степан. — Он живой.
Громов замер с ручкой.
— Поясните.
— Там духи живут. Домовые, мавки, Железный Волк. Им некуда идти. Если элеватор внесут в реестр — приедут чиновники, начнут проверки, бумаги, печати. Они этого не переживут. Они тишину любят.
— Я понимаю, — сказал Громов. — Но поймите и вы. Если объект не в реестре — его можно снести. Если в реестре — он под охраной.
Степан долго молчал.
— Думать буду, — сказал он наконец. — До завтра.
На третий день Громов пришёл в офис Баюна за ответом.
В комнате снова собрались все. Ермолай сидел на стуле, сложив руки на животе. Кузя сидел у него на плече. Варя стояла у стены, почти прозрачная. Лера сидела, положив словарь на колени. Степан стоял у двери, скрестив руки на груди. Кирилл сидел за компьютером.
— Мы обсудили, — сказал Баюн. — И у нас есть условия.
— Слушаю.
— Первое. Реестр — добровольный. Никто не обязан регистрироваться. Хочешь — вносим. Не хочешь — нет.
— Это противоречит регламенту, — сказал Громов.
— Это наше условие, — повторил Баюн. — Второе. Никаких проверок без предупреждения. Приехать хотите — звоните заранее. Третье. Налоги — да. Но по минимальной ставке. Мы не бизнес. Мы дом.
Громов записывал.
— Четвёртое, — сказал Ермолай, поднимая голову. — Никаких экспериментов. Никаких исследований. Никаких попыток нас «изучить». Мы не подопытные.
— Пятое, — сказала Лера. — Мы хотим знать, что случилось в Подмосковье в девяносто третьем. О чём вы умолчали.
Громов перестал записывать.
— Это закрытая информация.
— Тогда договора не будет, — сказал Баюн. — Мы не можем доверять вам, если не знаем правды.
В комнате стало тихо. Громов смотрел на них — на кота, на домовых, на девушку с солью в кармане, на старика-водителя с элеватора. Он был человеком из большого мира. Они были духами и хранителями маленького. Но сейчас сила была на их стороне.
— Хорошо, — сказал Громов. — Я расскажу.
Он сел. Открыл портфель. Достал папку с грифом «Секретно».
— В девяносто третьем в городе Реченске-2 произошла аномалия. Там находился старый храм, который хотели снести. Местные жители говорили, что в храме живёт дух. Им не верили. Храм снесли. Дух вышел наружу.
— И что? — спросила Лера.
— Он был зол. Очень зол. Он не различал людей. Он крушил всё. Погибло двенадцать человек. Мы его остановили. С тех пор мы знаем: нежить существует. И с ней надо считаться.
Ермолай кивнул.
— Я помню этот случай. Это был не дух храма. Это был дух, которого заперли в храме. Он был бешеный. Его заперли, потому что он убивал.
— Вы знали? — Громов поднял брови.
— Я старый, — сказал Ермолай. — Я много что знаю. Вы остановили не того духа. И создали ведомство на страхе. Это плохой фундамент.
Громов молчал.
— Но это не значит, что мы не можем договориться, — продолжил Ермолай. — Мы примем ваши условия. С нашими поправками. И будем работать вместе. Но без страха. Без тайн. Без подвалов и экспериментов.
— Согласен, — сказал Громов.
Они подписали договор. Настоящий — на бумаге, с печатями и подписями. Баюн поставил оттиск лапы. Ермолай приложил палец. Лера расписалась ручкой. Степан — карандашом.
Громов уехал вечером. Серая «Волга» выехала за стелу и исчезла в сторону Москвы. Город вздохнул с облегчением.
— Ну что, — сказал Кузя, — теперь мы официальные?
— Мы всегда были официальные, — проворчал Ермолай. — Просто люди не знали.
— А теперь знают?
— Теперь — знают. Но это не страшно. Страшно, когда не знают и ломают. А когда знают — договариваются.
Вечером они собрались у Баюна. Пили чай. Молчали. За окном темнел Старореченск — город, которого нет на карте, но который теперь был в реестре.
Где-то в Москве Громов сдавал отчёт. В отчёте значилось: «Объект "Старореченск" признан заповедной зоной. Рекомендовано сотрудничество».
Где-то в элеваторе Железный Волк поднял голову и прислушался к тишине.
Где-то в лесу Маша положила хлеб на пенёк.
А в старом доме на Садовой Ермолай сидел за батареей и думал: «Ну вот. Дожили. Легализовались».
И улыбался. Потому что теперь их не тронут. Потому что теперь они — часть большого мира. Не чужие. Свои. Со своими правами, законами и паспортами. Пусть даже паспорт у него будет один на всех — город Старореченск, улица Садовая, дом 14. Прописка: за батареей. Род занятий: память. Срок действия: бессрочно.
Договор с ФАКАЯ вступил в силу. Старореченск стал заповедной зоной с особым статусом. Громов приезжал раз в полгода — с проверками, отчётами и неизменным кожаным портфелем. Лера научилась заполнять бюрократические формы. Баюн выделил под архив отдельный кабинет. Степан зарегистрировал элеватор как «объект нематериального культурного наследия». Ермолай получил паспорт — первый в истории домовой с официальным документом. В графе «род занятий» значилось: «память». Город жил. Нежить и люди учились сосуществовать. И где-то глубоко в Москве, в закрытом ведомстве, уже готовили новый проект: «Старореченск-2». Но это уже совсем другая история.
***
АННОТАЦИЯ
В Старореченск приезжает чиновник из федерального центра. В костюме, при галстуке, с портфелем и мандатом. Он знает о нежити. Он говорит: «Государство в курсе. Мы давно за вами наблюдаем». И предлагает договор: регистрация, лицензирование, налоги. Легализация. Лера из агентства «Чур меня» чует подвох. Баюн молчит. Ермолай прячется. А Степан говорит: «Я не буду регистрировать элеватор. Он не мой. Он общий». Но чиновник не уходит. У него своё задание. И своя тайна.
Городское фэнтези, бюрократическая магия, драма, политика.
ИНСПЕКТОР ИЗ МОСКВЫ
Он приехал в среду.
Серая «Волга» остановилась у въезда в Старореченск, у той самой стелы с облупившейся надписью. Из машины вышел мужчина лет пятидесяти — в костюме, при галстуке, с кожаным портфелем. Огляделся. Поморщился. Достал телефон, глянул на экран, убрал.
Сеть «Миф-Телеком» поймала его сразу.
Через час он уже сидел в офисе Баюна. Кот был на месте — как всегда, в кресле, с кружкой травяного чая. На посетителя он посмотрел долгим жёлтым взглядом.
— Здравствуйте, — сказал мужчина. — Моя фамилия Громов. Я из Федерального агентства по контролю за аномальными явлениями.
Баюн моргнул.
— Какого агентства?
— Федерального. По контролю. За аномальными. Явлениями. — Громов положил на стол удостоверение. — Сокращённо — ФАКАЯ. Мы существуем с 1993 года. Мы знаем о вас. О городе. О нежити. Мы давно за вами наблюдаем.
Баюн взял удостоверение. Повертел в лапах. Понюхал. Вернул.
— Допустим. И что вам нужно?
— Легализация, — сказал Громов. — Государство готово признать существование духов и предоставить им правовой статус. Регистрация, лицензирование, налоги. Вы больше не будете прятаться. Вы станете частью системы.
— А взамен?
— Взамен — порядок. Контроль. Отчётность. Вы передаёте нам данные обо всех духах, проживающих в городе. Мы вносим их в реестр. Выдаём паспорта.
Баюн долго молчал. Потом сказал:
— Я должен посоветоваться.
— Советуйтесь, — кивнул Громов. — У меня три дня. Потом я уеду. И предложение потеряет силу.
Он ушёл. А Баюн разослал зов.
К вечеру в офисе собрались все. Лера из агентства «Чур меня» — с солью в кармане и словарём в сумке. Кирилл из техподдержки — уставший после смены, но бодрый. Степан — прямо от элеватора, в промасленной куртке и с термосом. Ермолай пришёл лично — старый домовой редко покидал свой дом, но тут был особый случай. Кузя сидел у него на плече. В углу, невидимая почти для всех, стояла Варя.
— Значит, ФАКАЯ, — сказала Лера. — Никогда о них не слышала.
— Я тоже, — сказал Баюн. — Но удостоверение настоящее. Я проверил.
— И что они предлагают? — спросил Степан.
— Легализацию. Реестр. Паспорта для духов.
В комнате повисла тишина.
— Это ловушка, — сказал Ермолай. — Старая как мир. Сначала реестр. Потом — контроль. Потом — огораживание. Потом — ликвидация.
— Дед прав, — подал голос Кузя. — Я в советское время жил. Знаю, как это бывает. Сначала учёт. Потом распределение. Потом — в расход.
— Но есть и другой взгляд, — сказала Лера. — Легализация — это защита. Если духи будут в реестре, их нельзя будет просто выселить. У них будут права.
— Права? — усмехнулся Ермолай. — А ты спроси у лешего, какие у него права. У него лес вырубили под парковку, и никто не спросил. Или у Вари. Она умерла, стала домовой, а по документам — никто.
Варя, стоявшая в углу, вздрогнула.
— Я не хочу паспорт, — тихо сказала она. — Я хочу, чтобы меня не трогали.
— Вот именно, — кивнул Ермолай.
Баюн поднял лапу.
— Тихо. У нас три дня. Надо решить, что мы ответим Громову. Но сначала надо понять, кто он такой.
— Я пробью, — сказал Кирилл. — По своим каналам.
Ночью Кирилл сидел в офисе и копался в базах. «Миф-Телеком» обслуживал не только Старореченск. У них были контакты в других городах, включая Москву. Через час он нашёл то, что искал.
ФАКАЯ действительно существовало. Закрытое ведомство, подчинявшееся напрямую администрации президента. Создано в 1993 году после того, как в одном из подмосковных городов произошёл инцидент с массовым явлением нежити. Подробности были засекречены. Но отдел учёта и контроля существовал до сих пор. И возглавлял его некто Громов Виктор Сергеевич.
— Это он, — сказал Кирилл. — Живой человек. Не дух. Но с допуском.
— Что ему нужно? — спросил Баюн.
— Не знаю. Но у них есть полномочия. Они могут признать город заповедником. Или ликвидировать.
На второй день Громов пришёл снова. На этот раз он попросил экскурсию по городу. Баюн отправил с ним Леру.
Они шли по улицам Старореченска — мимо старых домов, мимо рынка, где Марина продавала травы, мимо парка с чугунными фонарями. Громов смотрел внимательно. Иногда записывал что-то в блокнот.
— Вы давно здесь? — спросил он.
— Пять лет, — сказала Лера.
— А до этого?
— Москва. Филфак. Потом ИП.
— Агентство «Чур меня». Я знаю. Вы выселяете нежить.
— Не выселяю. Договариваюсь.
— Это хорошо, — сказал Громов. — Договариваться — это правильно. Но государству нужен порядок. Без порядка — хаос.
— Без порядка — свобода.
Громов остановился и посмотрел на неё.
— Вы молодая. Вы не помните девяностые. Я помню. Тогда вся эта нежить полезла из всех щелей. Домовые, кикиморы, упыри. Люди пугались. Были случаи. Плохие случаи.
— Какие?
— Разные, — Громов отвернулся. — Ведомство создали, чтобы такого больше не было. Мы не враги. Мы — регуляторы.
Они подошли к элеватору. У ворот стоял Степан. Он курил, глядя на поле.
— Это частная собственность? — спросил Громов.
— Ничья, — сказал Степан. — Он никому не принадлежит.
— Но вы здесь работаете?
— Я здесь сторож.
— Отлично, — Громов сделал пометку в блокноте. — Значит, элеватор можно внести в реестр как объект культурного наследия.
— Он не культурный, — сказал Степан. — Он живой.
Громов замер с ручкой.
— Поясните.
— Там духи живут. Домовые, мавки, Железный Волк. Им некуда идти. Если элеватор внесут в реестр — приедут чиновники, начнут проверки, бумаги, печати. Они этого не переживут. Они тишину любят.
— Я понимаю, — сказал Громов. — Но поймите и вы. Если объект не в реестре — его можно снести. Если в реестре — он под охраной.
Степан долго молчал.
— Думать буду, — сказал он наконец. — До завтра.
На третий день Громов пришёл в офис Баюна за ответом.
В комнате снова собрались все. Ермолай сидел на стуле, сложив руки на животе. Кузя сидел у него на плече. Варя стояла у стены, почти прозрачная. Лера сидела, положив словарь на колени. Степан стоял у двери, скрестив руки на груди. Кирилл сидел за компьютером.
— Мы обсудили, — сказал Баюн. — И у нас есть условия.
— Слушаю.
— Первое. Реестр — добровольный. Никто не обязан регистрироваться. Хочешь — вносим. Не хочешь — нет.
— Это противоречит регламенту, — сказал Громов.
— Это наше условие, — повторил Баюн. — Второе. Никаких проверок без предупреждения. Приехать хотите — звоните заранее. Третье. Налоги — да. Но по минимальной ставке. Мы не бизнес. Мы дом.
Громов записывал.
— Четвёртое, — сказал Ермолай, поднимая голову. — Никаких экспериментов. Никаких исследований. Никаких попыток нас «изучить». Мы не подопытные.
— Пятое, — сказала Лера. — Мы хотим знать, что случилось в Подмосковье в девяносто третьем. О чём вы умолчали.
Громов перестал записывать.
— Это закрытая информация.
— Тогда договора не будет, — сказал Баюн. — Мы не можем доверять вам, если не знаем правды.
В комнате стало тихо. Громов смотрел на них — на кота, на домовых, на девушку с солью в кармане, на старика-водителя с элеватора. Он был человеком из большого мира. Они были духами и хранителями маленького. Но сейчас сила была на их стороне.
— Хорошо, — сказал Громов. — Я расскажу.
Он сел. Открыл портфель. Достал папку с грифом «Секретно».
— В девяносто третьем в городе Реченске-2 произошла аномалия. Там находился старый храм, который хотели снести. Местные жители говорили, что в храме живёт дух. Им не верили. Храм снесли. Дух вышел наружу.
— И что? — спросила Лера.
— Он был зол. Очень зол. Он не различал людей. Он крушил всё. Погибло двенадцать человек. Мы его остановили. С тех пор мы знаем: нежить существует. И с ней надо считаться.
Ермолай кивнул.
— Я помню этот случай. Это был не дух храма. Это был дух, которого заперли в храме. Он был бешеный. Его заперли, потому что он убивал.
— Вы знали? — Громов поднял брови.
— Я старый, — сказал Ермолай. — Я много что знаю. Вы остановили не того духа. И создали ведомство на страхе. Это плохой фундамент.
Громов молчал.
— Но это не значит, что мы не можем договориться, — продолжил Ермолай. — Мы примем ваши условия. С нашими поправками. И будем работать вместе. Но без страха. Без тайн. Без подвалов и экспериментов.
— Согласен, — сказал Громов.
Они подписали договор. Настоящий — на бумаге, с печатями и подписями. Баюн поставил оттиск лапы. Ермолай приложил палец. Лера расписалась ручкой. Степан — карандашом.
Громов уехал вечером. Серая «Волга» выехала за стелу и исчезла в сторону Москвы. Город вздохнул с облегчением.
— Ну что, — сказал Кузя, — теперь мы официальные?
— Мы всегда были официальные, — проворчал Ермолай. — Просто люди не знали.
— А теперь знают?
— Теперь — знают. Но это не страшно. Страшно, когда не знают и ломают. А когда знают — договариваются.
Вечером они собрались у Баюна. Пили чай. Молчали. За окном темнел Старореченск — город, которого нет на карте, но который теперь был в реестре.
Где-то в Москве Громов сдавал отчёт. В отчёте значилось: «Объект "Старореченск" признан заповедной зоной. Рекомендовано сотрудничество».
Где-то в элеваторе Железный Волк поднял голову и прислушался к тишине.
Где-то в лесу Маша положила хлеб на пенёк.
А в старом доме на Садовой Ермолай сидел за батареей и думал: «Ну вот. Дожили. Легализовались».
И улыбался. Потому что теперь их не тронут. Потому что теперь они — часть большого мира. Не чужие. Свои. Со своими правами, законами и паспортами. Пусть даже паспорт у него будет один на всех — город Старореченск, улица Садовая, дом 14. Прописка: за батареей. Род занятий: память. Срок действия: бессрочно.
Договор с ФАКАЯ вступил в силу. Старореченск стал заповедной зоной с особым статусом. Громов приезжал раз в полгода — с проверками, отчётами и неизменным кожаным портфелем. Лера научилась заполнять бюрократические формы. Баюн выделил под архив отдельный кабинет. Степан зарегистрировал элеватор как «объект нематериального культурного наследия». Ермолай получил паспорт — первый в истории домовой с официальным документом. В графе «род занятий» значилось: «память». Город жил. Нежить и люди учились сосуществовать. И где-то глубоко в Москве, в закрытом ведомстве, уже готовили новый проект: «Старореченск-2». Но это уже совсем другая история.
