— О чем он говорит?... — повторил Арман, ни к кому не обращаясь, его лицо побледнело до синевы, губы сжались, скулы резко обозначились, сейчас он походил на мраморное изваяние.
— Ты знал? Знал? — спросил Лузиньяк, в его голосе звенела ярость. — Когда я встретил тебя в этих подвалах, ты уже нашел Урсулу?
— Мне не нужно было ничего искать, — сорбир развел пухлыми руками, — дохлая кошка лежала в чудесной родонитовой пещерке, ждала, когда ее обнаружит безутешный хозяин. Ах, как она скулила, полудохлая, слабая, когда поняла…, когда я свернул ей шею. Ты знал, Шанвер, что тот, кто убивает демона, получает его силу?
— Ты нашел Урсулу сразу после обряда? — Арман выхватывал из монолога Монда лишь самое важное. — Добил ее и спрятал в пещере, защищенной от любой магии пластами родонита?
— Сорбир Шанвер, плюс сто, нет, тысячу баллов.
— Чтоб получить ее силу?
— И насолить тебе. И что? Все получилось, я силен. Гораздо сильнее тебя, и вы с этим рыжим неженкой ничего мне не сделаете. Дуэль? Изволь, с кем угодно из вас, или одновременно с обоими.
— Ты преступник, Монд! — воскликнул Дионис.
— И что? Кто меня накажет? Старикан арестован, а без него наш выскочка Раттез ни на что не способен. И, к тому же, господа, вы никому ничего не расскажете. Ты, Лузиньяк, из любви к своему дружочку, ну а тот, потому что ему есть что скрывать.
Дионис посмотрел на Армана, он выглядел спокойным, ненормально, нечеловечески, как будто стоял не перед издевающимся над ними Мондом, а в парадном сорбирском строю, ожидая окончания торжественной части собрания. После паузы, долгой, гнетущей, тяжелой, как все залежи родонита в мире, маркиз Делькамбр спросил:
— И что же именно я, по вашему мнению, граф дель Монд, должен скрывать?
— Какая светскость, так и хочется отвесить придворный поклон. Что скрывать? Ну, например, почему твоя генета не издохла от мощного ментального заклятия, или, что еще любопытнее, почему она вдруг решила принять его на себя?
Шанвер серьезно кивнул:
— Опасные тайны, вы правы, граф. И именно для того, чтоб их не узнали, мне придется вас убить. К барьеру.
— Дуэль, Арман, ты в своем уме? Дуэль с этим мерзавцем? С этим… этим… — Лузиньяк не мог подобрать слов, махнул рукой.
— А как я, по твоему, еще могу его убить?
— Не бойся, неженка, — Монд отсалютовал клинком, — сейчас мы быстро закончим, ты будешь следующим.
— Нет, Арман, нет, — Дионис схватил друга за плечи, заглянул в лицо, — дуэль — это поединок равных, привилегия благородства, обряд, если хочешь.
И отдернул руки, будто ошпарившись, такого Шанвера он не видел никогда, таких непрозрачных глаз без единого проблеска — ни у кого. Арман спокойно, как неразумному ребенку, объяснил:
— Я хочу убить его. Я это сделаю. Потому что. Я. Так. Хочу.
Монд, действительно, преуспел за последнее время, как в фехтовании, так и в магии, Дионис видел, как одновременно с выпадом, он сплетает разящие мудры и…
Арман не видел ничего, не хотел, не мог. У него внутри все заледенело, покрылось коркой, умерло. Моя девочка была жива… Моя девочка плакала, а я не услышал, не пришел, не спас, валялся на алтарном столе, вел разговоры с монсиньором Дюпере, становился шпионом, а она умирала. Я мерзавец, я ничтожество, я виноват в ее смерти.
Шпага Монда вылетела из его руки, звякнула о камень, великолепное атакующее кружево не разорвалось даже, стало слабо мерцающей пылью, Шанвер схватил жирную шею ладонями, сжал, зашептал в дрожащее ухо:
— О, если бы я мог, я сделал бы это тысячу раз. Мне мало одной твоей смерти, она меня не наполнит, и даже тысячу смертей, потому что ты лишил меня гораздо большего, чем жизнь.
Монд скулил, где-то, за пределами этого мира, что-то выкрикивал Дионис, а Шанвер раздувал ноздри, вбирая запахи страха, обреченности, бессильной злобы. И только, когда шейные позвонки под его пальцами слегка хрустнули, готовые рассыпаться в труху, отступил и вытер ладони о полы камзола.
— Ты будешь жить, слизняк, — сообщил он скучающим, каким-то казенным тоном, — наверное, не уверен, впрочем, если нет, невелика потеря.
Рука Армана скользнула в карман, он достал пузырек:
— Выбор за вами, граф, либо продолжим наш невероятно увлекательный поединок, я даже дам вам чуточку форы, буду, например, без оружия, или с завязанными руками, или вы употребляете сей дивный экстракт и мы обо всем забудем. Вы-то уж точно.
— Что… что это? — прохрипел Монд.
— Ах, значит, вариант с продолжение поединка вы также рассматриваете? — Шанвер улыбнулся. — Это зелье пока не имеет названия, но оно, предположительно, лишит вас воспоминаний о каком-то отрезке времени, или превратит в овощ, как повезет. И, напоследок, хотя об этом вы точно забудете, граф, когда фамильяра убивают, его силу, знания, магию получает не убийца, а хозяин, вы сделали мне подарок, сами того не желая.
Если бы Монд отказался, Арман все равно влил бы в него это балорово зелье, вколотил в глотку вместе с пузырьком, но Монд протянул дрожащую руку:
— Будь ты проклят, Шанвер.
И с этим тостом-проклятием перевернул флакончик над своим раскрытым ртом.
— Арман! — в стотысячный раз воскликнул Лузиньяк.
— Стой, где стоишь! Ни слова.
Быстро и будто между делом, Шанвер исполнил мудру «невидимость»,все замерли, друзья молча смотрели на Монда, с которым ничего необычного, кажется, не происходило. Почти ничего, только вокруг губ проступила синеватая каемка, как будто аристократу пришло в голову обвести рот пастельным карандашом. Он растерянно моргал, и так же растерянно улыбнулся, заметив в своей ладони пузырек.
«Вуа-ля, — подумал равнодушно Арман, — оставайся ты сорбиром, жирный ты мерзавец, «полог невидимости» не смог бы тебя обмануть. Вуа-ля…»
Дионис громко дышал, его явно шокировало происходящее, но молча, с какой-то брезгливой жалостью смотрел на бывшего их товарища.
— Где все? — проговорил Монд неожиданно тонким голоском. — Где я? Мама!
Эхо, разнесшееся под сводами подвальных коридоров, его испугало, он сорвался с места, побежал, неловко задирая колени, сначала в тупик, потом, истошно взвизгнув, в обратную сторону.
Когда топот и плач затихли, отдалившись, Дионис сказал:
— Нужно было отвести его к лекарям, покалечится же.
Арман вздернул бровь:
— И что бы рассказали эскулапам? Что нашли бедняжку Филиппа под ониксовой башней? Сразу начнутся расспросы: что именно там делали мы, и не заметили ли того, кто лишил наследника королевского сенешаля памяти? Нет, дружище, Монд рано или поздно сам выйдет к людям.
— А, если не выйдет? Хотя, — Лузиньяк махнул рукой, — пусть тогда сдохнет.
Арман внимательно посмотрел в расстроенное лицо друга, тому вовсе не хотелось оставлять беспомощного мерзавца издыхать здесь под землей, он считал такой поступок бесчестным. Убей Шанвер Монда, заколи шпагой, или сверни жирную шею, да хоть голову оторви, Дионис бы даже не поморщился. Арман был в своем праве. Но так подло и бесчеловечно…
Самому Шанверу на Монда было плевать, он уже его убил, убил безупречного, и испытывал от этого нечто вроде болезненного темнейшего удовлетворения. Низко? Подло? Плевать. К Балору благородство, когда имеешь дело с низостью. Но жирный слизняк должен говорить и шевелиться до… до определенного момента. Так нужно было для дела.
Арман вздохнул:
— Хочешь, догони этого бегуна.
— В ты?
— У меня есть дело, — Шанвер повел подбородком в сторону каменного кургана, — я должен достойно похоронить свою девочку.
— Да? Ну тогда… — Дионис дернулся, собираясь сорваться с места, передумал. — Но там же сейчас Лелю. И что значит «достойно»?
Арман уже голыми руками без использования магии, отодвигал глыбы:
— Я достану ее из родонитового плена, мою Урсулу, оберну в самые дорогие шелка, какие только найдутся в моих сундуках, отнесу на вершину самой высокой башни, разожгу погребальный костер…
— Но там Лелю!
Шанвер поднял лицо, вытер рукавом мокрые от слез щеки:
— Ступай, Дионис, я разберусь.
— Ну уж нет, — Лузиньяк схватился за глыбу с другой стороны, — ничего с этим Мондом за пару часов не сделается.
Слезы текли по лицу Армана, смешивались с потом, он сам не знал, почему решил разгребать завал голыми руками, ему казалось, что так правильней.
— Мне вот что любопытно, — через некоторое время прервал из молчание Дионис, — с чего Монд решил, что убийство демона даст ему какую-то там силу? Нет, любопытнее другое, почему его сила на самом деле возросла?
— Неужели?
— Да, да, я видел, какое кружево он плел во время дуэли. Великолепное, исключительно.
— Что ж, — Шанвер откатил последнюю глыбу и вытер со лба пот, теперь дыру в полу закрывал только покореженный лист меди, бывший некогда, видимо, курительницей. — На первый вопрос я тебе, пожалуй, не отвечу, с чего Монд решил, что магия фамильяра работает именно так. А на другой предположу… Помнишь, сегодня я говорил тебе, что наша уверенность в том что клятва Заотара действует, наполняет ее силой? С Мондом произошло то же самое, он вообразил, что силен, и стал сильнее.
— Филидская казуистика, — фыркнул Лузиньяк.
Но Шанвер уже отодвинул последнюю преграду и спрыгнул в отверстие, Дионис последовал за другом. Они очутились как будто внутри розовато-перламутровой раковины, гладкие стены пещеры мягко мерцали, сверху, как оплывший воск, спускались сталактиты.
Пока Лузиньяк озирался, Шанвер, с первого взгляда определивший, что пещера осталась точно в том виде, что и во время его свидания с Катариной, прошел к ближайшей стене.
— Где Лелю? — шепотом спросил Дионис.
— Где-то там, — Арман погладил пальцами розовый минерал, — и, если ты его увидишь, дружище, сделай вид что не замечаешь. Так, давай спокойно поразмыслим, Кати…
— Но… Что вообще происходит.
— Что, что, — Арман сел на пол, скрестил ноги. — Везение в сочетании с бесспорным доказательством предположений некоего сорбира. Да сядь, не мельтеши, мне правда нужно подумать, как Катарина… — Видя, что друг не собирается подчиняться, он вздохнул. — Мы с тобой знаем, что Заотар возведен на месте наибольшей магической активности. Так? А что ее производит?
— Врата, — Лузиньяк присел на корточки, — проходы между мирами.
— Именно. Какие-то врата общеизвестны, какие-то используются магами, опасные для нашего мира — стерегут запирающие печати, но есть еще врата тайные, о которых не знает почти никто. Это, — Шанвер похлопал по полу рядом с собой, — родонитовая запирающая печать.
Дионис поморщился. Сообщил, что конечно благодарен маркизу за то что тот освежил его академические общие знания, но до сих пор остается в неведении о местонахождении королевского фамильяра.
— Это врата в Онихион, — сказал Арман. — Понимаешь? В то, что осталось от демонского прамира, он от нас закрыт, но тянет к себе все, что его по праву. Демонам демоново, людям — человечье. Монд не прятал Урсулу внутри этого минерала, просто бросил ее тело вниз, раньше здесь, —- Шанвер поднял голову к потолку, — было что-то вроде небольшого люка. Монд бросил сюда тело моей девочки, а под родонит ее затянуло уже со временем. То же самое произошло с Лелю, он где-то там.
— Так скоро?
— Он жив и полон магии, Онихион действует на него сильнее, чем на пустую оболочку.
— А что будет, когда его притянет окончательно? — спросил Дионис, но тут же протестующе замахал руками. — Нет, нет, я понял, он сможет достигнуть лишь запирающей печати, дальше ему хода не будет.
Шанвер кивнул:
— И раз ты у нас такой сообразительный, немедленно придумай, как нам найти здесь, — он распростер руки в стороны, — то, что мы ищем. Если Кати ее рассмотрела, то Урсула совсем неглубоко.
— Я мог бы сплести поисковое заклинание, или изменить освещение, ты сам бы это мог, Шанвер, но ты медлишь, — сказал Лузиньяк с грустной серьезностью. — Ты боишься найти Урсулу, оттягиваешь момент. Почему?
И Арман честно ответил:
— Там, наверху, мне казалось, что сердце подскажет мне место. Оно молчит, от этого…
— Ты считаешь себя виновным в ее смерти?
— Да.
— Ты не виноват, это треклятый Монд и тысячу раз проклятые ментальные заклинания.
— Это я.
Арман никогда еще не был таким беззащитным, таким открытым перед другим человеком, он видел себя со стороны — заплаканного грязного оборванца, как будто не было этого десятка лет в Заотаре, как будто он не вырос, не стал сильным и грозным. Но стыда он не ощущал, только какую-то детскую робость, когда поднял глаза на друга.
Дионис посмотрел с хитрым прищуром, а потом рявкнул во всю глотку:
— Встать, безупречный Шанвер! Сердце нараспашку и вперед! — и добавил едва слышно: — Твое благородное сердце…
Арман поднялся, уверенно шагнул к противоположной стене, прижался лицом к гладкому прохладному минералу. Вот она, его драгоценная девочка, его Урсула.
— Твой малыш тебя нашел, — пробормотал он и изо всех сил стукнул кулаком мерцающую преграду.
Родонит пошел трещинами.
Ах, какой это был замечательный сон, полный осеннего яркого солнца, запаха зрелых яблок, уютного шуршания опадающих с деревьев листвы.
Я дома, в Анси, сам город еще скрывается за поросшими лесом холмами, но до меня доносится звон храмовых колоколов. Воскресенье, дневная служба в храме Святого Партолона. Я иду туда? Наверное. Нет, скорее всего, не в храм, а… Точно, в лавчонку, вот у меня и корзинка, и…
— Опомнись, Кати, какие покупки в воскресенье? — удивляется месье Ловкач, оказываясь рядом со мной на дороге.
— Но корзина… Ах, простите, учитель, это клетка.
— Клетка? — месье Ловкач подслеповато щурится. —Какая точная метафора.
— Простите?
— Что я говорил тебе о свободе, Кати?
Учитель спрашивает строго, как на уроке, мое сердцебиение даже слегка ускоряется, так всегда бывает, когда требуется быстро и четко сформулировать ответ. Я набираю полную грудь воздуха:
— Свобода безусловна, она — дар небес, и каждый имеет право пользоваться ею, как только начинает пользоваться разумом…
Дыхания не хватает, месье Ловкач шагает по дороге так быстро, что я едва за ним поспеваю, золоченая клетка колотится о бедра и колени.
— Свобода не в том, чтоб делать то, что хочешь, а в том, чтоб не исполнять то, чего не хочешь…— бормотала я, постукивая клеткой о корпус, справа, слева, справа…
А руки-то, вот они… Тогда чем…? Святой Партолон!
— Да уж, с фантазией у тебя не очень, — пожилой учитель чешет золоченый нимб над головой священным посохом, вздыхает, поправляет складки парчового плаща, шевелит пальцами босых ног, торчащими из сандалий, молодеет лет на двадцать и подмигивает, как мальчишка-сорванец: — Узри великолепие святого покровителя, неразумная дщерь!
Какое там зрелище подготовил собеседник, узнать не удается, я отвлекаюсь на другое, скосив глаза, рассматриваю, чем именно околачиваю себя со всех сторон. Осенняя пастораль рассыпается на осколки, в желтом, оранжевом, золотом, красном цветовороте серые молнии прочерчивает голый крысиный хвост.
Я проснулась, немедленно очутившись, где мне и положено было находиться — в магической академии Лавандера, Анси пропал, а вот хвост остался при мне, то есть, при нас с Гонзой.
— Почему ты притворялся моим домашним учителем? — спросила я строго. — Почему мы в твоем теле? И куда, Балор тебя подери, ты направляешься?
— Ты знал? Знал? — спросил Лузиньяк, в его голосе звенела ярость. — Когда я встретил тебя в этих подвалах, ты уже нашел Урсулу?
— Мне не нужно было ничего искать, — сорбир развел пухлыми руками, — дохлая кошка лежала в чудесной родонитовой пещерке, ждала, когда ее обнаружит безутешный хозяин. Ах, как она скулила, полудохлая, слабая, когда поняла…, когда я свернул ей шею. Ты знал, Шанвер, что тот, кто убивает демона, получает его силу?
— Ты нашел Урсулу сразу после обряда? — Арман выхватывал из монолога Монда лишь самое важное. — Добил ее и спрятал в пещере, защищенной от любой магии пластами родонита?
— Сорбир Шанвер, плюс сто, нет, тысячу баллов.
— Чтоб получить ее силу?
— И насолить тебе. И что? Все получилось, я силен. Гораздо сильнее тебя, и вы с этим рыжим неженкой ничего мне не сделаете. Дуэль? Изволь, с кем угодно из вас, или одновременно с обоими.
— Ты преступник, Монд! — воскликнул Дионис.
— И что? Кто меня накажет? Старикан арестован, а без него наш выскочка Раттез ни на что не способен. И, к тому же, господа, вы никому ничего не расскажете. Ты, Лузиньяк, из любви к своему дружочку, ну а тот, потому что ему есть что скрывать.
Дионис посмотрел на Армана, он выглядел спокойным, ненормально, нечеловечески, как будто стоял не перед издевающимся над ними Мондом, а в парадном сорбирском строю, ожидая окончания торжественной части собрания. После паузы, долгой, гнетущей, тяжелой, как все залежи родонита в мире, маркиз Делькамбр спросил:
— И что же именно я, по вашему мнению, граф дель Монд, должен скрывать?
— Какая светскость, так и хочется отвесить придворный поклон. Что скрывать? Ну, например, почему твоя генета не издохла от мощного ментального заклятия, или, что еще любопытнее, почему она вдруг решила принять его на себя?
Шанвер серьезно кивнул:
— Опасные тайны, вы правы, граф. И именно для того, чтоб их не узнали, мне придется вас убить. К барьеру.
— Дуэль, Арман, ты в своем уме? Дуэль с этим мерзавцем? С этим… этим… — Лузиньяк не мог подобрать слов, махнул рукой.
— А как я, по твоему, еще могу его убить?
— Не бойся, неженка, — Монд отсалютовал клинком, — сейчас мы быстро закончим, ты будешь следующим.
— Нет, Арман, нет, — Дионис схватил друга за плечи, заглянул в лицо, — дуэль — это поединок равных, привилегия благородства, обряд, если хочешь.
И отдернул руки, будто ошпарившись, такого Шанвера он не видел никогда, таких непрозрачных глаз без единого проблеска — ни у кого. Арман спокойно, как неразумному ребенку, объяснил:
— Я хочу убить его. Я это сделаю. Потому что. Я. Так. Хочу.
Монд, действительно, преуспел за последнее время, как в фехтовании, так и в магии, Дионис видел, как одновременно с выпадом, он сплетает разящие мудры и…
Арман не видел ничего, не хотел, не мог. У него внутри все заледенело, покрылось коркой, умерло. Моя девочка была жива… Моя девочка плакала, а я не услышал, не пришел, не спас, валялся на алтарном столе, вел разговоры с монсиньором Дюпере, становился шпионом, а она умирала. Я мерзавец, я ничтожество, я виноват в ее смерти.
Шпага Монда вылетела из его руки, звякнула о камень, великолепное атакующее кружево не разорвалось даже, стало слабо мерцающей пылью, Шанвер схватил жирную шею ладонями, сжал, зашептал в дрожащее ухо:
— О, если бы я мог, я сделал бы это тысячу раз. Мне мало одной твоей смерти, она меня не наполнит, и даже тысячу смертей, потому что ты лишил меня гораздо большего, чем жизнь.
Монд скулил, где-то, за пределами этого мира, что-то выкрикивал Дионис, а Шанвер раздувал ноздри, вбирая запахи страха, обреченности, бессильной злобы. И только, когда шейные позвонки под его пальцами слегка хрустнули, готовые рассыпаться в труху, отступил и вытер ладони о полы камзола.
— Ты будешь жить, слизняк, — сообщил он скучающим, каким-то казенным тоном, — наверное, не уверен, впрочем, если нет, невелика потеря.
Рука Армана скользнула в карман, он достал пузырек:
— Выбор за вами, граф, либо продолжим наш невероятно увлекательный поединок, я даже дам вам чуточку форы, буду, например, без оружия, или с завязанными руками, или вы употребляете сей дивный экстракт и мы обо всем забудем. Вы-то уж точно.
— Что… что это? — прохрипел Монд.
— Ах, значит, вариант с продолжение поединка вы также рассматриваете? — Шанвер улыбнулся. — Это зелье пока не имеет названия, но оно, предположительно, лишит вас воспоминаний о каком-то отрезке времени, или превратит в овощ, как повезет. И, напоследок, хотя об этом вы точно забудете, граф, когда фамильяра убивают, его силу, знания, магию получает не убийца, а хозяин, вы сделали мне подарок, сами того не желая.
Если бы Монд отказался, Арман все равно влил бы в него это балорово зелье, вколотил в глотку вместе с пузырьком, но Монд протянул дрожащую руку:
— Будь ты проклят, Шанвер.
И с этим тостом-проклятием перевернул флакончик над своим раскрытым ртом.
— Арман! — в стотысячный раз воскликнул Лузиньяк.
— Стой, где стоишь! Ни слова.
Быстро и будто между делом, Шанвер исполнил мудру «невидимость»,все замерли, друзья молча смотрели на Монда, с которым ничего необычного, кажется, не происходило. Почти ничего, только вокруг губ проступила синеватая каемка, как будто аристократу пришло в голову обвести рот пастельным карандашом. Он растерянно моргал, и так же растерянно улыбнулся, заметив в своей ладони пузырек.
«Вуа-ля, — подумал равнодушно Арман, — оставайся ты сорбиром, жирный ты мерзавец, «полог невидимости» не смог бы тебя обмануть. Вуа-ля…»
Дионис громко дышал, его явно шокировало происходящее, но молча, с какой-то брезгливой жалостью смотрел на бывшего их товарища.
— Где все? — проговорил Монд неожиданно тонким голоском. — Где я? Мама!
Прода от 17.02.2022, 09:14
Эхо, разнесшееся под сводами подвальных коридоров, его испугало, он сорвался с места, побежал, неловко задирая колени, сначала в тупик, потом, истошно взвизгнув, в обратную сторону.
Когда топот и плач затихли, отдалившись, Дионис сказал:
— Нужно было отвести его к лекарям, покалечится же.
Арман вздернул бровь:
— И что бы рассказали эскулапам? Что нашли бедняжку Филиппа под ониксовой башней? Сразу начнутся расспросы: что именно там делали мы, и не заметили ли того, кто лишил наследника королевского сенешаля памяти? Нет, дружище, Монд рано или поздно сам выйдет к людям.
— А, если не выйдет? Хотя, — Лузиньяк махнул рукой, — пусть тогда сдохнет.
Арман внимательно посмотрел в расстроенное лицо друга, тому вовсе не хотелось оставлять беспомощного мерзавца издыхать здесь под землей, он считал такой поступок бесчестным. Убей Шанвер Монда, заколи шпагой, или сверни жирную шею, да хоть голову оторви, Дионис бы даже не поморщился. Арман был в своем праве. Но так подло и бесчеловечно…
Самому Шанверу на Монда было плевать, он уже его убил, убил безупречного, и испытывал от этого нечто вроде болезненного темнейшего удовлетворения. Низко? Подло? Плевать. К Балору благородство, когда имеешь дело с низостью. Но жирный слизняк должен говорить и шевелиться до… до определенного момента. Так нужно было для дела.
Арман вздохнул:
— Хочешь, догони этого бегуна.
— В ты?
— У меня есть дело, — Шанвер повел подбородком в сторону каменного кургана, — я должен достойно похоронить свою девочку.
— Да? Ну тогда… — Дионис дернулся, собираясь сорваться с места, передумал. — Но там же сейчас Лелю. И что значит «достойно»?
Арман уже голыми руками без использования магии, отодвигал глыбы:
— Я достану ее из родонитового плена, мою Урсулу, оберну в самые дорогие шелка, какие только найдутся в моих сундуках, отнесу на вершину самой высокой башни, разожгу погребальный костер…
— Но там Лелю!
Шанвер поднял лицо, вытер рукавом мокрые от слез щеки:
— Ступай, Дионис, я разберусь.
— Ну уж нет, — Лузиньяк схватился за глыбу с другой стороны, — ничего с этим Мондом за пару часов не сделается.
Слезы текли по лицу Армана, смешивались с потом, он сам не знал, почему решил разгребать завал голыми руками, ему казалось, что так правильней.
— Мне вот что любопытно, — через некоторое время прервал из молчание Дионис, — с чего Монд решил, что убийство демона даст ему какую-то там силу? Нет, любопытнее другое, почему его сила на самом деле возросла?
— Неужели?
— Да, да, я видел, какое кружево он плел во время дуэли. Великолепное, исключительно.
— Что ж, — Шанвер откатил последнюю глыбу и вытер со лба пот, теперь дыру в полу закрывал только покореженный лист меди, бывший некогда, видимо, курительницей. — На первый вопрос я тебе, пожалуй, не отвечу, с чего Монд решил, что магия фамильяра работает именно так. А на другой предположу… Помнишь, сегодня я говорил тебе, что наша уверенность в том что клятва Заотара действует, наполняет ее силой? С Мондом произошло то же самое, он вообразил, что силен, и стал сильнее.
— Филидская казуистика, — фыркнул Лузиньяк.
Но Шанвер уже отодвинул последнюю преграду и спрыгнул в отверстие, Дионис последовал за другом. Они очутились как будто внутри розовато-перламутровой раковины, гладкие стены пещеры мягко мерцали, сверху, как оплывший воск, спускались сталактиты.
Пока Лузиньяк озирался, Шанвер, с первого взгляда определивший, что пещера осталась точно в том виде, что и во время его свидания с Катариной, прошел к ближайшей стене.
— Где Лелю? — шепотом спросил Дионис.
— Где-то там, — Арман погладил пальцами розовый минерал, — и, если ты его увидишь, дружище, сделай вид что не замечаешь. Так, давай спокойно поразмыслим, Кати…
— Но… Что вообще происходит.
— Что, что, — Арман сел на пол, скрестил ноги. — Везение в сочетании с бесспорным доказательством предположений некоего сорбира. Да сядь, не мельтеши, мне правда нужно подумать, как Катарина… — Видя, что друг не собирается подчиняться, он вздохнул. — Мы с тобой знаем, что Заотар возведен на месте наибольшей магической активности. Так? А что ее производит?
— Врата, — Лузиньяк присел на корточки, — проходы между мирами.
— Именно. Какие-то врата общеизвестны, какие-то используются магами, опасные для нашего мира — стерегут запирающие печати, но есть еще врата тайные, о которых не знает почти никто. Это, — Шанвер похлопал по полу рядом с собой, — родонитовая запирающая печать.
Дионис поморщился. Сообщил, что конечно благодарен маркизу за то что тот освежил его академические общие знания, но до сих пор остается в неведении о местонахождении королевского фамильяра.
— Это врата в Онихион, — сказал Арман. — Понимаешь? В то, что осталось от демонского прамира, он от нас закрыт, но тянет к себе все, что его по праву. Демонам демоново, людям — человечье. Монд не прятал Урсулу внутри этого минерала, просто бросил ее тело вниз, раньше здесь, —- Шанвер поднял голову к потолку, — было что-то вроде небольшого люка. Монд бросил сюда тело моей девочки, а под родонит ее затянуло уже со временем. То же самое произошло с Лелю, он где-то там.
— Так скоро?
— Он жив и полон магии, Онихион действует на него сильнее, чем на пустую оболочку.
— А что будет, когда его притянет окончательно? — спросил Дионис, но тут же протестующе замахал руками. — Нет, нет, я понял, он сможет достигнуть лишь запирающей печати, дальше ему хода не будет.
Шанвер кивнул:
— И раз ты у нас такой сообразительный, немедленно придумай, как нам найти здесь, — он распростер руки в стороны, — то, что мы ищем. Если Кати ее рассмотрела, то Урсула совсем неглубоко.
— Я мог бы сплести поисковое заклинание, или изменить освещение, ты сам бы это мог, Шанвер, но ты медлишь, — сказал Лузиньяк с грустной серьезностью. — Ты боишься найти Урсулу, оттягиваешь момент. Почему?
И Арман честно ответил:
— Там, наверху, мне казалось, что сердце подскажет мне место. Оно молчит, от этого…
— Ты считаешь себя виновным в ее смерти?
— Да.
— Ты не виноват, это треклятый Монд и тысячу раз проклятые ментальные заклинания.
— Это я.
Арман никогда еще не был таким беззащитным, таким открытым перед другим человеком, он видел себя со стороны — заплаканного грязного оборванца, как будто не было этого десятка лет в Заотаре, как будто он не вырос, не стал сильным и грозным. Но стыда он не ощущал, только какую-то детскую робость, когда поднял глаза на друга.
Дионис посмотрел с хитрым прищуром, а потом рявкнул во всю глотку:
— Встать, безупречный Шанвер! Сердце нараспашку и вперед! — и добавил едва слышно: — Твое благородное сердце…
Арман поднялся, уверенно шагнул к противоположной стене, прижался лицом к гладкому прохладному минералу. Вот она, его драгоценная девочка, его Урсула.
— Твой малыш тебя нашел, — пробормотал он и изо всех сил стукнул кулаком мерцающую преграду.
Родонит пошел трещинами.
Прода от 18.02.2022, 09:03
Глава 17. Во сне и наяву
Ах, какой это был замечательный сон, полный осеннего яркого солнца, запаха зрелых яблок, уютного шуршания опадающих с деревьев листвы.
Я дома, в Анси, сам город еще скрывается за поросшими лесом холмами, но до меня доносится звон храмовых колоколов. Воскресенье, дневная служба в храме Святого Партолона. Я иду туда? Наверное. Нет, скорее всего, не в храм, а… Точно, в лавчонку, вот у меня и корзинка, и…
— Опомнись, Кати, какие покупки в воскресенье? — удивляется месье Ловкач, оказываясь рядом со мной на дороге.
— Но корзина… Ах, простите, учитель, это клетка.
— Клетка? — месье Ловкач подслеповато щурится. —Какая точная метафора.
— Простите?
— Что я говорил тебе о свободе, Кати?
Учитель спрашивает строго, как на уроке, мое сердцебиение даже слегка ускоряется, так всегда бывает, когда требуется быстро и четко сформулировать ответ. Я набираю полную грудь воздуха:
— Свобода безусловна, она — дар небес, и каждый имеет право пользоваться ею, как только начинает пользоваться разумом…
Дыхания не хватает, месье Ловкач шагает по дороге так быстро, что я едва за ним поспеваю, золоченая клетка колотится о бедра и колени.
— Свобода не в том, чтоб делать то, что хочешь, а в том, чтоб не исполнять то, чего не хочешь…— бормотала я, постукивая клеткой о корпус, справа, слева, справа…
А руки-то, вот они… Тогда чем…? Святой Партолон!
— Да уж, с фантазией у тебя не очень, — пожилой учитель чешет золоченый нимб над головой священным посохом, вздыхает, поправляет складки парчового плаща, шевелит пальцами босых ног, торчащими из сандалий, молодеет лет на двадцать и подмигивает, как мальчишка-сорванец: — Узри великолепие святого покровителя, неразумная дщерь!
Какое там зрелище подготовил собеседник, узнать не удается, я отвлекаюсь на другое, скосив глаза, рассматриваю, чем именно околачиваю себя со всех сторон. Осенняя пастораль рассыпается на осколки, в желтом, оранжевом, золотом, красном цветовороте серые молнии прочерчивает голый крысиный хвост.
Я проснулась, немедленно очутившись, где мне и положено было находиться — в магической академии Лавандера, Анси пропал, а вот хвост остался при мне, то есть, при нас с Гонзой.
— Почему ты притворялся моим домашним учителем? — спросила я строго. — Почему мы в твоем теле? И куда, Балор тебя подери, ты направляешься?
