— Мы даже знаем, какому.
— И не повторяем досужие сплетни.
— Точно! Лишь поддерживаем сплетни о нас грешных.
Патрик хмыкнул:
— Ну хорошо, мы — зубастые псы — Уолес, — широко улыбнувшись, он отбросил со лба золотистый локон, — у которого только что не едят с рук хабилисы королевского университета, или Виклунд, которому прочат пост командующего уже через пару лет, или ты. С тобой вообще все просто — в любой момент ты заявляешь права на Дювали и объявляешь долину отдельным княжеством. Но Станислас? Почему наш нежный бард вызывает ее опасения?
— Одна песенка нашего нежного барда может как разрушить так и возродить из пепла любую репутацию. Уж сколько лет прошло после сочинения о шуте и феи, а во всех ардерских тавернах до сих пор напевают сии куплеты.
— Ах, как же его звали… — Уолес заржал отнюдь не с профессорской сдержанностью. — И что же наш лорд-шут, он благословит нас на свершения, или твоя хитроумная комбинация была им замечена?
Ван Харт отхлебнул из своего бокала, в котором, судя по цвету содержимого, плескалось отнюдь не вино.
— Он прекрасно понимает, что короне нужны деньги, Блюр — неплохой форпост, чтоб разрушить монополию Тарифа в вопросах доступа а Авалон. Он нас благословит и помашет вуалью королевы, можешь не сомневаться.
Входная дверь загрохотала, распахиваясь, тяжелые шаги и легкая струнная мелодия возвестили, что компания миньонов пополнилась лордами Виклундом и Доре.
— Кажется, в столице не желают видеть всех четверых! — Гэбриел Ван Харт отсалютовал прибывшим бокалом.
— Вода! — с отвращением кивнул Оливер. — И девиц, как я понимаю, вы предварительно разогнали?
— Не опасаешься, что твои неуместные вопросы достигнут неких прелестных ушек? — Станислас лорд Доре быстро уселся за стол и придвинул к себе пустой бокал и бутыль, отобрав ее у Патрика.
— Я лишь хотел убедиться, что нашим сборам никто не помешает.
Виклунд тоже устроился за столом и разжился посудой.
— Итак, Блюр? Дороги все еще не подсохли, поэтому обоз я собираюсь пустить малым ходом по тракту, а путешествовать с небольшим отрядом…
Оливер достал из-за пазухи тонкий пергамент дорожной карты и расстелил его на столешнице:
— Вот здесь, — ткнул он пальцем в какую-то точку, — мы оставим лошадей и наймем проводника. В это время года путешествие в горах представляет опасность.
— С каким именно поручением, позвольте узнать, к нам прикрепляют лорда Виклунда? — Гэбриел смотрел на карту без интереса.
— Леди Дидиан ван Сол наконец выходит замуж, — хохотнул великан, — и все друзья счастливого жениха направляются в новые владения лорда Уолеса, чтоб подготовить великолепный праздник. Лорд Уолес ведь не против?
— Не против, — Патрик склонился над картой.
— Королевский менестрель не может манкировать этим событием, — Станислас на карту вовсе не смотрел. — На подготовку нам выделено три месяца.
— Это то, о чем я тебе говорил, — Гэбриел обратился к Патрику, — Дидиан ван Сол и рыцари долины, которые съедутся на праздник. Наше шутейшество, пользуясь моментом, вознамерился пощипать Тариф.
— Как замечательно, что все наши планы в чем-то совпали.
— Значит, в дорогу?
— В дорогу, миньоны!
Я сидела перед зеркалом и безостановочно щелкала ножницами, даже не глядя на свое отражение. Караколю я не верила ни на грош, Фахан — раб, рабам доверять нельзя. То что он спас мою жизнь конечно достойно благодарности, но тоже с оговорками. Вообще никому доверять нельзя. Я одна против всего мира.
Этот горький вывод я сделала, когда мысль про два прошедших года слегка обжилась в моей голове и перестала меня шокировать. На смену ей пришла другая — за два года никто не попытался меня спасти. Ни королева, ни шут, ни друзья. О чем это говорит? О равнодушном нежелании, или о невозможности? Второе было бы крайне неприятным, первое же…
Я всхлипнула и посмотрела в зеркало. Волосы топорщились в разные стороны, придавая голове сходство с малихабарским растением тарухшакун, а попросту говоря — с одуванчиком.
Ругнувшись и намочив ладони в умывальном тазу, я пригладила вихры за ушами.
Нет! В то, что друзья меня бросили, я верить не буду! Вот просто не буду. Не спасли, значит, не смогли, значит я сама спасусь.
— Собери! — велела я Тихоне, кивая на ворох состриженных волос. — Будем считать, что мы в расчете.
Цверг кивнул и стал неторопливо наполнять заранее подготовленный мешок.
— Твой шрам готов, — сообщил вошедший в комнату Папаша, потряхивая в воздухе деревянной шкатулкой.
— А второй заказ?
— С минуты на минуту. Ворчун должен принести его.
Он сально хихикнул, я покраснела. Второй заказ был слегка… гм… неприличен и исходил лично от меня. Я заказала бубенчики. Рассказы о золотых волосах, которые выковал Папаша для какой-то авалонской богини, натолкнул меня на эту мысль. Если у меня будет мужское достоинство, которое не грозит вывалиться из штанов при каждом шаге…
Я закинула ногу на ногу, ощутив бедром твердость своего пумеса.
Хотя, может я и сглупила, когда поняла, что волосы у меня хоть так хоть эдак отберут, и захотелось урвать выгоды напоследок.
Папаша установил шкатулку на подзеркальный столик и откинул крышку.
— Это шрам?
Бабочка, сидящая в шкатулке взмахнула ажурными серебристыми крыльями, мне даже показалось, что с них осыпалась горстка пыльцы.
— Шрам, — цверг потер ладонь о штаны и протянул ее к насекомому, — лучше настоящего будет, не сомневайся. Колдовство фей, знаешь ли, построено на обмане восприятия, а мое, наше, цвергово колдовство…
— Ты хочешь сказать, — перебила я, — что подсадишь мне на лицо механическую букашку, которая врастет в меня лапками и жалом?
Папаша дунул, бабочка взлетела:
— Жала у нее нет.
Я завизжала, отмахиваясь:
— Дай мне нож! Я хочу нормальный, настоящий, обычный шрам! Я боюсь!
Щеки как будто коснулось чье-то дыхание, я хлопнула себя по лицу, пытаясь сбить насекомое, пальцы встретили бугристость кожи, как от старого уже зажившего пореза.
— Обморок, — радостно спросил Папаша, — будет?
— Теперь в нем нет никакого смысла, —ответила я с горечью. — Гады вы фахановы, мокрые канальи, дуболомы…
Я могла бы продолжать, кажется, бесконечно. Но каждое мое слово стоило мне, наверное, часа в моем мире. Так что я просто махнула рукой, всхлипнула, вытерла с шершавой щеки влажную слезную дорожку (ардерские мужчины не плачут?) и собралась в дорогу.
Крик Ворчуна остановил нас у озера, за поворотом тропинки.
— Твой заказ, граф!
— Спасибо, — равнодушно засунув под мышку очередной цвергов футляр, я поклонилась.
— Интересная работа, — гордо сообщил Ворчун.
— Не сомневаюсь.
— Волшебные бубенчики!
— За ту плату, что вы за них получили, они должны еще по ночам сказки рассказывать.
Цверг охнул, покраснел и потупил взор:
— Ночью они тебя удивят, не сомневайся.
Я тоже покраснела. С кем я их использовать собираюсь, свои бубенцы?
— Нам нужно торопиться, — Караколь стоял туазах в двух и, дуболом такой, не краснел. Улыбался гаденько тонким ртом, но не краснел.
Ворчун вежливо попрощался, выразив робкую надежду, что больше никогда со мной не увидится. Я эту надежду горячо разделила, поддержала и пожелала ему недолгих страданий, ибо сама отходить в чертоги Спящего не спешила, и лишь безвременная кончина маленького цверга могла спасти последнего от нашей повторной встречи со в случае, если его бубенчики меня не удовлетворят.
«Его бубенчики» и «удовлетворят», оказавшиеся в моей тираде, вогнали в ступор, кажется, всех присутствующих, даже Караколя. Но я то просто чуть натурально не лишилась чувств, когда осознала двусмысленность мною изреченного. Смогла только закашляться и махнуть на прощание свободной рукой.
Когда Ворчун скрылся за поворотом, фахан потянулся ко мне:
— Покажи!
— Прочти мои мысли и не лезь в мою жизнь! — Отпрыгнула я.
— Тебе не кажется, что ты противоречишь сама себе?
— А тебе не кажется, что…
Футляр поместился в карман кафтана.
— … что для раба сумасшедшей бабы…
Он опять дернулся ко мне.
Я опять отскочила, подошва сапога соскользнула, крутой берег озерца осыпался под ногами, я полетела спиной вниз. Глаза обожгло ярким светом лорда нашего Солнца, но жмуриться не пришлось. В тот же миг лицо укрыло тенью распахнутых крыльев фахана, а его длинные твердые руки подхватили меня за талию.
— Высоты боишься, болтушка?
Грудь Караколя, к которую я уткнулась носом, была тоже твердой. Надеюсь, я этот свой нос расквасила и мои кровавые сопли на камзоле этой канальи послужат крошечной местью. Крошечной и нелепой.
Фахан, видимо, услышав про сопли, перехватил меня под мышками и подтянул повыше, крылья его мощно рассекали воздух, озеро, оставшееся внизу, виделось уже серебряным блюдом на изумрудной скатерти великана.
Непередаваемое зрелище, особенно, если учесть, что любовалась им я искоса, свесив голову через фаханово плечо. Меня замутило. От высоты, которой, я, конечно же (скорее всего, я надеялась, что это именно так), я не боялась.
— Тошнит? — Караколь перекрикивал ветер.
«Точно за чистоту камзола переживает, — мстительно подумала я, решив, что отвечать не буду. — Наверное, даже на благословенном Авалоне непросто найти портного, который выкроит и сошьет одеяние с прорезями для крыльев. Прорези! Как расточительно! Там же сукна надо туаза четыре. А как прикажете швы в этих прорезях обрабатывать? Если канителью, то она натирать будет при полете, а, если мягким льном, то он в два счета истреплется».
Фахан отодвинул меня на вытянутых руках, то ли чтоб действительно не испачкаться, то ли чтоб рассмотреть выражение моего лица.
«Шелк, — решила я наконец, — шелковая нить подойдет для обметки лучше прочего. Во-первых она крепкая, а во-вторых — скользкая, поэтому трение при работе крыльев ей не страшно».
— Я понимаю, что ты делаешь, — фахан встряхнул меня, требуя внимания, — ты отвлекаешься болтовней, чтоб не бояться.
— Чего еще может бояться девушка после поцелуя с тобой? Все самое страшное в ее жизни уже произошло! — Проорала я вслух, а потом еще подумала : «Урод!»
— Какое высокомерие, — он явно обиделся.
Странно, его называли уродом все подряд, и вслух и в мыслях, а обиделся он именно на меня. Может зря я так? Он же в сущности человек подневольный и не особо в моей плачевной ситуации повинен. Да и не человек он вовсе, а фахан. Может то, что я считаю уродством, у них, фаханов, напротив, сходит за прелесть и услаждает взоры местных дам? Может Караколь меня не для удовольствия целовал, а для дела? Точно! Без поцелуя я бы не проснулась, а он постарался, разбудил… Может даже отвращение при этом испытывал.
— Я тебя не целовал, женщина, — Караколь тряс меня уже раздраженно, — ты можешь думать о чем-нибудь, кроме тряпок и поцелуев? Дура!
Лучше бы подтвердил мою версию про отвращение и мы бы на этом успокоились. Теперь мне что делать? Возвращаться к Папаше и допросы с пытками для всех семи грехов устраивать? А сколько лет у меня на это уйдет?
Хотя, поцелуем больше, поцелуем меньше…
Кажется, Шерези, мы наблюдаем с тобою другую крайность. Помнится, было время, когда ты мысленно величала себя в мужском роде и боялась вовсе утратить женское естество. Ты становишься развратницей!
Нисколько! Вот если бы я получала от поцелуев удовольствие…
Караколь зарычал, дернул меня, развернул и прижал к своей груди спиной. Подо мной разверзлась бездна, которой было ровным счетом наплевать на мои жалкие попытки не думать о ней.
Я зажмурилась, затем широко открыла глаза. Как же красиво, святые бубенчики! Как невероятно, нечеловечески красиво!
Розовые громады облаков, подсвеченные солнцем, вихри, мельтешение изумрудных пятен далеко внизу.
И я заорала, но не от ужаса, а от переполнившего меня восторга.
И в этот самый миг, будто понукаемый моим криком, фахан сложил крылья. Мы понеслись вниз.
Маневр Караколя я перенесла стоически, даже не попыталась вознести молитву, тем более что вскорости падение замедлилось.
Мы приземлились на ту самую террасу, с которой я так великолепно и бесславно пыталась бежать. На мраморе ее даже оставались следы моей крови.
— Ну наконец!
Яркая фиолетовая вспышка, запах грозы, дымный вихрь. Появившаяся из этого вихря безумная королева была в красном.
Не лучший выбор цвета. Волосы безумной королевы, короткие, почти как у мужчины, и, видимо, чтоб скрыть недостаток длинны и пышности, забранные в золотую украшенную рубинами сетку, были рыжими. А рыжим, как известно, красный не к лицу.
Когда-то Моник была блондинкой, с фиалковыми ясными глазами, пикантными ямочками на щеках, пухлыми губками и прочими прелестностями. Теперь она Ригель — претендентка на ардерский трон, убийца, заговорщица и моя похитительница. Пухлость ее и ямочки никуда не делись, но в сочетании с волосами смотрелись несколько нелепо. Да и глаза казались слишком светлыми и безжизненными.
— Госпожа! — Караколь опустился на колено.
Я опустила лишь взгляд, на свои ноги в черных шелковых чулках, на бедра, на которых топорщились атласные штанины. Мы с Ригель при желании могли бы изобразить парочку. Мой мужской костюм того же оттенка, что и ее туалет. Только желания у меня нет никакого.
— Бастиан Цветочек Шерези, — ласково протянула Ригель, приближаясь. — Мой любимый миньон. Отчего же ты не приветствуешь свою королеву?
«Ее величество здесь?» — следовало спросить мне и оглянуться с комическим испугом. А еще неплохо было бы посмотреть на Ригель без страха. Но мне этого не удавалось. Я боялась, боялась ее до обморока, до слез, которые с трудом сдерживала.
Ригель подошла, опустила руку на голову Караколя:
— Какая досада, что мой миньон перестал быть красавчиком. Уродец-Шерези. Где ты нашел это существо, милый?
Пальцы сжались, потянув фахана за волосы, поднимая его опущенное лицо.
— Как далеко ей удалось бежать?
— Я забрал ее у цвергов, на авалонских предгорьях, моя госпожа. Это гораздо ниже по течению реки.
— Нам следует поблагодарить достойных карликов за то, что сохранили мне мое имущество, — Ригель оставила в покое фаханову шевелюру, щелкнула пальцами и отсалютовала мне появившимся в ее руке бокалом. — Тебе тоже следует быть благодарным, уродец.
Я с тоской посмотрела вниз на реку.
— О чем она думает? — резко спросила Ригель.
— О том, что неплохо бы броситься с балюстрады, — ответил Караколь.
— Она знает о том, что без меча ей не выбраться обратно в человеческий мир?
Меня настигло озарение. Волосы Ригель — короткие, нисколько не отросшие за прошедшие два года. Значит все это время она находилась здесь, в (или «на»?) Авалоне. И замок Вальденса Блюр находился здесь же? С ней? С нами? Она в нем, в замке, замок в Авалоне. И меч… Меч мне вспомнился только один — клинок Арктура, которым так лихо орудовал Караколь в подземельях дворца. А еще фиолетовые вихри, и этот бокал появившийся в руке Ригель будто по волшебству. Будто? Именно что по-волшебству.
Что еще она теперь умеет? Может заставить меня делать что-то против моей воли? Напустить на Ардеру моровое поветрие? Нарисовать на всех подданных Авроры красные звезды?
— Теперь знает, — Караколь со вздохом прервал мои размышления. — Что прикажете с ней делать, моя госпожа?
Ригель хихикнула, подошла к перилам балюстрады и перегнувшись через них швырнула в пропасть опустевший уже бокал.
— Что делать? Что делать?! Ума не приложу, что нам делать с этим бесполым уродцем! Недомальчик недодевочка, и в обеих ипостасях — чудовище!
— И не повторяем досужие сплетни.
— Точно! Лишь поддерживаем сплетни о нас грешных.
Патрик хмыкнул:
— Ну хорошо, мы — зубастые псы — Уолес, — широко улыбнувшись, он отбросил со лба золотистый локон, — у которого только что не едят с рук хабилисы королевского университета, или Виклунд, которому прочат пост командующего уже через пару лет, или ты. С тобой вообще все просто — в любой момент ты заявляешь права на Дювали и объявляешь долину отдельным княжеством. Но Станислас? Почему наш нежный бард вызывает ее опасения?
— Одна песенка нашего нежного барда может как разрушить так и возродить из пепла любую репутацию. Уж сколько лет прошло после сочинения о шуте и феи, а во всех ардерских тавернах до сих пор напевают сии куплеты.
— Ах, как же его звали… — Уолес заржал отнюдь не с профессорской сдержанностью. — И что же наш лорд-шут, он благословит нас на свершения, или твоя хитроумная комбинация была им замечена?
Ван Харт отхлебнул из своего бокала, в котором, судя по цвету содержимого, плескалось отнюдь не вино.
— Он прекрасно понимает, что короне нужны деньги, Блюр — неплохой форпост, чтоб разрушить монополию Тарифа в вопросах доступа а Авалон. Он нас благословит и помашет вуалью королевы, можешь не сомневаться.
Входная дверь загрохотала, распахиваясь, тяжелые шаги и легкая струнная мелодия возвестили, что компания миньонов пополнилась лордами Виклундом и Доре.
— Кажется, в столице не желают видеть всех четверых! — Гэбриел Ван Харт отсалютовал прибывшим бокалом.
— Вода! — с отвращением кивнул Оливер. — И девиц, как я понимаю, вы предварительно разогнали?
— Не опасаешься, что твои неуместные вопросы достигнут неких прелестных ушек? — Станислас лорд Доре быстро уселся за стол и придвинул к себе пустой бокал и бутыль, отобрав ее у Патрика.
— Я лишь хотел убедиться, что нашим сборам никто не помешает.
Виклунд тоже устроился за столом и разжился посудой.
— Итак, Блюр? Дороги все еще не подсохли, поэтому обоз я собираюсь пустить малым ходом по тракту, а путешествовать с небольшим отрядом…
Оливер достал из-за пазухи тонкий пергамент дорожной карты и расстелил его на столешнице:
— Вот здесь, — ткнул он пальцем в какую-то точку, — мы оставим лошадей и наймем проводника. В это время года путешествие в горах представляет опасность.
— С каким именно поручением, позвольте узнать, к нам прикрепляют лорда Виклунда? — Гэбриел смотрел на карту без интереса.
— Леди Дидиан ван Сол наконец выходит замуж, — хохотнул великан, — и все друзья счастливого жениха направляются в новые владения лорда Уолеса, чтоб подготовить великолепный праздник. Лорд Уолес ведь не против?
— Не против, — Патрик склонился над картой.
— Королевский менестрель не может манкировать этим событием, — Станислас на карту вовсе не смотрел. — На подготовку нам выделено три месяца.
— Это то, о чем я тебе говорил, — Гэбриел обратился к Патрику, — Дидиан ван Сол и рыцари долины, которые съедутся на праздник. Наше шутейшество, пользуясь моментом, вознамерился пощипать Тариф.
— Как замечательно, что все наши планы в чем-то совпали.
— Значит, в дорогу?
— В дорогу, миньоны!
Я сидела перед зеркалом и безостановочно щелкала ножницами, даже не глядя на свое отражение. Караколю я не верила ни на грош, Фахан — раб, рабам доверять нельзя. То что он спас мою жизнь конечно достойно благодарности, но тоже с оговорками. Вообще никому доверять нельзя. Я одна против всего мира.
Этот горький вывод я сделала, когда мысль про два прошедших года слегка обжилась в моей голове и перестала меня шокировать. На смену ей пришла другая — за два года никто не попытался меня спасти. Ни королева, ни шут, ни друзья. О чем это говорит? О равнодушном нежелании, или о невозможности? Второе было бы крайне неприятным, первое же…
Я всхлипнула и посмотрела в зеркало. Волосы топорщились в разные стороны, придавая голове сходство с малихабарским растением тарухшакун, а попросту говоря — с одуванчиком.
Ругнувшись и намочив ладони в умывальном тазу, я пригладила вихры за ушами.
Нет! В то, что друзья меня бросили, я верить не буду! Вот просто не буду. Не спасли, значит, не смогли, значит я сама спасусь.
— Собери! — велела я Тихоне, кивая на ворох состриженных волос. — Будем считать, что мы в расчете.
Цверг кивнул и стал неторопливо наполнять заранее подготовленный мешок.
— Твой шрам готов, — сообщил вошедший в комнату Папаша, потряхивая в воздухе деревянной шкатулкой.
— А второй заказ?
— С минуты на минуту. Ворчун должен принести его.
Он сально хихикнул, я покраснела. Второй заказ был слегка… гм… неприличен и исходил лично от меня. Я заказала бубенчики. Рассказы о золотых волосах, которые выковал Папаша для какой-то авалонской богини, натолкнул меня на эту мысль. Если у меня будет мужское достоинство, которое не грозит вывалиться из штанов при каждом шаге…
Я закинула ногу на ногу, ощутив бедром твердость своего пумеса.
Хотя, может я и сглупила, когда поняла, что волосы у меня хоть так хоть эдак отберут, и захотелось урвать выгоды напоследок.
Папаша установил шкатулку на подзеркальный столик и откинул крышку.
— Это шрам?
Бабочка, сидящая в шкатулке взмахнула ажурными серебристыми крыльями, мне даже показалось, что с них осыпалась горстка пыльцы.
— Шрам, — цверг потер ладонь о штаны и протянул ее к насекомому, — лучше настоящего будет, не сомневайся. Колдовство фей, знаешь ли, построено на обмане восприятия, а мое, наше, цвергово колдовство…
— Ты хочешь сказать, — перебила я, — что подсадишь мне на лицо механическую букашку, которая врастет в меня лапками и жалом?
Папаша дунул, бабочка взлетела:
— Жала у нее нет.
Я завизжала, отмахиваясь:
— Дай мне нож! Я хочу нормальный, настоящий, обычный шрам! Я боюсь!
Щеки как будто коснулось чье-то дыхание, я хлопнула себя по лицу, пытаясь сбить насекомое, пальцы встретили бугристость кожи, как от старого уже зажившего пореза.
— Обморок, — радостно спросил Папаша, — будет?
— Теперь в нем нет никакого смысла, —ответила я с горечью. — Гады вы фахановы, мокрые канальи, дуболомы…
Я могла бы продолжать, кажется, бесконечно. Но каждое мое слово стоило мне, наверное, часа в моем мире. Так что я просто махнула рукой, всхлипнула, вытерла с шершавой щеки влажную слезную дорожку (ардерские мужчины не плачут?) и собралась в дорогу.
Крик Ворчуна остановил нас у озера, за поворотом тропинки.
— Твой заказ, граф!
— Спасибо, — равнодушно засунув под мышку очередной цвергов футляр, я поклонилась.
— Интересная работа, — гордо сообщил Ворчун.
— Не сомневаюсь.
— Волшебные бубенчики!
— За ту плату, что вы за них получили, они должны еще по ночам сказки рассказывать.
Цверг охнул, покраснел и потупил взор:
— Ночью они тебя удивят, не сомневайся.
Я тоже покраснела. С кем я их использовать собираюсь, свои бубенцы?
— Нам нужно торопиться, — Караколь стоял туазах в двух и, дуболом такой, не краснел. Улыбался гаденько тонким ртом, но не краснел.
Ворчун вежливо попрощался, выразив робкую надежду, что больше никогда со мной не увидится. Я эту надежду горячо разделила, поддержала и пожелала ему недолгих страданий, ибо сама отходить в чертоги Спящего не спешила, и лишь безвременная кончина маленького цверга могла спасти последнего от нашей повторной встречи со в случае, если его бубенчики меня не удовлетворят.
«Его бубенчики» и «удовлетворят», оказавшиеся в моей тираде, вогнали в ступор, кажется, всех присутствующих, даже Караколя. Но я то просто чуть натурально не лишилась чувств, когда осознала двусмысленность мною изреченного. Смогла только закашляться и махнуть на прощание свободной рукой.
Когда Ворчун скрылся за поворотом, фахан потянулся ко мне:
— Покажи!
— Прочти мои мысли и не лезь в мою жизнь! — Отпрыгнула я.
— Тебе не кажется, что ты противоречишь сама себе?
— А тебе не кажется, что…
Футляр поместился в карман кафтана.
— … что для раба сумасшедшей бабы…
Он опять дернулся ко мне.
Я опять отскочила, подошва сапога соскользнула, крутой берег озерца осыпался под ногами, я полетела спиной вниз. Глаза обожгло ярким светом лорда нашего Солнца, но жмуриться не пришлось. В тот же миг лицо укрыло тенью распахнутых крыльев фахана, а его длинные твердые руки подхватили меня за талию.
— Высоты боишься, болтушка?
Грудь Караколя, к которую я уткнулась носом, была тоже твердой. Надеюсь, я этот свой нос расквасила и мои кровавые сопли на камзоле этой канальи послужат крошечной местью. Крошечной и нелепой.
Фахан, видимо, услышав про сопли, перехватил меня под мышками и подтянул повыше, крылья его мощно рассекали воздух, озеро, оставшееся внизу, виделось уже серебряным блюдом на изумрудной скатерти великана.
Непередаваемое зрелище, особенно, если учесть, что любовалась им я искоса, свесив голову через фаханово плечо. Меня замутило. От высоты, которой, я, конечно же (скорее всего, я надеялась, что это именно так), я не боялась.
— Тошнит? — Караколь перекрикивал ветер.
«Точно за чистоту камзола переживает, — мстительно подумала я, решив, что отвечать не буду. — Наверное, даже на благословенном Авалоне непросто найти портного, который выкроит и сошьет одеяние с прорезями для крыльев. Прорези! Как расточительно! Там же сукна надо туаза четыре. А как прикажете швы в этих прорезях обрабатывать? Если канителью, то она натирать будет при полете, а, если мягким льном, то он в два счета истреплется».
Фахан отодвинул меня на вытянутых руках, то ли чтоб действительно не испачкаться, то ли чтоб рассмотреть выражение моего лица.
«Шелк, — решила я наконец, — шелковая нить подойдет для обметки лучше прочего. Во-первых она крепкая, а во-вторых — скользкая, поэтому трение при работе крыльев ей не страшно».
— Я понимаю, что ты делаешь, — фахан встряхнул меня, требуя внимания, — ты отвлекаешься болтовней, чтоб не бояться.
— Чего еще может бояться девушка после поцелуя с тобой? Все самое страшное в ее жизни уже произошло! — Проорала я вслух, а потом еще подумала : «Урод!»
— Какое высокомерие, — он явно обиделся.
Странно, его называли уродом все подряд, и вслух и в мыслях, а обиделся он именно на меня. Может зря я так? Он же в сущности человек подневольный и не особо в моей плачевной ситуации повинен. Да и не человек он вовсе, а фахан. Может то, что я считаю уродством, у них, фаханов, напротив, сходит за прелесть и услаждает взоры местных дам? Может Караколь меня не для удовольствия целовал, а для дела? Точно! Без поцелуя я бы не проснулась, а он постарался, разбудил… Может даже отвращение при этом испытывал.
— Я тебя не целовал, женщина, — Караколь тряс меня уже раздраженно, — ты можешь думать о чем-нибудь, кроме тряпок и поцелуев? Дура!
Лучше бы подтвердил мою версию про отвращение и мы бы на этом успокоились. Теперь мне что делать? Возвращаться к Папаше и допросы с пытками для всех семи грехов устраивать? А сколько лет у меня на это уйдет?
Хотя, поцелуем больше, поцелуем меньше…
Кажется, Шерези, мы наблюдаем с тобою другую крайность. Помнится, было время, когда ты мысленно величала себя в мужском роде и боялась вовсе утратить женское естество. Ты становишься развратницей!
Нисколько! Вот если бы я получала от поцелуев удовольствие…
Караколь зарычал, дернул меня, развернул и прижал к своей груди спиной. Подо мной разверзлась бездна, которой было ровным счетом наплевать на мои жалкие попытки не думать о ней.
Я зажмурилась, затем широко открыла глаза. Как же красиво, святые бубенчики! Как невероятно, нечеловечески красиво!
Розовые громады облаков, подсвеченные солнцем, вихри, мельтешение изумрудных пятен далеко внизу.
И я заорала, но не от ужаса, а от переполнившего меня восторга.
И в этот самый миг, будто понукаемый моим криком, фахан сложил крылья. Мы понеслись вниз.
Маневр Караколя я перенесла стоически, даже не попыталась вознести молитву, тем более что вскорости падение замедлилось.
Мы приземлились на ту самую террасу, с которой я так великолепно и бесславно пыталась бежать. На мраморе ее даже оставались следы моей крови.
— Ну наконец!
Яркая фиолетовая вспышка, запах грозы, дымный вихрь. Появившаяся из этого вихря безумная королева была в красном.
Не лучший выбор цвета. Волосы безумной королевы, короткие, почти как у мужчины, и, видимо, чтоб скрыть недостаток длинны и пышности, забранные в золотую украшенную рубинами сетку, были рыжими. А рыжим, как известно, красный не к лицу.
Когда-то Моник была блондинкой, с фиалковыми ясными глазами, пикантными ямочками на щеках, пухлыми губками и прочими прелестностями. Теперь она Ригель — претендентка на ардерский трон, убийца, заговорщица и моя похитительница. Пухлость ее и ямочки никуда не делись, но в сочетании с волосами смотрелись несколько нелепо. Да и глаза казались слишком светлыми и безжизненными.
— Госпожа! — Караколь опустился на колено.
Я опустила лишь взгляд, на свои ноги в черных шелковых чулках, на бедра, на которых топорщились атласные штанины. Мы с Ригель при желании могли бы изобразить парочку. Мой мужской костюм того же оттенка, что и ее туалет. Только желания у меня нет никакого.
— Бастиан Цветочек Шерези, — ласково протянула Ригель, приближаясь. — Мой любимый миньон. Отчего же ты не приветствуешь свою королеву?
«Ее величество здесь?» — следовало спросить мне и оглянуться с комическим испугом. А еще неплохо было бы посмотреть на Ригель без страха. Но мне этого не удавалось. Я боялась, боялась ее до обморока, до слез, которые с трудом сдерживала.
Ригель подошла, опустила руку на голову Караколя:
— Какая досада, что мой миньон перестал быть красавчиком. Уродец-Шерези. Где ты нашел это существо, милый?
Пальцы сжались, потянув фахана за волосы, поднимая его опущенное лицо.
— Как далеко ей удалось бежать?
— Я забрал ее у цвергов, на авалонских предгорьях, моя госпожа. Это гораздо ниже по течению реки.
— Нам следует поблагодарить достойных карликов за то, что сохранили мне мое имущество, — Ригель оставила в покое фаханову шевелюру, щелкнула пальцами и отсалютовала мне появившимся в ее руке бокалом. — Тебе тоже следует быть благодарным, уродец.
Я с тоской посмотрела вниз на реку.
— О чем она думает? — резко спросила Ригель.
— О том, что неплохо бы броситься с балюстрады, — ответил Караколь.
— Она знает о том, что без меча ей не выбраться обратно в человеческий мир?
Меня настигло озарение. Волосы Ригель — короткие, нисколько не отросшие за прошедшие два года. Значит все это время она находилась здесь, в (или «на»?) Авалоне. И замок Вальденса Блюр находился здесь же? С ней? С нами? Она в нем, в замке, замок в Авалоне. И меч… Меч мне вспомнился только один — клинок Арктура, которым так лихо орудовал Караколь в подземельях дворца. А еще фиолетовые вихри, и этот бокал появившийся в руке Ригель будто по волшебству. Будто? Именно что по-волшебству.
Что еще она теперь умеет? Может заставить меня делать что-то против моей воли? Напустить на Ардеру моровое поветрие? Нарисовать на всех подданных Авроры красные звезды?
— Теперь знает, — Караколь со вздохом прервал мои размышления. — Что прикажете с ней делать, моя госпожа?
Ригель хихикнула, подошла к перилам балюстрады и перегнувшись через них швырнула в пропасть опустевший уже бокал.
— Что делать? Что делать?! Ума не приложу, что нам делать с этим бесполым уродцем! Недомальчик недодевочка, и в обеих ипостасях — чудовище!
